Читать книгу "Сахарная империя. Цена перемен"

– Графиня Хавершем. Большая честь для нас. Мэтью Болтон к вашим услугам – младший, прошу заметить, поскольку отец мой ныне нездоров и делами почти не занимается. А это мой компаньон, мистер Джеймс Уатт.

Второй поклонился сдержаннее. Он был сухощав, с удлиненным, умным лицом и внимательным, чуть прищуренным взглядом, в котором не было и тени болтоновского радушия, – взгляд человека, который сперва подсчитывает в уме выгоду, а лишь затем улыбается, да и то не всегда. Я тотчас поняла, что договариваться придется с Болтоном, а вот опасаться стоит Уатта.

– Джентльмены, – я наклонила голову. – Благодарю, что приняли нас без предупреждения. Это мистер Сэмюэл Радд, мой инженер.

Уатт перевел взгляд на Радда, и строгое выражение его лица чуть смягчилось.

– Радд? Не вы ли устанавливали насосную машину на ткацкой фабрике Хоргрейва под Болтоном? Лет шесть тому назад?

– Я, – буркнул Радд. – Только не паровую машину, а водяное колесо с передачей. Владельцы пожалели денег на пар, а воды в реке летом не хватало. Я предупреждал их.

– И предупреждали совершенно верно, – кивнул Уатт, и между двумя механиками мгновенно установилось то профессиональное понимание, на которое я так надеялась. – Прошу вас, садитесь.

Мы заняли места. Болтон сам придвинул мне кресло, Уатт же остался стоять у окна, спиной к гудящему цеху, и я кожей чувствовала, как внимательно он меня изучает.

– Итак, – Болтон сел напротив, потирая ладони, – чем может служить мануфактура Сохо графине Хавершем? Признаюсь, леди к нам не заглядывают.

– Мне нужна паровая машина, мистер Болтон, – сказала я прямо. – И подъемная, и приводная. Я восстанавливаю судоходный канал в Норфолке и разворачиваю при нем производство; мне необходимо поднимать воду и приводить в движение вальцы. Мне необходима машина средней мощности, вашей лучшей работы. И нужна она мне, – я выдержала паузу, – к началу осени. К сентябрю, самое позднее к октябрю.

Болтон и Уатт переглянулись. Это был короткий, почти неуловимый обмен взглядами, но я успела прочесть его до конца: Болтон-коммерсант мгновенно оценил выгоду заказа, Уатт-инженер прикинул сроки и помрачнел.

– К осени, – повторил Болтон, и улыбка его сделалась чуть натянутой. – Графиня, мы приняли бы ваш заказ с величайшим удовольствием. Машины средней мощности составляют основу нашего производства. Но что касается сроков

– Что касается сроков – это решительно невозможно, – закончил за него Уатт ровным голосом, отходя от окна. – Графиня, я объясню вам причины, и прошу не считать это простой отговоркой. В настоящий момент у нас в работе одиннадцать машин. Это заказы, принятые год и полтора назад. Я не могу нарушить обязательства перед джентльменом, который ждет свою машину полтора года и уже внес залог, ради контракта, предложенного нам сегодня утром. Это первое.

– А второе?

– Второе гораздо важнее. – Он приблизился к столу и теперь говорил, обращаясь не столько ко мне, сколько к Радду. – Подобный механизм нельзя построить наспех. Цилиндр отливают в Коулбрукдейле по нашим точным моделям, и эта отливка занимает недели. Затем его доставляют к нам для чистовой расточки на станке – это требует еще нескольких недель, поскольку расточить внутреннюю поверхность цилиндра так, чтобы поршень двигался без малейшего зазора, – дело тонкое, не терпящее торопливости. Котел клепают вручную. Балансир, маховик, клапаны – все подгоняется строго по месту. А когда машина собрана и испытана здесь, у нас, её снова разбирают, везут к заказчику и монтируют на каменном фундаменте, который должен осесть и выстоять. Все это время при ней безотлучно находятся наши мастера. – Он развел руками. – От подписания бумаг до первого оборота маховика проходит год. В лучшем случае – десять месяцев, если все пойдет гладко, а гладко не бывает никогда. К вашему октябрю, графиня, я не сумею дать вам ничего, кроме пачки чертежей.

