Текст книги "Золото мертвых. Смута"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zoloto-mertvyh-smuta-80860.jpg)
Автор книги: Юрий Корчевский
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Он нашёл его недалеко от добитого им раненого, подобрал. Пистолет не новый, ржавая сыпь по стволу сверху пошла, но её оттереть можно.
Сунув пистолет за пазуху, Андрей вышел к обозу.
Один из возничих стоял возле убитого.
– Стрела-то насквозь прошла!
– Что хотел, то и получил. Наум, там впереди тати дерево свалили. Оттащить его надо, а то не проедем.
– Уже. Догнал?
– Один ушёл. Искать не стал, моё дело – обоз.
– А я уж в тебе усомнился было, прости. В первый раз вижу, чтобы так лихо!
– Так разбойники. Выучки нет, только что вид страшный.
Андрей поднял с земли дубину.
– Такой и быку башку разбить можно, не только человеку, – покосился на дубину Наум. – Страшно!
– На то и расчёт был – на испуг. Но теперь всё уже позади.
– Ну и славно. Едем! – Купец был рад исходу, повеселел.
Через час они выбрались на проезжий шлях. Он был оживлён: впереди виднелся обоз и далеко позади – тоже. Тут должно быть спокойнее.
Вечером остановились на постоялом дворе. Купец расщедрился, угостил всех обильным ужином, да с пивом. А когда возничие ушли, повинился перед Андреем:
– Прощения у тебя прошу. Сначала я тебя за лентяя принял – это когда ты отказался помочь подводы через реку переправить. А уж когда тати появились, я и вовсе подумал – пособник ты их, в засаду привёл.
– Прощаю, – усмехнулся Андрей, – Господь прощал и нам велел. Только как же я вас в засаду привести мог, если вы дорогу выбирали сами? Я лишь за обозом ехал.
– Дурная голова, не подумал. Ты для меня человек неизвестный, тёмный, и что у тебя на душе – кто знает? Люди сейчас озверели – ни совести, ни чести. Зато теперь я в тебе уверен. Воин ты настоящий, семерых убил.
– Шестерых, один ушёл.
– Сам где-нибудь сдохнет. Стало быть, не подвели меня глаза, не ошибся я в тебе. А давай за знакомство винца?
– Если только немного.
– Эй, половой! Вина нам фряжского!
Фряжское вино – это дорого. Таким вином угощали в случае серьёзных заслуг. Дворяне не в счёт, у богатых свои причуды. А на Руси винцо пили яблочное или смородиновое. А ежели напиться желали, пили олуй, пиво крепкое, вымороженное – обычно такое делали зимой. Или перевар – вроде самогона. Пойло крепкое, с ядрёным сивушным духом и тяжёлым похмельем наутро.
Они опустошили небольшой кувшин. Купец опьянел, рвался ещё кувшин взять, но Андрей увёл его в комнату. Это сейчас он герой, а завтра болеть будет. Был бы дома, под приглядом жены – другое дело. А в пути ум трезвый нужен, и здоровье тоже – всяко случиться может.
Чем ближе они подъезжали к Москве, тем тревожнее были слухи. В трапезных при постоялых дворах купцы о «царевиче Дмитрии» толковали да о войске, которое с ним идёт. Были забыты всегдашние разговоры о ценах на товары и об опасных местах, где лютуют разбойники. Война – и для торгового гостя, и для простого люда – всегда плохо. Торговли нет, выручки – тоже. А для аборигенов война – это ещё и лишения, а то и угроза самой жизни или плена. Народ пребывал в тревоге.
Ещё в последние годы правления Бориса Годунова в Литве объявился человек, который называл себя сыном Ивана Грозного, царевичем Дмитрием. Он был образован, знал светский этикет и даже некоторые секреты московского двора. В доказательство родства с царём показывал большой нательный золотой крест искусной работы.
На самом деле это был Юрий Отрепьев, отпрыск галицкого сына боярского Богдана Отрепьева, убитого литвином в Москве, в Немецкой слободе. Юрий был ростом ниже среднего, хорошо сложён, лицо круглое, неприятное. Волосы рыжеватые, глаза голубые. Юрий ушёл в монастырь, сменил имя на Григорий, но нигде не ужился, и из Чудова монастыря сбежал в Польшу, где познакомился в Самборе с сендомирским воеводой Юрием Мнишеком.
Слухи о якобы царевиче Дмитрии дошли до ушей короля Речи Посполитой и до монахов ордена иезуитов – Отрепьев был выгоден всем. Речь Посполитая была в мире с Москвой и сама воевать не хотела. А тут – удобный случай, чужими руками можно было жар загрести. Иезуиты надеялись, что с приходом на престол московский Лжедмитрий поспособствует обращению Руси в католичество. Сам же воевода Мнишек мечтал выдать за него свою дочь Марину. Чем чёрт не шутит, вдруг станет царицей Московскою?
