Читать книгу "Сахарная империя. Интересы короны"

Глава 7

Утро выдалось серым и влажным. В Кенте после душной ночи туман всегда поднимается неохотно, застревая в кронах вязов тяжелой серой ватой.

Завтрак в Морган-холле подали в половине восьмого. Агнес распорядилась об этом накануне, поэтому стол собрали быстро, без лишней суеты: холодный окорок, вчерашний хлеб, крутые яйца в полотняной салфетке и кофе. Здесь его варили иначе, чем Бриггс в Лондоне – зерна нещадно пережаривали, а сам напиток разбавляли доброй порцией поджаренного ячменя, отчего он приобретал густой хлебный дух и оставлял на языке горькое, пыльное послевкусие.

Эдвард ел молча, не отрываясь от бумаг, принесенных управляющим час назад. Мэри сидела напротив, нарезая ветчину тонкими, почти прозрачными ломтиками. Я смотрела в окно, где садовник неторопливо правил гравий на подъездной аллее, и думала о том, что сегодня мне предстоит стоять у гроба человека, который три года был мужем Катрин и пыталась нащупать в себе хоть какое-то подобие скорби, но ничего не находила, кроме глухого облегчения.

Когда пришло время выходить, Мэри подала мне вуаль. Тонкая черная сетка легла на лицо, мгновенно превратив яркое утро в сумеречный день. Это было удобно, за ней никто не мог разглядеть ни моих глаз, ни отсутствия слез.

Эдвард предложил ехать в его карете. Она была под стать утру: добротная, темная, пахнущая внутри старой кожей и пылью. Мы тронулись, и Морган-холл медленно поплыл назад, растворяясь в тумане.

Две мили пролетели незаметно, и вскоре за очередным поворотом, на самом гребне холма, показалась церковь Святого Петра. Приземистая, нормандской кладки, с квадратной башней, она выглядела как часть самого холма, вросшая в землю за сотни лет. Погост вокруг неё зарос высокой травой, в которой серые надгробные плиты тонули по самые буквы, словно стараясь окончательно скрыть имена тех, кто под ними лежал. Карета остановилась у самых ворот, и в воцарившейся тишине скрип тормозов прозвучал неожиданно резко.

У ограды уже теснились экипажи: вороные в черных попонах, громоздкий катафалк с гербом Сандерсов и несколько наемных карет, чья потрепанная позолота плохо сочеталась с торжественностью момента. Людей собралось больше, чем того требовали приличия – Лондон и Кент прислали своих соглядатаев. Сквайры в тесных сюртуках, управляющие, пара-тройка кредиторов Колина, явившихся, вероятно, убедиться, что должник действительно не встанет. У входа замерли нанятые плакальщики. Ветер лениво шевелил длинный креп на их шляпах и полы черных плащей, но сами они стояли неподвижно, сжимая в руках обмотанные трауром жезлы и смотрели в землю, демонстрируя безупречную скорбь, которая стоит ровно пять шиллингов в час.

Мать я увидела сразу.

Миссис Морган стояла в окружении дам, чьи лица выражали ту степень сочувствия, которая граничит с наслаждением от чужой беды. Платок она держала у губ – не слишком высоко, чтобы не скрывать глаз, и не слишком низко, чтобы жест не терял трагизма. Заметив наш экипаж, она замерла. Лицо её дрогнуло, последовал короткий, выверенный вскрик, и маменька начала оседать на руки соседок.

– Катрин! – донеслось до меня, едва я ступила на гравий. – О, несчастное дитя! Моё сердце разрывается, видя тебя в этом горестном облачении… Овдоветь в столь нежные годы!

Я подошла и взяла её за руки. Ладони у маменьки были сухими и цепкими, вовсе не как у человека, готового лишиться чувств.

– Успокойтесь, маменька.

– Как я могу! – она всхлипнула, мельком проверяя, достаточно ли близко стоят Партриджи. – Видеть свою плоть и кровь в столь страшных обстоятельствах… О, этот безжалостный рок!

– Мать, довольно, – голос Эдварда прозвучал сухо и веско.