Я молчала. За окном конторы мерно вздыхал цех, под ногами едва заметно дрожали половицы, и я чувствовала, как внутри у меня разливается досада. Но Уатт говорил разумно – каждое его слово весило фунт, и Радд рядом со мной согласно и хмуро кивал, подтверждая каждую техническую деталь.

И все же я не привыкла отступать после первого отказа.

– Джентльмены, – сказала я, – я сознаю, что у вас существует очередность и что клиенты, ожидающие свои машины с прошлого года, имеют передо мной все права. Но позвольте говорить откровенно, как принято между деловыми людьми. Я готова щедро заплатить за срочность. Не торгуясь. Я внесу полную стоимость вперед и доплачу сверх вашей обычной цены столько, сколько вы назначите за то, чтобы мой заказ пошел в работу немедленно. К тому же я не из тех заказчиков, что совершают покупку лишь однажды: за мной стоит Норфолк, канал и развивающееся производство. За этой машиной неизбежно последуют другие. Подумайте об этом не как о разовом капризе знатной дамы, а как о начале долгого и выгодного сотрудничества.

Я смотрела на Болтона, зная, что это предложение должно отозваться в нем, и не ошиблась. Он заколебался. Я видела, как на его румяном лице коммерческий расчет борется с врожденной порядочностью. Полная предоплата, наценка, перспектива постоянных заказов – все это было прекрасной музыкой для управляющего крупным заводом.

– Джеймс, – проговорил он, оборачиваясь к компаньону, – а если положим, изменить порядок и переставить вперед заказ мистера Фентимана? Он ведь все равно задерживает подготовку фундамента и

– Деньги тут ни при чем, Мэтью, – оборвал его Уатт, и в его голосе не прозвучало ни тени сомнения. – Графиня, вы делаете нам честное предложение, и я отвечу вам столь же прямо. Дело не в очереди и не в цене. Будь вы хоть казначеем королевства, я физически не сумею отлить цилиндр быстрее, чем это возможно, и не расточу его на станке в ущерб точности. Деньги способны поторопить людей, графиня, но они не властны над железом. Железу требуется свое время, и тот, кто пытается обмануть технологию, получает машину, которая взрывается на ходу и калечит рабочих. – Он коротко, без улыбки, взглянул на моего спутника. – Ваш инженер подтвердит мои слова. Он не из тех, кто станет устанавливать негодный механизм ради спешки.

– Не из тех, – глухо отозвался Радд, уставившись в пол. – Это правда, миледи. Гнать такую машину к сроку – верная смерть людям.

– Хорошо, – произнесла я, и оба они, кажется, удивились тому, насколько спокойно прозвучал мой голос. – Я принимаю ваши доводы, мистер Уатт. Спорить с законами механики я не стану, здесь я вам не соперница. – Я помолчала. – Но машина мне все равно необходима. Внесите меня в вашу книгу заказов на общих основаниях. Полный залог переведет мой поверенный, мистер Финч. Я заказываю приводную и подъемную машину теперь же, чтобы к будущей осени она была доставлена в Норфолк.

Уатт посмотрел на меня совершенно иначе. Снисходительная настороженность, с какой он поначалу встретил светскую даму, явившуюся требовать невозможного, бесследно исчезла. В его взгляде появилось сосредоточенное, оценивающее выражение, с каким он, должно быть, изучал удачно выполненный чертеж.

– Вот это, графиня, слова делового человека, – произнес он. – Любая иная на вашем месте захлопнула бы дверь и отправилась заказывать сомнительную поделку у первого попавшегося медника, готового наобещать горы к лету. Машину к будущей осени я вам поставлю, и поставлю отличную, раз уж мы договорились обо всем заранее.

– Мы договорились, – подтвердила я.

