Читать книгу "Сахарная империя. Интересы короны"

Глава 5

Меня разбудил настойчивый стук. Я приподнялась на локте, щурясь от света, что уже вовсю хозяйничал в щелях между шторами, и попыталась понять, который час – судя по широкой полосе солнца, успевшей добраться до середины половицы, было никак не меньше восьми.

– Миледи, – негромко проговорила Джейн из-за двери, – завтрак будет подан через полчаса. Вы просили разбудить.

– Да, иду.

Шаги за дверью стихли. Я ещё с минуту лежала, глядя в потолок, потом всё же встала, подошла к окну и одним рывком одёрнула штору. Утренний свет хлынул в комнату, тёплый и пыльный, пропитанный запахом нагретого дерева и летней сухостью, которая скапливается в спальнях за ночь. Сад за стеклом жил своей невозмутимой жизнью: трава ещё блестела от росы, старая акация замерла в полной неподвижности, и только где-то в кустах шиповника возился дрозд. Никаких похорон, никаких кузенов с их гладкими речами – только солнце, сад и птица, занятая своим делом.

Я постояла минуту, глядя на этот покой, потом отвернулась и подошла к столику для умывания. Вылила в таз воду из кувшина; Джейн оставила его с вечера, за ночь вода успела остыть, и её прикосновение к лицу вышло неожиданно бодрящим.

У зеркала я задержалась чуть дольше обычного. Две бессонные ночи давали о себе знать: тени под глазами, заострившиеся скулы, а кожа приобрела серовато-бледный оттенок, который в романах называют «благородной бледностью», а в жизни означает просто усталость. Поморщившись, я отошла в сторону.

Дорожное платье из тёмно-синего сукна лежало готовым на кресле – Джейн расстаралась, даже пуговицы начистила до блеска. Одеваясь, я думала о Генри Сандерсе. Лакей Колина не стал бы лгать, полагаю, он был не в том положении. А значит, Генри был у кузена за день до его гибели и солгал мне у коронера без малейшей запинки. Зачем? Зачем вступать в права на разорённое наследство? Только ради титула? Но он обосновался в Америке... или же намерен остаться здесь? Вопросы множились с каждой застегнутой пуговицей, а ответы ускользали.

Бросив последний взгляд на своё отражение, я осталась довольна: строгое платье сидело безупречно, а бледность и заострившиеся черты лица довершали образ горюющей вдовы так убедительно, что ни у кого не возникло бы лишних вопросов.

Подхватив дорожную накидку, я вышла в коридор. Мэри уже стояла у своей двери, тоже в дорожном платье, с накидкой, перекинутой через руку, и небольшим саквояжем у ног. При моём появлении она вскинула голову и тотчас приметила что-то в моём лице.

– Дик вернулся, – сказала я прежде, чем она успела открыть рот. – Ночью, через заднюю дверь.

Мэри не ответила, лишь шумно, со свистом выдохнула, словно у нее из груди выбили весь воздух. Она рывком подхватила саквояж и, забыв о приличиях, первой бросилась вниз по лестнице. Я поспешила за ней, слыша, как гулко отдается в пустом коридоре стук ее каблуков.

У самой двери каморки она внезапно притормозила, пропуская меня вперед – то ли из остатков привычки, то ли от внезапного страха перед тем, что увидит внутри. Дверь была приоткрыта. Дик сидел на кровати, привалившись спиной к стене и безучастно изучая трещину на потолке. При нашем появлении он дернулся, пытаясь принять подобающий вид, но тут же побледнел и скривился от боли в боку.

– Не вставай, – велела я, отрезая всякую попытку к церемониям.

Только тогда Мэри переступила порог. Саквояж с глухим стуком выпал из её ослабевших пальцев прямо на пол. Она замерла, глядя на Дика – на его заплывший глаз, на багровую скулу, – и её губы медленно сжались в тонкую линию.

– Посмотрите-ка на него, – проговорила она наконец, и голос её звенел от гнева, за которым едва скрывалось облегчение. – Герой... вернулся-таки.