Этого короткого окрика хватило, чтобы маменька мгновенно обрела равновесие. Она выпрямилась, поправила чепец и, опершись на сына, позволила отвести себя к скамьям под старыми вязами. Там она заняла подобающее место в центре группы соболезнующих, перейдя от стенаний к тихому, статусному горю, которое куда больше шло к её новому платью.

Пока Эдвард устраивал мать на скамье, ко мне подошел полковник Тэтчер. Тот самый, о чьих странностях матушка писала с таким упоением, нынче выглядел на диво собранным. Старый военный мундир, вычищенный до блеска, сидел на нем как панцирь, а выцветшие глаза смотрели остро и прямо.

– Леди Сандерс, – он коротко, по-солдатски кивнул, коснувшись полей шляпы. – Примите почтение. Скверное дело, когда уходят молодыми…

– Благодарю вас, полковник, – ответила я. – Ваше присутствие здесь много значит для семьи.

– Хм, – он неопределенно хмыкнул, перехватывая трость. – Присматривайте за тылами, миледи. В Лондоне сейчас дуют нехорошие ветры. Если понадобится старый солдат, который не задает лишних вопросов, вы знаете, где меня искать.

Он отступил, уступая место леди Баркли. Она плыла по гравию, словно фрегат под полными парусами, в облаке черного крепа и аромате тяжелых, душных духов. Её лицо, затянутое в тонкую вуаль, напоминало застывшую маску из слоновой кости.

– Дорогая Катрин, – произнесла она, и её низкий и тягучий голос, заставил маменьку на скамье вздрогнуть и немедленно выпрямиться. – Мы все глубоко потрясены. Такая внезапная кончина... и в столь... деликатный момент вашего бракоразводного процесса.

Она коснулась моей руки кончиками пальцев в тонкой лайковой перчатке.

– Вы очень внимательны, леди Баркли, – я выдержала её взгляд, не моргнув.

– Слухи – это сорняки, – продолжала она, понизив голос до доверительного шепота, который, впрочем, прекрасно долетал до первых рядов скамей. – Говорят, ваш американский родственник уже распоряжается в Роксбери-холле. Мистер... Генри, кажется? Мужчины из колоний бывают столь стремительны в делах наследства. Вы уже имели удовольствие составить о нем мнение?

– Мистер Сандерс исполняет свой долг перед семьей, – ответила я максимально обтекаемо. – Как и все мы сегодня.

Леди Баркли едва заметно сузила глаза, явно неудовлетворенная моей уклончивостью. Она открыла было рот, чтобы задать следующий вопрос, наверняка о Ньюгейте или Бентли, но в этот момент двери церкви со скрипом распахнулись.

Викарий уже стоял на пороге, его черная сутана казалась темным провалом на фоне светлеющего неба. Он поднял молитвенник, давая знак.

– Кажется, нас приглашают войти, – произнесла я, слегка склонив голову.

Леди Баркли поджала губы, но правила игры не позволяли ей продолжать расспросы у самого входа в дом Божий. Она величественно кивнула и, шурша тяжелыми юбками, двинулась к дверям. За ней потянулись остальные, и тихий шепот толпы мгновенно сменился гулким эхом шагов по каменным плитам нефа…

Внутри пахло старым воском, сырым камнем и полевыми цветами, чье свежее благоухание казалось здесь почти неуместным. Свет пробивался сквозь узкие витражи косыми цветными полосами. Синие, красные и желтые пятна лежали на полу, не смешиваясь между собой, словно даже солнце в этом приходе соблюдало строгую иерархию. Скамьи заполнялись быстро и с особой, выверенной тишиной, какая бывает лишь на похоронах, когда каждый боится скрипнуть половицей раньше соседа.

Гроб на катафалке перед алтарем выглядел массивным. Тройной, как и полагалось виконту: красное дерево, свинец, дуб. Серебряные накладки тускло поблескивали в свете высоких свечей, воск с которых стекал в поддоны с мерным, едва слышным стуком.

Я подошла к краю.

Колин лежал в темном сюртуке, сцепив пальцы на груди. Смерть стерла с его лица вечную надменную гримасу, оставив лишь правильные, красивые и совершенно пустые черты. Он казался манекеном, на который надели его имя и титул. Я смотрела на него ровно столько, сколько требовал протокол, убеждаясь в главном: он действительно мертв, и вернулась на своё место.