Болтон, обрадованный тем, что сделка все же состоялась, заметно оживился и принялся раскладывать на столе ведомости и листы с расчетами. Следующий час прошел за обсуждением вопросов, понятных мне куда меньше, чем Радду, который в эти минуты совершенно преобразился. Они с Уаттом склонились над чертежами, заспорили о мощности, числе ходов поршня, конструкции котла и давлении пара. Я отступила в сторону, предоставив инженерам возможность прийти к согласию, ибо в этой сфере мои таланты были бесполезны, зато мой мастер оказался на вес золота.

К пяти часам обсуждение чертежей было закончено: машина средней мощности, поставка к осени будущего, тысяча восемьсот третьего года, с установкой мастерами Сохо на готовый фундамент. Цену джентльмены назвали изрядную, но я и не ждала иной от Болтона и Уатта, чье имя само по себе стоило половины этой суммы. Я обещала прислать мистера Финча с задатком и контрактом, после чего поднялась, собираясь откланяться.

– Графиня, – сказал на прощание Уатт, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на любопытство. – Позвольте задать один вопрос. Канал, мельница, подъем воды – это мне ясно. Но приводные вальцы под такую мощность – это серьезный расчет. Что именно вы намерены ими давить?

– Льняное и рапсовое семя, мистер Уатт. В Норфолке его сеют в избытке, а перерабатывать негде. – Я выдержала его прищуренный взгляд не моргнув. – Согласитесь, дело весьма прозаическое.

– Прозаическое, – повторил он, и я так и не поняла, поверил он мне или нет. – Что ж. К будущей осени масло у вас потечет рекой.

Мы вышли во двор. Я остановилась у кареты, глядя на дымящую трубу, и ощутила, как наваливается усталость вместе с раздражением: я ехала за паром, а увожу лишь обещание на будущий год и нерешенную заботу на нынешнюю осень. Урожай с пробного поля будет собран уже в октябре, и перерабатывать его придется на чем-то, а пара у меня не будет.

– Стало быть, осенью мы остаемся без привода, – проговорила я скорее себе, чем Радду, пока он помогал мне подняться в экипаж. – Котлы будут готовы, пресс Брамы доставят, формы отольют, а крутить вальцы и качать воду нечем. Не вручную же вращать эти махины.

Радд поднялся следом, расположился на сиденье напротив и некоторое время молчал, задумчиво глядя в окно на удаляющийся силуэт мануфактуры и вдруг коротко и досадливо хмыкнул.

– Похоже, мы перемудрили, миледи, прошу прощения, – сказал он. – Этот хваленый бирмингемский пар совсем затуманил нам головы. Мы тащились в такую даль, совершенно позабыв о том, что имеем дома.

– Вы о чем, мистер Радд?

– О воде! – Он повернулся ко мне. – Вы ведь пускаете канал к лету. У вас на канале стоит старая мельница Гудвина, на Стоук-милл, с водяным колесом. И на вашем шлюзе есть перепад уровня воды добрых пять футов. А где есть перепад и проток, там колесо справится не хуже любой машины. Мы поставим водяное колесо у шлюза или договоримся с Гудвином об использовании его мощностей, бросим передаточный вал, и оно покрутит и вальцы, и насос для подъема воды, для первого запуска этого будет достаточно.

Я смотрела на него и чувствовала, как горечь внутри меня тает, уступая место облегчению. Ну конечно. Колесо. Самое старое, простое и надежное средство, чтобы заставить воду работать вместо себя.

– Водяное колесо, – повторила я медленно. – Мистер Радд, но ведь не далее как час назад вы сами говорили мистеру Уатту, что на ткацкой фабрике колесо летом вставало из-за нехватки воды. Почему же теперь вы предлагаете его мне?

– Так то ткацкая фабрика, миледи, ей нужно работать круглый год без остановки, – отозвался он с готовностью. – А у нас производство сезонное. Осенью и зимой, по большой воде, когда канал полон. – Он ткнул пальцем в воображаемый чертеж на своих коленях. – На первый год – колесо. На второй, когда прибудет машина Уатта, пустим пар для большого завода, а колесо оставим в помощь, на канале оно лишним не будет. Вот и все решение. И обойдется это в ничтожную долю от того, что запросил Бирмингем.

– В ничтожную долю, – эхом отозвалась я, искренне добавив. – Мистер Радд, вы стоите всей мануфактуры Сохо.