Она шагнула к кровати, бесцеремонно схватила его за подбородок и повернула его голову к свету. Дик попытался отстраниться, но куда там – Мэри держала крепко.

– И где же это выдают такие медали, Дик Дорс? – она почти прошипела это ему в лицо. – В какой канаве ты нашёл этот кулак? Ты о миледи подумал?

– Споткнулся, – прохрипел Дик, не меняя каменного выражения лица, хотя в глазах у него на мгновение промелькнуло нечто похожее на растерянность перед этим напором.

– Споткнулся, – повторила она, и в этом слове было столько яда, что хватило бы на целую аптеку. – Ну разумеется. Весь Лондон ходит прямо, и только Дик Дорс…

– Мэри, – осадила я её.

Та умолкла, но продолжала сверлить Дика взглядом, в котором ярость мешалась с такой отчаянной, болезненной заботой, что воздух в тесной каморке, казалось, наэлектризовался. Дик отвел глаза, непривычно смущенный, и потянулся здоровой рукой к краю одеяла, словно пытаясь прикрыться от её гнева.

– Как бок? – спросила я, подходя ближе.

– Терпимо, миледи. – Он помолчал, косясь на Мэри, которая всё ещё тяжело дышала рядом. – Жжёт только. Будто каленым железом приложили.

– Будет жечь ещё дня три. Повязку сам не трогай, сменю, когда вернёмся. – Я взяла со стола пустую кружку: нужно будет велеть Грант приготовить ещё настоя. – Сразу после завтрака мы выезжаем в Кент на похороны виконта, но задерживаться там я не намерена. Два дня – это крайний срок. А ты поправляйся.

Дик молча кивнул, провожая нас взглядом, в котором сквозила непривычная для него покорность.

Мы вышли из каморки. В узком коридоре, ведущем к столовой, было прохладно, и этот сквозняк помог окончательно стряхнуть ночное оцепенение. Мэри шла следом, на ходу остервенело оправляя манжеты и пытаясь вернуть лицу подобающее спокойствие, хотя её пальцы всё ещё заметно дрожали.

В малой столовой миссис Грант уже завершала последние приготовления. На белой скатерти теснилось всё, что полагалось к обычному утреннему столу в приличном доме: под плотной льняной салфеткой лежали горячие яйца, рядом на оловянном блюде розовела холодная ветчина, нарезанная почти прозрачными ломтями. Миссис Грант выставила масло в фарфоровой маслёнке, свежий хлеб с хрустящей коркой и небольшую баночку смородинового желе.

Я налила чай себе, затем Мэри. Придвинула блюдо с ветчиной и взяла свежий номер «Морнинг Пост», лежавший поверх стопки утренней почты. Нужное отыскалось на третьей полосе. Коротко, в три скупые строчки, без всякого заголовка – заметка примостилась в самом низу, зажатая между объявлением о продаже жеребца и анонсом новой пьесы в Ковент-Гардене.

«По делу о кончине виконта С. на Керзон-стрит произведено дознание. Смерть признана несчастным случаем, леди С. освобождена».

– Что пишут, миледи? – осведомилась Мэри, сосредоточенно намазывая хлеб маслом.

– Пишут, что я на свободе. – Я перелистнула страницу назад. – Когда меня арестовывали, они не поскупились на целый столбец на первой полосе. С подробностями расписали и бракоразводный процесс, и Ньюгейт, и даже фасон платья, в котором меня вывели из дома. – Я отложила газету.– Лондон всегда умел расставлять акценты.

Мэри сочувственно поджала губы:

– Несправедливо это, миледи.

– Зато предсказуемо, – ответила я и взялась за яйцо. – Сплетни и дурные вести всегда занимают первую полосу. Оправдание же ютится на третьей, между лошадьми и театром.

Мэри сдержанно хмыкнула в ответ, и некоторое время мы ели в тишине, прерываемой лишь перезвоном серебряных ложек о фарфор. За окном окончательно проснулась Кинг-стрит: послышался перестук копыт одинокого всадника, кто-то звонко окликнул соседа через дорогу, а пронзительный детский голос что-то потребовал, не заботясь о приличиях. День разгорался, обещая быть душным и пыльным.