А Отрепьев не скупился на обещания. Королю он обещал отдать Речи Посполитой Псков и Новгород, иезуитам – всяческое содействие и открытие католических храмов, а Мнишеку – после своего воцарения выплатить миллион злотых. Все три стороны были заинтересованы поддержать Отрепьева. В Польше Мнишеком были собраны наёмники – 1600 человек, к ним присоединились 2000 козаков, и вся эта конная рать двинулась на Русь.
Состояние русской армии было плачевным. Только что войска потерпели поражение от турок на Кавказе. Стрельцам в гарнизонах городов давно не платили жалованье, они обносились и зачастую вели полуголодную жизнь. А тут приходит самозванец, обещающий всем сытую и спокойную жизнь. Как не поверить сладким посулам? А козаки и сами не прочь были пограбить, побесчинствовать.
В Новгороде-Северском стояла двадцатипятитысячная армия, когда осенью 1604 года к городу подошло войско Лжедмитрия. Правительственные войска могли их легко разбить, но воеводы медлили. А в декабре 1604 года польские гусары их атаковали и захватили знамя. В лагере возникла суматоха, князь Мстислав получил два ранения в голову и упал с лошади, благо в сумятице не затоптали. Наёмники стали требовать у самозванца денег, которых у него не оказалось, и поляки, грабя окрестности, вернулись в Польшу. Вместе с ними вернулся покровитель Лжедмитрия, Юрий Мнишек.
Однако самозванцу удалось собрать войско из козаков и местных жителей. В битве под селом Добрыничи оно было разбито, и Лжедмитрий укрылся в Польше. Все, кого схватили правительственные войска, были казнены через повешенье, как изменники.
Две недели войска безрезультатно осаждали деревянную крепость, которую обороняли всего 400 стрельцов, но взять её им не удалось, и они отступили. Дворяне, уберегая свои дружины от разложения, уводили их в поместья.
Весной 1605 года армия практически утратила боеспособность.
В это время, 13 апреля 1605 года, скончался Борис Годунов. Через три дня после его смерти Москва, Великий Новгород, Казань, Астрахань, Поморье и Сибирь присягнули сыну Бориса, шестнадцатилетнему Фёдору. Но он был внуком Малюты Скуратова, и это его погубило. В памяти народной ещё сохранилась ненависть к его деду, пролившему немало крови.
В лагере под Кромами заговорщики во главе с Петром Баскаковым, некоторыми боярами и чернью, подняли бунт, выкрикивая Дмитрия на царство. Верные государю войска ушли из лагеря и за три дня пешком добрались до Москвы. А 1 июня в Москву, сопровождаемые козачьими отрядами, вошли дворяне Гаврила Пушкин и Наум Плещеев. С Лобного места они огласили грамоту «истинного царя», обещавшего всем милость, а кто воевал против него – прощение.
Народ слушал, раскрыв от удивления рты, а к вечеру началось восстание против царя Фёдора Борисовича. Из тюрем выпустили заключённых. В городе воцарился хаос, начались грабежи, убийства, поджоги, погромы винных лавок. На Красной площади начала собираться толпа. Подстрекаемый боярами-изменниками, народ захватил Кремль. Простолюдины кинулись искать по дворцу ценности и уносили всё, что могли. Стража разбежалась. Бояре-изменники схватили царя Фёдора и его мать и заперли их в темнице.
События нарастали как снежный ком. Боярство разделилось. Одни ждали прихода самозванца, часть затаилась, выжидая, и только небольшая группка дворян пыталась организоваться для отпора. Василий Шуйский из ставки изменника в Серпухове слал во все города грамоты о предстоящем восшествии самозванца на престол. Бояре устроили в честь «царевича Дмитрия» пир. А напившись, выволокли из усыпальницы царей – Архангельского собора – гроб с телом Бориса Годунова и выставили останки на поругание. «И каменья в него метали, и начали ногами пхать тело его поверженное и на земле лежащее», – говорит летопись.
Прознав о том, 8 июня самозванец прислал в столицу предписание: уничтожить царскую семью – Фёдора Борисовича и его мать. Приказ сей привёз князь Василий Голицын. Он же привёл убийц к Фёдору и его матери. Фёдор сопротивлялся, как мог, но что мог сделать один подросток против нескольких вооружённых людей? Обоих – и Фёдора и его мать – удушили верёвками.
После расправы князь Голицын вышел к народу и объявил, что царская семья покончила с собой, приняв яд.
Гробы с телами убитых выставили рядом с дворцом на всеобщее обозрение, и тысячи москвичей увидели на шее убиенных следы удавок.