– Раз они отказали – пришлось искать дорогу, – проворчал он, но я видела, что похвала была ему приятна.

Глава 16

– С благополучным прибытием, миледи. – Фентон принял мой редингот и, не дожидаясь расспросов, доложил: – Обязан сообщить: три дня назад с миссис Хавершем случилось несчастье. Спускаясь с сыном по парадной лестнице, она лишилась чувств и упала. По счастью, всё обошлось: до подножия оставалось не более двух ступеней. Мастер Эдмунд не пострадал вовсе, миссис Хавершем отделалась легкими ушибами. Доктор Моррис осмотрел обоих незамедлительно.

У меня перехватило дыхание за те несколько секунд, что длился этот доклад. Она решилась выйти, и у неё не достало сил даже на лестницу.

– Как граф?

– Его сиятельство в добром здравии, миледи. Поднялся рано и уехал к сквайру Дакру – какие-то дела касательно весенних работ. К ужину обещал вернуться.

– А где доктор Моррис?

– На кухне, миледи. Младшая помощница кухарки обожгла руку о противень, и доктор пожелал заняться ею сам. – В голосе Фентона проскользнуло сдержанное одобрение: врач, который лечит судомоек, изрядно вырос в его глазах.

– Хорошо. Я приведу себя в порядок с дороги. Велите подать лёгкий обед в малую столовую для меня и для доктора, если он ещё не обедал. И передайте ему, что я жду его там.

У себя в комнате, пока Джейн помогала мне сменить дорожное платье и приводила в порядок волосы, я выслушала остальные новости – те, что не входят в доклад дворецкого, но без которых не понять, чем жил дом.

– Мальчик всё такой же дикий, миледи, – рассказывала Джейн, орудуя щёткой. – Милорд его третьего дня звал на конюшню, а тот спрятался от него и молчит. Так и не пошёл. Милорд после того был мрачнее тучи, за обедом отчитал лакея ни за что.

– А падение? Расскажи, как это случилось.

– Да как, миледи Миссис Хавершем, видать, надумала пройтись – мальчик извёлся сидеть при ней взаперти, скучно ему, дитя ведь. Вот она и решилась, повела его вниз, погулять по галерее. А на лестнице ноги и подвели. Хорошо, она за перила успела схватиться, а то бы – Джейн прижала руку к груди. – Она, когда падала, мальчика за собой потянула – за руку ведь держала. Обошлось, миледи, честное слово, обошлось: две ступеньки всего оставалось. Он даже не заплакал сперва, а вот как мать поднять не смогли сразу, тут уж в голос.

– Кто их нашёл?

– Джем услыхал, он в холле был. Позвал людей, доктор тут же прибежал. Миссис Хавершем в постель отнесли, доктор при ней до ночи сидел.

Я поблагодарила её, велела подать мне теплую накидку и спустилась в малую столовую, где меня уже ждал Моррис.

За обедом он рассказал мне всё без утайки, как повелось между нами.

– Падение само по себе обошлось, миледи, – ушибы, ничего худого. Тревогу внушает то, что оно случилось. Она поднялась и пошла, поскольку почувствовала прилив сил, – наперстянка подарила ей несколько хороших дней, и она приняла их за выздоровление. Но её сердце больше не прощает подобных усилий. Лестница в два пролета, и оно отказало ей прямо на ступенях. – Он покачал головой. – Я виню себя: следовало предупредить её строже. Пациенты её склада всегда переоценивают временное облегчение.

– Что теперь?

– Теперь – строжайший постельный режим, и надолго. После этого случая ей заметно хуже: приступы участились, по ночам она почти не спит, полусидя в подушках – лежать она не может вовсе. Я увеличил дозу капель до предела, за который не перешагну: наперстянка – средство, которое лечит каплей, а убивает ложкой. – Он посмотрел на меня прямо. – Буду откровенен, миледи, поскольку вы не из тех, кого нужно щадить. Запас её сил куда меньше, чем я полагал до вашего отъезда. Речь идет уже не о месяцах.

Я отставила чашку. Аппетит, и без того слабый после дороги, пропал вовсе.