Закончив с завтраком, я поднялась в кабинет. Нужно было оставить распоряжения, прежде чем уехать. Я достала два чистых листа и быстро набросала текст. Первая записка предназначалась мисс Эббот: я извещала её о своем отъезде на два дня и просила в случае любых затруднений немедленно посылать к Финчу, а на самой пивоварне сохранять прежний порядок, не допуская внутрь посторонних. Вторая предназначалась самому Финчу: те же сроки, та же просьба присматривать за делами и краткое напутствие по Саутуорку – не подписывать никаких новых обязательств до моего возвращения.

Запечатав оба конверта горячим сургучом, я позвала Томаса. Его рыжая макушка возникла в дверях мгновенно, будто он дежурил на ковре в коридоре.

– Доставь это сегодня до полудня, – я протянула ему бумаги. – Сначала на Найтрайдер-стрит, затем сразу в Саутуорк.

– Будет исполнено, миледи! – Мальчишка сгрёб пакеты, лихо дернул картузом и исчез так же стремительно, как и появился.

Когда мы с Мэри вышли на крыльцо, карета уже ждала у парадного. Охрана, нанятая Диком несколько дней назад, была на своих местах. У дверцы замер Норт – с ним мне приходилось видеться чаще, и его невозмутимость всегда действовала успокаивающе. Миллер же, широкоплечий малый с тяжёлым взглядом, обычно сопровождал Мэри в её поездках, был ещё более немногословен, чем его товарищ, и сейчас лишь коротко коснулся полей шляпы. С этими людьми, привыкшими замечать малейшее движение в толпе, дорога до Кента казалась значительно безопаснее.

Мы сели в карету. Экипаж мягко качнулся, когда мы заняли свои места, дверца захлопнулась, и после короткого окрика Норта карета дернулась и покатилась по булыжникам.

За окном потянулся утренний Лондон. Кинг-стрит в этот час жила своей скрытой, будничной жизнью, которую редко видели господа: трубочист с лицом, серым от сажи, и лестницей на плече уже заканчивал обход, а к черному входу соседнего дома водовоз подкатил свою тележку, выкрикивая цену за ведро. На повороте к Пэлл-Мэлл нас на мгновение зажала толчея – разносчики газет и торговцы снедью сновали между экипажами, перекрикивая друг друга в надежде на случайный шиллинг. Мы сделали несколько остановок по пути на юг, прежде чем Норт придержал лошадей у лавки тканей «Харрис и сын».

Лавка только открылась, молодой помощник в безупречно чистом переднике ещё снимал тяжелые деревянные щиты с окон, за которыми в утреннем свете золотился и переливался выставленный товар. Внутри царил прохладный сумрак, пропитанный запахом новой шерсти, дорогого красителя и воска, которым натирали прилавки.

Я выбирала не торопясь, придирчиво ощупывая каждый дюйм ткани. Отрез плотной шерсти цвета старой бронзы, теплой и добротной; из такой выйдет и отличное зимнее платье, и накидка. Второй отрез – практичная шерсть в мелкую елочку, серо-зеленая, как вереск в тумане. И напоследок я указала на рулон мягкого шелка цвета топленого молока, который скромно лежал в стороне. Помощник поначалу даже не предложил его нам, очевидно, приняв нас за дам весьма умеренных аппетитов.

Мэри смотрела на шелк молча, едва дыша.

– Это же... это на выход платье, миледи, – наконец пробормотала она, опасливо коснувшись ткани самым кончиком пальца, будто боялась оставить след.

– Именно так, – подтвердила я, кивнув лавочнику, чтобы тот отмерял нужную длину.

Шелк оказался недешев – двенадцать шиллингов за ярд, шерсть ушла по два. Мэри при объявлении суммы заметно вздрогнула и принялась что-то судорожно пересчитывать в уме, глядя на то, как я выкладываю монеты на прилавок. Для нее это были не просто фунты и шиллинги, а целое состояние, воплощенное в гладкой, струящейся ткани.