Служба тянулась бесконечно. Викарий читал положенные тексты, хор пел положенные псалмы, а маменька всхлипывала в платок с безупречными интервалами. Я сидела, глядя в спину Эдварду, и думала о том, насколько публичным делом является смерть в этом веке. Никакого частного горя – только регламент, свидетели и обязательная рассадка по старшинству.

Когда эхо последнего «Аминь» затихло под сводами, ко мне потянулась вереница соболезнующих. Рукопожатия были либо слишком вялыми, либо излишне крепкими. Управляющий соседним поместьем ограничился коротким поклоном, лондонский приятель Колина выдавил дежурную фразу о «невосполнимой утрате», уже поглядывая на часы. Я принимала эти знаки внимания как неизбежную пошлину, пока поток людей не вынес нас обратно на паперть.

Там, в тени портала, меня догнал Генри Сандерс.

– Леди Сандерс, – он негромко окликнул меня, вынуждая замедлить шаг. – Полагаю, сейчас самый подходящий момент обсудить практические стороны. Ваша вдовья доля – вопрос решенный. Я намерен обеспечить её в полном объеме. Достойно.

Я остановилась и посмотрела на него. Из-за вуали его лицо казалось ещё более непроницаемым.

– Мистер Сандерс, поместье обременено долгами, которые превышают его стоимость. Выделить вдовью долю при подобных обстоятельствах – это весьма расточительно.

– Это моя забота, – его губ коснулась улыбка, которую я начинала опасаться. – Всё будет улажено. Вам не о чем беспокоиться.

Он произнес это с такой уверенностью, будто долги Колина были для него не катастрофой, а мелкой бухгалтерской ошибкой, которую он уже исправил в уме.

– Вы планируете вскоре вернуться в Америку?

– Не в ближайшее время. Здесь слишком много дел, требующих личного присутствия. – Он чуть прищурился на свет. – К слову, перед отъездом в Кент я встретился в Лондоне с лордом Бентли. Мы достигли соглашения относительно земель Лонг-Эйкр. Я намерен вернуть их семье и погасить все обязательства Колина в полном объеме.

– Это... верный путь к восстановлению положения рода Роксбери, – произнесла я, слегка изменив тон.

За этим щедрым жестом я видела безупречно разыгранный дебют. Погашение долгов Колина было идеальным входным билетом: явившийся из колоний кузен, который первым делом закрывает позорные счета покойного виконта и возвращает утраченные владения, станет «своим» в Уайтхолле быстрее любого наследника по прямой линии.

Его истинные цели оставались для меня загадкой, но цена вложения была очевидна. Статус английского виконта и законное место в Палате лордов – бесценный ресурс для лоббирования любых торговых интересов… или шпионажа? Тень Ричарда Форда всё ещё стояла за моей спиной, добавляя вопросам веса, а догадкам – опасной отчетливости.

– Это единственный путь, – тихий голос Генри прервал мои мысли. – Если хочешь, чтобы тебя слушали, сначала нужно сделать так, чтобы тебе не могли ничего предъявить.

– Понимаю, – я коротко кивнула, принимая его прямоту. – Безупречность – это самая дорогая броня в Лондоне. Желаю вам успеха в её приобретении, мистер Сандерс.

Мы раскланялись. Процессия уже тронулась в сторону дальнего края погоста, к разверстому зеву семейного склепа. Генри пошёл следом, я же повернулась и пошла к карете Морганов.

На погребении я решила не присутствовать. Обязательства перед живыми были исполнены, а мертвым моя компания уже не могла ни повредить, ни помочь.

Обратно ехали вчетвером. Маменька заняла почетное место у окна, первым делом расправив юбки так, словно ей не хватало пространства целой кареты. Её голос – чуть надтреснутый, но всё ещё неутомимый – принялся заполнять тишину, вытесняя дорожные звуки. Это был ровный, усыпляющий поток слов; со временем он начинал звучать почти успокоительно, как монотонный стук дождя по кожаной крыше экипажа.