– Она знает?

– Она умная женщина, миледи...

После обеда я поднялась в южное крыло. Берит полулежала на высоко взбитых подушках, и при виде её я поняла, что имел в виду Моррис: за десять дней она истаяла так, будто прошёл год.

– Миледи. Вы вернулись. – Она попыталась приподняться; я жестом остановила её и села рядом.

– Лежите. Я слышала, вы тут без меня танцевали на лестницах.

Тень улыбки тронула её губы.

– Один раз. И, боюсь, последний: доктор Моррис прочёл мне проповедь, какой я не слышала и в церкви Простите меня. Я перепугала весь дом и Эдмунда.

– Эдмунд, насколько мне докладывали, выказал похвальную твердость духа.

Мальчик был тут же – он сидел в глубоком кресле у окна, подобрав ноги и обхватив колени. Он поглядывал на меня исподлобья, сердито сощурившись, – и до того походил в эту минуту на Артура, что я едва не рассмеялась: та же складка у бровей, тот же взгляд, каким граф обычно встречал неугодных ему гостей.

Я не стала заговаривать с ним – слишком рано. Вместо этого я повернулась к Берит и завела разговор о самых простых вещах: каково ей спится, хорош ли бульон, не дует ли от окна. Затем, незаметно, мы перешли к воспоминаниям о Филадельфии.

– Расскажите мне про ваш прежний дом. Я слышала, за океаном строят из дерева и красят стены в белый – это правда?

– Так и есть, миледи. – Она заметно оживилась. – Наш дом стоял на Второй улице: белый, с зелеными ставнями и тяжелым медным молотком у двери. Чарльз нарочно выписал этот молоток из Англии – утверждал, что без хорошей английской меди дом не выглядит респектабельным Первые годы мы жили на широкую ногу. Он снимал целый этаж, держал собственный выезд, по четвергам у нас обедали его знакомые из порта и торговой конторы. У меня служили две девушки-ирландки, Кэти и Мойра, и приходящая кухарка.

– И вы, полагаю, прекрасно справились бы и без их помощи.

– Справлялась бы. – Она чуть усмехнулась. – Я выросла в доме, где хозяйка сама считала бельё, миледи, у нас в Дании иначе не водится. Чарльза это сердило. Он говорил: ты жена джентльмена, должна держать стол, как держат жёны компаньонов. Я держала. Только серебро всё равно пересчитывала сама, тайком от него, – Кэти была добрая девушка, но считала, что у богатых не убудет.

– А после?

– После девушек стало не на что содержать. – Она произнесла это ровно, без жалобы, как говорят о перемене погоды. – Сперва пришлось рассчитать Мойру, затем кухарку, а под конец и Кэти. Последние два года я вела все хозяйство одна. Впрочем, оно и к лучшему вышло: когда руки постоянно заняты делом, остается меньше времени на невеселые мысли. – Она перевела дыхание; долгие речи давались ей с видимым трудом, но она упрямо договорила: – Знаете, что странно, миледи? По дому на Второй улице я не тоскую. А вот по рынку скучаю. У нас на Маркет-стрит был крытый рынок, длинный, на целый квартал, – зимой туда свозили устриц бочками, и мясник по фамилии Хоб всегда придерживал для меня мозговые кости на бульон Глупо, верно?

– Ничуть не глупо, – возразила я. – Мясник, который проявляет к вам подобное внимание, стоит десятка графских замков. Я владею мясным делом в Саутуорке и цену хорошему мастеру знаю.

Во время беседы я достала из кармана платья записную книжку и вырвала чистый листок. Пальцы вспомнили прежние движения сами: точный сгиб вдоль, углы к середине, еще раз углы, и длинные крылья. Где-то бесконечно далеко отсюда, в прошлой жизни, меня учил этому дед – на кухне, складывая тетрадные листочки. Наши бумажные самолетики летали через всю комнату и неизменно опускались то на высокий буфет, то на кухонный стол, то в корзину с пряжей, а бабушка ворчала, что от нас двоих одно разорение и перевод бумаги.