– Упакуйте это как следует, – распорядилась я. – Нам предстоит долгий путь.

Помощник лавочника, чей тон моментально стал предельно почтительным, принялся ловко сворачивать отрезы в плотную бумагу, перевязывая их бечевкой.

У шляпочницы на Оксфорд-стрит мы задержались дольше, чем я рассчитывала. Мадам Пети – невысокая, стремительная, с булавками в кармане передника и острым взглядом опытного военачальника – немедленно взяла инициативу в свои руки. Поскольку мы искали вещь для женщины в летах, мадам Пети заставила Мэри примерять чепец за чепцом, оценивая, как та или иная отделка будет смотреться на лице более зрелом.

В итоге остановились на статной соломенной шляпке с высокой тульей и широкими полями. К ней мадам Пети подобрала ленты: простую белую и три ярда голубого шелка – для повседневных выходов, и пару ярдов вишневого – для церковной службы или больших праздников.

Мэри смотрела на коробку, которую бережно упаковывала помощница мадам Пети, будто в ней лежала корона королевы Шарлотты. А, выйдя на улицу, обернулась ко мне, и я на мгновение испугалась – сейчас расплачется, но она лишь шумно выдохнула.

– Миледи… это всё слишком щедро.

– Возможно, – ответила я, поправляя накидку. – Однако твоя мать заслуживает достойного подарка. Идем, осталась последняя мелочь.

Парфюмерная лавка Пиера на Стрэнде была узкой и полутемной, заставленной флаконами так плотно, что пройти между прилавками можно было, только повернувшись боком. Воздух здесь был настолько густым от ароматов, что с непривычки слегка закружилась голова. Хозяин – маленький, юркий, с пышными бакенбардами и манерами оперного тенора – принялся выставлять перед нами образцы, рассыпаясь в комплиментах на ломаном английском.

Я выбрала для матери Мэри небольшой флакон лавандовой воды, пахнущей просто и свежо, без той приторной сладости, которая так ценится в душных гостиных Мейфэра. Покупка обошлась в три шиллинга шесть пенсов, вполне прилично для небольшого знака внимания.

Завершив покупки и чувствуя странное облегчение от этой короткой суеты, мы вернулись к карете. Я забралась в уже душное нутро экипажа; Мэри устроилась напротив, бережно прижимая к груди свёртки, словно в её руках было нечто хрупкое и бесценное. Она молчала, и хотя изо всех сил старалась сохранять подобающую случаю невозмутимость, её глаза подозрительно блестели.

Наконец, Норт тронул лошадей, и карета, тяжело качнувшись, двинулась в путь. Мы пересекли Вестминстерский мост, под которым Темза отливала свинцом, и Лондон за окном начал стремительно терять свой лоск. Изысканный блеск Бонд-стрит остался позади, уступив место рабочим окраинам Саутуорка. У будки сборщика пошлины карета замедлила ход; Норт, не слезая с козел, перебросил монетку смотрителю в поношенном красном жилете, и тяжелая цепь со скрежетом опустилась, открывая нам путь на Дуврский тракт. Городской гул постепенно затихал за спиной, сменяясь мерным перестуком копыт.

Дорога вилась через Дептфорд и Блэкхит. Поначалу за окном тянулись бесконечные, серые от пыли предместья, где кирпичные стены конюшен и верфей перемежались огородами, но вскоре застройка стала редеть, пейзаж переменился, по обе стороны тракта встали вековые дубы и вязы, а небо над головой сделалось ощутимо шире и светлее. Мэри, всё ещё не выпуская свёртки из рук, жадно смотрела в окно на проплывающие мимо луга. Её радостное нетерпение было почти осязаемым: она то и дело поправляла выбившийся локон, приглаживала платье и покусывала губы, явно представляя, как обнимет мать.