Она говорила, не глядя на нас, а лишь изредка поправляя набалдашником зонтика складку на колене Мэри. Сначала досталось викарию: человек он, безусловно, достойный, но служба вышла непростительно короткой. Маменька припомнила отца Келли, который в своё время умел растянуть прощание на два часа, вкладывая в каждое «упокой» столько чувства, что к концу проповеди рыдали даже конюхи у входа.

Затем она переключилась на миссис Партридж. Маменька с ювелирной точностью разобрала убогость её шляпки, заметив, что черные ленты на ней явно знавали лучшие времена и были перелицованы как минимум дважды. Досталось и сестрам Гилл – маменька нашла их сочувствие «излишне суетливым», а аромат нафталина, исходивший от их мантилий, – оскорбительным для столь торжественного собрания. Даже миссис Фробишер, чьё новое богатство обычно заставляло соседей помалкивать, была упомянута вскользь как «особа, путающая количество кружев с качеством воспитания».

При каждом повороте кареты маменька едва заметно покачивалась, не теряя ни ритма речи, ни безупречной осанки. В этом движении было нечто механическое, доведенное до автоматизма десятилетиями светских сражений. Наконец, выдержав паузу и дождавшись, пока колесо угодит в очередную выбоину, она переложила платок из одной руки в другую и перешла к главному.

– Генри Сандерс… – она задумчиво прижала платок к губам. – Странный молодой человек. Говорит по-английски без малейшего акцента, что похвально для колониста, и держится очень прямо, почти как военный. Хотя на военного он всё же не похож – слишком много в нем какого-то… беспокойства.

Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.

– Катрин, дорогая, я много размышляла над твоим положением. Потеря мужа – это испытание, каким бы этот муж ни был. И мой долг как матери – быть рядом с тобой в эти трудные дни. Я полагаю, мне следует поехать с тобой в Лондон.

Я медленно повернула голову. Воздух в карете, пропитанный ароматом маменькиных духов и запахом сырой шерсти от наших платьев, вдруг стал удивительно тесным.

– Маменька, это совершенно излишне. В Лондоне сейчас много суеты, которая вам не придется по нраву.

– Ты так говоришь, потому что не хочешь меня обременять, – она покачала головой с той снисходительной нежностью, которая всегда предвещала захват территории. – Но я прошла через это, Катрин. Я знаю, как холодны стены дома, когда из него выносят хозяина. Тебе нужна рядом женщина, которая поддержит, которая...

– Лидия писала, – негромко произнес Эдвард.

В карете стало тихо. Слышно было только, как скрипят рессоры и хлюпает грязь под колесами. Маменька повернулась к сыну с выражением человека, которого прервали на самой важной ноте.

– Что? – переспросила она.

– Лидия писала из Нортумберленда, – повторил брат, не поворачивая головы от окна. – Жалуется, что слуги не слушаются, хозяйство идёт из рук вон плохо. Мистер Грантэм совершенно не понимает, как ей помочь, а там суровый климат, она не привыкла. – Он наконец перевел взгляд на мать. – Думаю, вы там нужнее, маменька. Долг перед беспомощной дочерью превыше лондонских визитов.

Маменька открыла рот, закрыла, снова открыла и принялась вертеть платок с удвоенной скоростью. Она понимала, что её только что очень ловко отрезали от лондонской жизни, и не знала, как возразить, не признав при этом, что общество графини Уэстморленд ей дороже, чем спасение Лидии.

– Ну... Лидия, конечно... – пробормотала она наконец, сдаваясь под натиском сына. – Бедная девочка, она всегда была такой неприспособленной. Но Катрин...

– Катрин справится, – отрезал Эдвард тем же ровным голосом. – Она уже доказала это.

Я посмотрела на брата. Он по-прежнему созерцал мелькающие за стеклом кентские поля с невозмутимым спокойствием, которое отличает людей, твердо убежденных в собственной правоте. Когда-то он написал письмо судье, называя меня невменяемой, и сделал это не из личной неприязни, а подчиняясь заведенному порядку вещей. В мире, где замужняя женщина всегда априори виновата перед мужем, его поступок был лишь следованием букве времени.