Дочери Бориса, Ксении, жизнь сохранили, но участь её была незавидной. В дальнейшем самозванец надругался над ней и держал при себе в царских покоях как наложницу. Потом, по настоянию Марины Мнишек, под именем Ольги она была сослана в Белозерский монастырь.
Князь Голицын, действуя по воле самозванца, лишил патриарха Иова сана и заточил его в Успенский монастырь в Старице.
На Москву надвигались грозные события, а москвичи радовались смене власти, надеясь на лучшую жизнь. Как они заблуждались! Отребье, выпущенное из тюрем, не боялось грабить, убивать и насиловать даже среди белого дня.
Под колокольный звон всех соборов московских 20 июня 1605 года Лжедмитрий торжественно вступил в Первопрестольную, сопровождаемый многими боярами и людьми знатными. Народ на улицах ликовал. Радостные крики и здравицы звучали громогласно в честь «царевича». Кремлёвскую стражу сразу разогнали, да и кого ей было охранять? Дворец разграблен, царская семья убита.
Самозванец занял престол в Тронном зале, вокруг толпились, выражая верноподданнические чувства, бояре. А под стенами дворца и на всех въездах в Кремль стояли поляки.
На следующий же день самозванец созвал Собор, на котором принудил архиепископов избрать патриархом архиепископа Рязанского Игнатия, киприота по рождению.
К чести Церкви, тела Бориса Годунова, его жены и сына Фёдора были монахами перевезены в церковную столицу – Троице-Сергиеву лавру, где и преданы земле рядом с храмом.
После прихода к власти самозванца у бояр сразу возник вопрос: как так? Царевич ещё в детском возрасте был убит в Угличе. Дело расследовал князь Василий Иванович Шуйский, да не один, а во главе служилых людей Пыточного приказа. Злодейства выявлено не было. Царевич страдал «падучей» – так называлась тогда эпилепсия. Во время игры во дворе с мальчишками в ножички он якобы упал и нанёс себе смертельное ранение в шею. Так это было на самом деле, или расследование было сфальсифицировано в угоду государю, теперь одному Богу известно. Но для Шуйского дело оборачивалось плохо. По его докладу царевич убит в детстве, а теперь оказывается – вот он, живой? Тем более что Лжедмитрия вроде бы признала мать, привезённая из Углича. Нагая «сына» узнала, обняла и всплакнула. Куда ей было деваться, коли бояре «посоветовали»?
Бояре обвинили Шуйского в измене. Приговор был короток – смертная казнь. Василий Иванович взошёл на эшафот, и палач разодрал на нём рубаху. Шуйский уже прощался с жизнью, как подскакал гонец, привёзший помилование от самозванца. Опоздай он на пару минут, и история сложилась бы по-иному.
Меж тем 21 июля 1605 года Лжедмитрия короновали. Боярскую Думу по западному образцу преобразовали в Сенат. Однако самозванец с боярами не считался, их мнение не учитывал.
Зато поляки вели себя в городе разнузданно. Польские гусары по поводу и без оного затевали драки, задирая москвичей, и без раздумий пускали в ход оружие. Среди черни и бояр зрело недовольство – не такого царя они хотели.
Вот в это лихое, смутное время обоз купца Наума въезжал в Москву. Для купца это был родной город, здесь он жил и торговал. Но его поход в Крым длился слишком долго, и за время его отсутствия Первопрестольная изменилась до неузнаваемости. Нет, улицы, дома, река – всё осталось на своём месте. Изменились порядки. Уже на въезде, на заставе, его остановили поляки. Солдаты Речи Посполитой занимали теперь наиболее важные, стратегические места в городе: в Кремле, вокруг него и на всех въездах в город. Они досматривали выборочно и обирали беззастенчиво. Вот и сейчас обоз Наума остановили. Двое солдат с презрительной ухмылкой на лице завернули рогожи, укрывающие груз, молча забрали по тюку дорогой ткани и махнули рукой – проезжай.
Купец возмутился:
– Да что же это делается? Грабёж среди бела дня! Я ведь не иноземец, чтобы пошлину платить. Тоже мне, мытари нашлись!
Андрей делал купцу знаки, чтобы тот замолчал и, пытаясь как можно скорее покинуть место конфликта, сказал ездовому на первой подводе:
– Трогай от греха подальше.
Обоз тронулся, но возмущение купца не осталось незамеченным. Один из поляков подошёл к Науму и ударил его в ухо. От удара и неожиданности купец упал, а солдат принялся остервенело пинать его ногами. Остальные наёмники смотрели за происходящим с интересом, подбадривая товарища криками.
Слегка устав, поляк плюнул на униженного и избитого купца.
– Проваливай, пся крев!