Я же, напротив, с каждой милей чувствовала себя странно. По мере того как карета углублялась в Кент, во мне просыпались отголоски чужого детства, яркие, как вспышки света. Катрин видела эти холмы совсем другими. В её памяти они не были просто «пейзажем за окном» – это были места, где она пряталась от гувернантки в высокой траве, где собирала дикую малину, пачкая пальцы и подол светлого платья, и где впервые, замирая от восторга, слушала чтение стихов в тени старого вяза. Всего три года назад она уезжала отсюда, считая Морган-холл тесной клеткой, не подозревая, что семейная жизнь в Роксбери-холле окажется куда страшнее. Теперь я возвращалась в её прошлое, и это раздвоение отзывалось в груди тупой, тягучей болью...

Путь по тракту занял больше четырех часов. Карету ощутимо трясло на выбоинах, но ход оставался ровным, и я незаметно для себя задремала. Сон был чутким, поверхностным: сквозь полудрёму я слышала цокот подков, поскрипывание кожаных ремней и тихий, осторожный шорох упаковочной бумаги.

Когда Норт свернул с тракта на узкий просёлок, карету снова подбросило. Дорога здесь была разбита колеями от весенних дождей и плотно обсажена старыми вязами. Мэри, успевшая прикорнуть у меня на плече, вздрогнула и открыла глаза, мгновенно выпрямляясь и вглядываясь в просветы между деревьями.

Катрин знала этот поворот. В её памяти он навсегда остался связан с чувством, когда до дома остаётся всего миля: именно здесь она когда-то приказывала кучеру прибавить ходу, возвращаясь с прогулок.

Ворота Морган-холла были распахнуты настежь, тяжелые створки с теми же коваными петлями, что надсадно скрипели на ветру ещё в пору детства Катрин. Карета въехала на подъездную аллею, и старые вязы по обе стороны сомкнулись над нами живым сводом. Солнечные блики искрами рассыпались по гравию, то вспыхивая, то угасая в густой пахучей тени, пока экипаж пробирался к дому.

Дом открылся сразу и целиком, без лишнего жеманства парадных фасадов. Два этажа из обветренного красного кирпича, белые рамы и крыльцо о шести ступенях. Чугунные перила с левой стороны вновь тронула рыжина – вечная ржавчина, которую счищали каждую осень и которая неизменно возвращалась к весне. Плотный плющ укрыл торцевую стену до самой кровли и уже перехлестнул через водосточную трубу. На подоконнике второго этажа теснились горшки с геранью, ярко-алой и пышной, вовсю наслаждавшейся июньским теплом. Морган-холл выглядел именно так, как выглядят дома, в которых живут постоянно, а не держат для редких визитов: немного усталым, чуть неприбранным, но лишенным всякой показной небрежности.

Справа тянулся сад, отделенный от аллеи невысокой каменной оградой. В кладке по-прежнему не хватало одного камня – он выпал ещё при отце, и с тех пор никто так и не удосужился вернуть его на место. За оградой яблони стояли в густой, сочной зелени, усыпанные мелкими, ещё жесткими завязями будущих плодов. Вдоль дорожек теснились кусты смородины, где среди изумрудных листьев уже висели плотные, налитые гроздья ягод – они были ещё совсем зелеными и твердыми, но уже обещали обильный урожай в следующем месяце, а в самом дальнем углу сада белела оранжерея.

Я велела Норту остановить карету у садовых ворот и вышла, оставив Мэри в легком недоумении. Оранжерея была новой – рамы поблескивали свежим стеклом, ещё не успевшим покрыться первой пылью, а раствор между кирпичами цоколя резал глаз своей белизной. Я прошла вдоль стеклянной стены, касаясь ладонью рам. Внутри на полках теснились ящики с рассадой, а в углу под рогожей угадывались мешки с чем-то, припасенным для посадок. Хорошая постройка, если только Эдвард догадается устроить правильный обогрев; в противном случае первое же серьезное похолодание погубит всё это хрупкое великолепие задолго до февраля.