Я разгладила последний шов ногтем, примерилась и пустила самолетик через комнату. Он прочертил плавную дугу, качнулся в воздухе и мягко задел подлокотник кресла, в котором сидел Эдмунд, после чего упал на ковер у самых его ног. Мальчик вздрогнул и уставился на него во все глаза. Я же, как ни в чем не бывало, вернулась к прерванному разговору.

– Кстати, чуть было не забыла, – обратилась я к Берит. – На псарне на прошлой неделе родились щенки. Пятеро, и один из них с приметной белой звездочкой на лбу. Граф Хавершем, насколько мне известно, намеревался подарить его юному Эдмунду. Но после рассудил, что щенок со звездочкой может мальчику и не приглянуться, а в столь серьезном деле выбор должен делать джентльмен. Так что пусть последнее слово остается за Эдмундом – как только он пожелает лично посетить псарню.

Краем глаза я видела, как мальчик медленно, бочком, сполз с кресла. Поднял самолётик. Повертел в руках, заглянул под крылья – искал, должно быть, чем оно летает, – и покосился на меня с новым выражением: настороженность в нём боролась с интересом, и интерес одолевал.

Берит же смотрела на меня с такой глубокой благодарностью, что мне сделалось неловко.

– Миледи, – начала она тихо. – Я давно хотела сказать вам о Чарльзе. О его делах. Есть вещи, которые вам следовало бы узнать

Дверь отворилась. На пороге стоял Фентон.

– Прошу простить, миледи. Его сиятельство вернулись от сквайра Дакра и осведомляются о вас.

Берит умолкла и бессильно опустила голову на подушки, словно этот долгий разговор отнял у неё последние силы. Я поднялась и коснулась её руки.

– Отдыхайте. Мы непременно продолжим позже

Граф ждал меня в кабинете – он всё ещё был в дорожном сюртуке, продрогший, но в отменном расположении духа; визит к Дакру, судя по легкому румянцу, не обошелся без бокала хорошего портвейна.

– А, наш фельдмаршал. Наконец-то. – Он указал мне на кресло напротив. – Дакр шлет вам свой нижайший поклон и горит желанием обсудить перевозки. Прослышал, что вы намерены доставлять кирпич по каналу, и теперь подсчитывает, во что ему обойдется транспортировка зерна. Я заверил его, что вы проявите великодушие и не станете обременять соседа чрезмерными расходами.

– Разумеется, я буду к нему снисходительна, – согласилась я, занимая место. – Как прошла ваша поездка, Артур?

– Куда приятнее, чем мои домашние дела, – проворчал он, и по тому, как стремительно померкло его довольство, я поняла, что мы вернулись к заботе, которая тяготила его все эти дни. – Мальчик так и не пожелал пойти со мной на конюшню, Катрин. Я поднялся к нему в южное крыло, а он забился за кресло и смотрел на меня оттуда, точно дикий зверек. Я стоял посреди комнаты в самом нелепом положении, со шляпой в руках, и уговаривал четырехлетнего ребенка, словно упрямого кредитора. Неслыханная вещь.

– И вы уступили.

– А что мне оставалось – уводить его силой? – Он сердито ударил тростью в ковер. – Должно быть, это выглядело бы на редкость достойно.

– Пригласите его снова, Артур.

– Чтобы он опять спрятался от меня?

– Не спрячется. – Я выдержала его недоверчивый взгляд. – Этого не случится, поверьте моему слову. И вот ещё что: когда вы отправитесь на конюшню, непременно зайдите вместе с ним на псарню. Ребенку в чужом доме необходим привязанный к нему друг, Артур. Взрослые для него пока слишком велики и внушают лишь страх.

Граф долго и пристально смотрел на меня, сощурив глаза, после чего коротко хмыкнул.

– Вы задумали какую-то хитрость, я вижу это по вашему лицу.

– Я всегда руководствуюсь расчетом, Артур.

– Псарня, – повторил он, взвешивая это предложение. – Что ж Том как раз упоминал, что у старой суки отличный выводок. – Он вдруг отвел взгляд и усмехнулся с мимолетным, почти смущенным видом. – Забавно. Мне и самому пришла в голову эта мысль еще на прошлой неделе. Но я побоялся, что выйдет не лучше, чем с теми оловянными солдатиками.