Это была не жестокость – это была эпоха. И сейчас он руководствовался тем же принципом: поступал так, как велел ему долг главы семьи и здравый смысл. В этой его предсказуемости и прямолинейности, лишенной мелкой злобы, я неожиданно для себя нашла нечто, заслуживающее уважения.

Маменька тем временем ещё некоторое время беззвучно терзала платок, но вскоре смирилась. Она переключилась на описание нортумберлендских туманов, которые, по её глубокому убеждению, были варварскими и губительными для её хрупкого здоровья, но раз долг перед Лидией зовет – она принесет себя в жертву.

К Морган-холлу подъехали, когда напольные часы в холле гулко пробивали два. Маменька немедленно объявила, что ей необходим покой перед обедом, и удалилась. Эдвард ушел к управляющему. В доме воцарилась густая дневная тишина, в которой каждый скрип половицы кажется значительным.

Я перехватила Мэри в коридоре, когда она снимала накидку.

– Возьми карету и Миллера. Поезжай в Рочестер, к дому доктора Морриса. Передай эту записку его экономке, пусть отправит с ближайшей почтой в Бат.

– Да, миледи.

Мэри коротко кивнула, спрятала письмо в складках платья и исчезла за дверью. Я же поднялась в свою комнату, смыла дорожную пыль, гадая, как скоро мое известие настигнет доктора в Бате.

Однако мои расчеты оказались неверны. Доктор Моррис прибыл в Морган-холл уже в половине четвёртого. Как выяснилось, он уже вернулся из поездки, и Мэри застала его дома в Рочестере.

Когда Агнес ввела его в гостиную, он на мгновение замер на пороге, поправляя выбившийся из-под жилета край шейного платка. Его взгляд был профессионально быстрым – врачи за секунду оценивают осанку, цвет лица и твердость походки. Заметив, как уверенно я стою, он едва заметно улыбнулся.

– Леди Сандерс. Рад видеть, что вы в добром здравии. И, как я погляжу, более не нуждаетесь в моей старой спутнице.

– Да, вашими стараниями, – я указала на кресло. – Присаживайтесь, доктор. Ваша трость ждет вас в моем доме на Кинг-стрит в целости и сохранности. Я не рискнула везти её, полагая, что вы всё ещё в Бате.

Моррис опустился в кресло и едва заметно кивнул.

– Я рад, что она сослужила вам службу, – произнес он негромко. – Но, догадываюсь, вы пригласили меня не только ради новостей о моем имуществе.

– Доктор, у меня есть к вам предложение, – я села напротив, переходя к делу. – Мое производство в Лондоне растет. На пивоварне в Саутуорке и в новой солодовне работают десятки людей, и скоро их будут сотни. Там есть огонь, пар и острые ножи. Несчастные случаи – это вопрос времени. Мне нужен врач. Не тот, кто наносит визиты по праздникам, а тот, кто будет лечить рабочих с тем же тщанием, с каким вы ставили на ноги меня.

Моррис слушал молча, задумчиво разглядывая узор на ковре у своих ног.

– Я предлагаю вам перебраться в Лондон. В доме на Кинг-стрит найдется достаточно светлых комнат, чтобы вы могли с удобством обустроить свои покои и аптекарскую. Ваша же основная практика будет сосредоточена непосредственно при деле: я выделю помещение под приемную в одном из производственных зданий в Саутуорке. Жалованье будет соответствовать вашему опыту. Думаю, Лондон предоставит куда более широкие возможности для вашей практики, чем лечение подагры у местных сквайров.

В гостиной стало тихо. Снаружи доносилось ритмичное звяканье садовых ножниц. Доктор Моррис поднял на меня взгляд, и в нем не было сомнений.

– Леди Сандерс, само Провидение привело вас сегодня в Кент. Управляющий Роксбери подтвердил, что воля покойного виконта оставлена без изменений. Лорд Сандерс распорядился о моем выселении ещё за две недели до своей кончины. Я надеялся, что новый владелец проявит снисхождение, но мистер Сандерс не счел нужным менять это решение и продлевать мою аренду. Я выставлен на улицу, и практики у меня более нет.