Мэри, оставшаяся у кареты, осторожно кашлянула, указывая на дом. Там, на крыльце, уже появилась фигура хозяина.

Эдвард стоял на верхнем марше ступеней в жилете поверх сорочки, без сюртука, с видом человека, которого бесцеремонно оторвали от чего-то важного. Шум кареты, замершей на полпути к дому, явно сбил его с толку. Он щурился, пытаясь разглядеть сквозь блики солнца, кто это решил прогуляться по его саду, прежде чем засвидетельствовать почтение.

Я двинулась к нему, стараясь идти ровно. Когда я вышла из тени вязов на открытое пространство перед крыльцом, Эдвард, наконец, узнал меня. Он быстро сошел с крыльца, на ходу оправляя шейный платок, словно это могло вернуть ему подобающий вид джентльмена.

– Катрин? Господи помилуй, сестра... Мать не знала, что ты приедешь.

– Никто не знал, Эдвард. Я не успела написать, прости, что врываюсь без предупреждения.

– До нас дошли слухи... – он понизил голос, – говорят, в Англию из Америки прибыл кузен Колина. Генри Сандерс. Это правда, Кэти? Он действительно намерен заявить права на наследство?

– Это правда, Эдвард. Генри уже здесь, он взял на себя организацию похорон и перевозку тела в семейный склеп. Мы встретились у коронера.

Брат нахмурился, переваривая информацию. Его взгляд скользнул за мою спину, где у кареты замерли Норт и Миллер. Вид суровых парней заставил Эдварда плотнее сжать губы, но он тут же спохватился, заметив Мэри.

– Прости, я совсем забыл о приличиях. Позволь представить тебе Мэри, – я мягко привлекла её внимание. – Теперь она моя компаньонка.

Брат мельком взглянул на Мэри. На его лице отразилось минутное замешательство – он, конечно, узнал в ней бывшую горничную, но мой тон и то, как она держалась и была одета, не допускали возражений.

– Разумеется, – кивнул он. – Идем в дом. Агнес будет рада тебя видеть. Мы как раз заканчивали с первым блюдом.

Агнес встретила нас в холле. Она была небольшая, круглолицая, с двумя детьми, выглядывающими из-за её юбок. Маленькая Эмили смотрела на мой траурный наряд во все глаза, а мальчик прятался за мать, выглядывая лишь одним глазом.

– Кэти! Бедная ты моя! – Агнес обняла меня, окутав ароматом лаванды. – Вы как раз вовремя, гусь только что подан. Эмили, милая, поклонись тёте и веди брата наверх к няне.

Когда Агнес обернулась к Мэри, намереваясь по привычке распорядиться насчет её размещения в людской, я мягко перехватила её взгляд:

– Агнес, дорогая, познакомься с Мэри. Она моя компаньонка. Я бы хотела, чтобы она разделила с нами обед.

В воздухе на мгновение повисла пауза – едва уловимая, как заминка перед прыжком. Агнес моргнула, переводя взгляд с меня, на Мэри, которая стояла рядом со мной с тихим достоинством. Безупречное воспитание Агнес и понимание того, что виконтесса Сандерс, не станет шутить, взяли верх.

– Конечно, Катрин. Мы будем рады. Поставьте ещё один прибор, – распорядилась она, обращаясь к лакею, после чего взглядом хозяйки, оценив слой серой пыли на моей накидке, воскликнула. – Ох, посмотрите на себя! Дорога через Блэкхит всегда была наказанием. Эдвард, распорядись насчет багажа.

Она подхватила меня под локоть, не забыв коротким, но вежливым кивком пригласить Мэри следовать за нами.

– Идемте скорее. Воду уже несут. Вам нужно смыть эту дорожную пыль, прежде чем мы сядем за стол. Гусь подождет лишние четверть часа...

Мы поднялись по широкой лестнице. Скрип ступеней под ногами отозвался в моей голове странным эхом: Катрин знала каждую выщербину на этих перилах. Агнес провела нас в восточное крыло.