– И вы были совершенно правы, – ответила я. – Навязанный друг не принесет радости. Но если вы позволите ему выбрать самому... Для джентльмена четырех лет чрезвычайно важно, чтобы его воля уважалась.

– Для джентльмена четырех лет, – с видимым удовольствием повторил граф. – Хорошо. Пусть будет так, завтра же. – Он откинулся на спинку кресла, и суровые складки на его лице разгладились. – Ну а теперь поведайте мне о вашем Бирмингеме. Что сказали жрецы паровой машины? Приняли вас в свой храм или потребовали жертвоприношений?

Я подробно описала нашу поездку – мануфактуру Сохо, непрекращающийся гул, от которого содрогаются стены, молодых Болтона и Уатта и их полуторагодовую очередь. Граф слушал с явным наслаждением, время от времени отпуская язвительные замечания, а при упоминании водяного колеса одобрительно закивал:

– Вот это по-норфолкски. Пар требует затрат, а вода по-прежнему не стоит нам ни единого шиллинга. Дакр, к слову, придерживается тех же старинных взглядов: его дед молол зерно водой, его отец поступал так же, да и сам он – граф слегка зевнул. – Впрочем, он непременно изложит вам свои соображения лично, и это займет не менее полутора часов. Ступайте, Катрин, вам необходимо отдохнуть после дороги. Увидимся за ужином.

До назначенного часа оставалось еще около двух оборотов стрелки, и я провела это время в своем кабинете, разбирая накопившуюся почту. Десять дней моего отсутствия привели к появлению весьма внушительной стопки корреспонденции. По давней привычке я сортировала письма на три части: дела, счета и частные известия. Последняя папка в этот раз обещала быть наиболее занимательной.

Первым лежало письмо от Шарлотты. Она тепло благодарила за приглашение и извещала, что выедет из Лондона первого марта, если позволят дороги. «Я везу с собой два ящика книг и намерение быть Вам полезной; надеюсь, ни то ни другое не обременит Ваш дом». Я улыбнулась: через неделю в Хавершем-холле прибавится ума и порядка.

Дальше шло послание леди Уилкс. Я налила себе чаю и приступила к чтению с тем чувством, с каким разворачивают свежий номер «Морнинг Пост»: известия у леди Уилкс всегда были составлены по надежному рецепту – одна доля правды на три доли преувеличения.

«спешу уведомить Вас, дорогая графиня, что светский сезон нынче скуден на скандалы, и мы вынуждены довольствоваться самыми жалкими крохами. Мисс Эмили Стэнхоуп, о чьём итальянском учителе я писала Вам осенью, выдана наконец за старого лорда Стоукли – партия, которую её матушка именует блестящей, а весь остальной Лондон – утешительной. Молодая леди Стоукли на первом же балу имела неосторожность уронить веер подле своего итальянца, но мы в гостиных условились считать это чистой случайностью.

Лорд Честерфилд, лишившийся, как Вы помните, своей знаменитой псарни, ныне расстался и с оранжереей; говорят, его ананасы отошли к зажиточному суконщику вместе с главным садовником, и этот выскочка подаёт их теперь на своих обедах с таким видом, будто сам вырастил плоды.

Банкир Голдсмид давал музыкальный вечер, где собралась половина светского Лондона, а вторая половина теперь сокрушается о своем отсутствии. Из достоверного: барон Хартли распродаёт свои медеплавильные бумаги, и распродаёт спешно, поскольку крайне стеснен в средствах, – об этом шепчутся в Сити куда громче, чем пели у Голдсмида. Если Вам, при Ваших норфолкских начинаниях, надобна медь или закладные на неё, теперь самое время проявить твердость характера и заключить выгодную сделку.

Примите же, дорогая графиня, уверения в моей неизменной привязанности. Остаюсь Вашим преданным другом и искренне скучаю без Вашего общества»

Я сделала мысленную заметку касательно Хартли – стеснённые продавцы бывают чрезвычайно полезны, а медь мне вскоре понадобится в количествах, о которых леди Уилкс лучше не знать, – и взялась за следующее письмо, узнав на сургуче оттиск кентской конторы брата.

Эдвард писал так же, как и жил, – ровными, аккуратными строками делового человека, у которого любые чувства проходят по ведомости отдельной статьей, скромной, но неизменно точной.

«Дорогая сестра, – писал он. – Пользуюсь случаем уведомить тебя о домашних новостях нашего семейства, полагая, что и в твоем высоком положении ты не сочтешь за труд узнать, как поживает твоя родня.

Лидия с младенцем вернулась наконец к мужу. Она гостила у матушки без малого три месяца, каковой срок для визита после разрешения от бремени представляется мне чрезмерным, о чём я имел неосторожность заявить вслух и немедленно был объявлен человеком бесчувственным. Полагаю, впрочем, что мистер Хейвуд в своем Рочестере успел за эти месяцы отдохнуть душою, ибо принял жену с сыном с радостью, для столь долгой разлуки почти необычайной. Мальчик здоров и весьма криклив.

Матушка пребывает в добром здравии и расположении духа, которое омрачается лишь размышлениями о неблагодарности детей, – впрочем, сии думы ей скорее приятны, поскольку дают обильную пищу её уму. О тебе она говорит теперь не иначе как «моя дочь графиня», и в Мейдстоне об этом осведомлены абсолютно все, включая почтмейстера.

Что до дел: флотское ведомство продлило со мной контракт на поставку холста, в чём, подозреваю, есть немалая доля влияния твоего имени, а потому считаю справедливым уведомить тебя и принести свою благодарность. Если твоим норфолкским предприятиям потребен добрый холст, парусина или упаковочный товар – ты знаешь, что мои цены для тебя всегда будут куда выгоднее рыночных.

Остаюсь твой любящий брат Эдвард».

Третье письмо было от графини Уэстморленд, и его я прочла дважды – вовсе не из удовольствия.

Внешне оно являло собой само доброжелательство: благосклонные справки о здоровье графа, изысканные комплименты моей энергии, обязательные строки о переменах погоды. Но между строк, как всегда у этой дамы, скрывалось самое важное. Она «почитала долгом истинной дружбы»уведомить меня, что в некоторых лондонских гостиных «повторяют суждения самого дурного тона»касательно моего замужества и моего влияния на графа; что источник этих сплетен «нетрудно угадать среди разочарованной родни Хавершемов»; что моё молчание и долгое отсутствие «дают злым языкам простор, коего они не заслуживают», – и что мне решительно необходимо показаться в свете, дабы «одним лишь появлением развеять то, что только присутствием и уничтожается».

В постскриптуме же – точно вспомнив об этом между делом – графиня выражала надежду, что я «не оставила размышлений»о председательстве в её благотворительном комитете, ибо «место всё ещё ждет ту, чьему характеру оно соразмерно».

Я отложила письмо и некоторое время задумчиво смотрела на угли в камине.

Каждое её слово было правдой и одновременно выверенным ходом в игре. Уолтер, стало быть, перенес войну из Канцлерского суда, где его притязания увязли, в светские гостиные, где так легко увязнуть его противникам. А Уэстморленд одновременно предупреждала меня и вербовала в союзники: приезжайте, покажитесь в свете, а заодно возглавьте мой комитет, и тогда мои гостиные станут вашей крепостью. Любезность и петля в одном послании – ее излюбленный стиль.

Четвёртым лежало письмо Финча, подтверждавшее первую половину моих догадок. Поверенный докладывал: иск мистера Уолтера продвигается со всей возможной медлительностью, его стряпчий испрашивает отсрочку за отсрочкой, из чего следует, что противная сторона намеренно тянет время и копит судебные издержки, «которые её доверитель в скором времени будет не в состоянии оплатить».

«Осмелюсь предположить, миледи, – заключал Финч, – что к Пасхе пыл мистера Хавершема поостынет согласно счетам от его поверенного. Некоторая же словоохотливость мистера Хавершема в лондонских домах, о которой Вы, вероятно, уже осведомлены из иных источников, я склонен рассматривать как признак слабости его позиции».