– Твоя старая комната занята под детскую, Кэти, так что я приготовила для тебя гостевую – ту, что с видом на старый вяз. Мэри, ваша комната соседняя, через гардеробную. Располагайтесь.

Пока она говорила, двое лакеев, следовавших за нами от самого входа, внесли наши саквояжи в комнаты. Агнес ещё раз заботливо коснулась моего плеча и направилась обратно к лестнице.

В коридоре на мгновение воцарилась привычная домашняя суета: горничная проскользнула мимо с тяжелым кувшином, откуда-то снизу донесся приглушенный смех Эмили и строгий голос няни. Но вот шаги слуг затихли, Мэри скрылась в своих покоях, чтобы привести себя в порядок, и тяжелая дубовая дверь моей комнаты закрылась, я осталась одна.

Комната была светлой, пропитанной тем самым запахом, который запомнился Катрин – смесью сухих трав и старого дерева. На столе уже ждал глубокий фарфоровый таз и дымящаяся вода в кувшине. Я невольно отметила, что на тазу появилась едва заметная щербинка у края, которой раньше не было, а портьеры сменили на новые, более плотные, но всё остальное стояло на своих местах, застыв в неизменности провинциального уюта.

Подойдя к окну, я на мгновение замерла. Отсюда сад виделся иначе: те же упорядоченные дорожки, тот же старый вяз, бросающий густую тень на гравий. Тишина здесь была почти осязаемой, её лишь изредка нарушало далекое ржание лошади у конюшен. Это был дом – чужой для меня, но до боли родной для этого тела, которое само знало, на какой высоте находится оконная щеколда и как прохладен на ощупь подоконник. Пальцы коснулись дерева прежде, чем я успела об этом подумать.

Оторвавшись от созерцания сада, я вернулась к столу. Ощущение горячей воды, когда я погрузила в неё руки, было почти блаженным после долгого пути. Я зачерпнула полную пригоршню и плеснула в лицо, смывая въевшуюся пыль, затем снова, чувствуя, как вместе с ней уходит и напряжение последних часов. Тщательно вымыв лицо и шею, я потянулась к лежавшему рядом полотенцу, неторопливо промокнув влагу. У зеркала я лишь мельком поправила выбившийся локон и пригладила складки платья, возвращая себе подобающий вид. Глубоко вдохнув, я вышла в коридор и постучала в соседнюю дверь.

– Пойдем, Мэри, – сказала я. – Нас ждут.

Когда мы спустились, в столовой всё уже было готово. Эдвард ждал нас, успев сменить жилет на легкий домашний сюртук. Стол сиял чистотой, серебро поблескивало в лучах полуденного солнца, и только теперь, когда дорожная суета осталась за порогом, Агнес официально пригласила нас занять места.

За столом она старалась поддерживать подобие светской беседы, хотя по её глазам было видно, что она сгорает от желания узнать подробности.

– Тебе нужно набраться сил, Катрин. Кентский воздух – это лучшее лекарство после... всех этих столичных треволнений, – мягко заметила она, разливая суп. – Как прошел ваш путь?

– Путь был долгим, Агнес, – ответила я, – но я рада, что он закончился здесь. Ваша оранжерея выглядит замечательно, Эдвард.

Брат, сидевший во главе стола, преломил хлеб. Он смотрел на меня поверх бокала, и я видела, что за его гостеприимством скрывается сотня вопросов о смерти Колина, о наследнике из Нового Света.

– Мы обсудим всё позже, Катрин, – веско произнес он. – Сначала пообедаем. В Морган-холле гостям полагается сначала набраться сил, а уж потом предаваться семейным советам.

Я кивнула, принимая правила игры. Эдвард первым взял нож, подавая сигнал к началу, и столовая наполнилась мерными, успокаивающими звуками: негромко звенело серебро о фарфор, слуги бесшумно разливали вино, а в открытое окно залетал ленивый гул шмеля. На мгновение Лондон с его Ньюгейтом, магистратами и американскими кузенами отступил куда-то далеко, уступив место привычной, чуть тяжеловесной опеке родного дома.