Наум с трудом поднялся, поднял сбитую шапку и поплёлся за миновавшим уже заставу обозом. Такого прилюдного унижения и наглого отъёма товара он раньше не испытывал.
– Наум, поляки хуже смердящих псов! Зачем ты с ними связался? – спросил Андрей.
– В каком Уложении сказано, что можно купца бить и товар у него отнимать? Я на своей земле, это они пришлые. Я мытарям плачу, законы соблюдаю.
– Скажи спасибо, что вообще живым ушёл. Запросто могли порубить или вовсе товар весь, без остатка забрать.
– Без вины?
– Ох, Наум! Они чужаки, и мы для них – никто, мусор, пыль на сапогах. И привёл их сюда изменник, которому Русь не дорога.
– А ты откуда знаешь? Ты ведь тоже в городе давно не был – как и я.
Один глаз купца заплыл от удара, кафтан был в пыли.
– Видение мне ночью было, Богородица во сне явилась. Не настоящий это царевич Дмитрий. И править, а вернее сказать – терзать страну он будет одиннадцать месяцев.
– Вещий ли сон?
– Да откуда мне знать? Поживём – увидим. А ты впредь осторожнее будь, ежели головы лишиться не хочешь.
– Вот времена настали! В своём городе купца унижают!
Купец едва не заплакал от обиды и унижения. Андрей и сам был возмущён наглым поведением поляков – хозяйничают, как в захваченной стране. Впрочем, поляки всегда и везде отличались заносчивым поведением, гордыней немереной по поводу и без, а также скандалами и драками. Он бы кинулся купцу на помощь, но поляков на заставе два десятка, и одному ему было бы не справиться, только погиб бы не за понюшку табаку. А они, видно, только того и ждали. Но выдержки Андрею было не занимать. Спесивы поляки, да недолго им остаётся выкобениваться. Во время бунта, когда Лжедмитрия убьют, озлобленное население сразу возьмётся за поляков. Из города живыми вырвутся единицы, остальных забьют. Правда, наёмники дорого будут отдавать свои жизни. На четыреста убитых поляков придётся три сотни погибших москвичей и семь сотен раненых.
Андрей довёл обоз до дома купца на Неглинной. Почти центр.
Наум постучал в ворота, предвкушая радостную встречу, но из калитки на шею ему кинулась зарёванная, опухшая от слёз жена.
– Ну чего ревёшь, дура-баба? – растерянно проговорил он, пытаясь разжать кольцо её рук. – Вот он я, живой, и товар доставил.
Купец, да и ездовые тоже решили, что супруга купца на радостях плачет, времена неспокойные. Однако она, хлюпая носом, сразу стала жаловаться:
– Наумушка, голыми и нищими мы остались!
– Как так? – оторопел купец.
– Сначала поляки дом ограбили, все деньги и украшения мои забрали. Хорошо хоть дочери дома не было, а то ссильничали бы, как у соседей. Через два дня наши тати пришли, всю одежду из сундуков забрали. Это что же такое делается?
Купец от негодования побагровел. Не такой он представлял встречу с женой, не такой. Сам побит, дом ограблен, и жаловаться некому. Поляков сам «царевич Дмитрий» привёл, а он грабитель ещё худший, чем поляки. Страну на части решил порвать и земли полякам да шведам отдать в благодарность за своё воцарение. Земли, которые десятки и сотни лет до него государи русские воедино собирали.
Подводы загнали во двор и стали разгружать товар в амбар.
– Наум, не моё дело, конечно, но совет тебе дать хочу. Не вези товар в лавку, разграбят. Всё потеряешь.
– Сам такожды думаю, – отозвался купец.
Когда товар общими усилиями разгрузили, Наум вытер вспотевший лоб, потом полез в калиту, отсчитал и протянул Андрею деньги.
– Вот что, Андрей. Как я помню, ты говорил, что вроде бы у тебя в Москве нет никого?
– Твоя правда, нет.
– Предлагаю тебе у меня пожить. Место есть, комнату выделю. Платить не буду – за харч и крышу.
– Понял. За охрану?
– Вроде того. А то ведь тати ещё наведаться могут. И если они товар, из Крыма привезённый, унесут, на что тогда жить?
– Темнишь, купец. Небось на чёрный день кубышка со златом-серебром зарыта.
Даже заплывший от удара глаз купца на мгновение приоткрылся.
– Что ты, молчи! Не дай бог, проведают!
– Во мне ты можешь быть уверен, никому не скажу. А предложение твоё принимаю. Мне и в самом деле жить негде, разве только на постоялом дворе.
– Зачем на постоялом? Мы к тебе со всем уважением. Конюшня на заднем дворе. Лошадку-то свою заведи да расседлай, чего ей на виду у всей улицы стоять? Завистников и раньше много было, а сейчас, мыслю, поболе стало.
В доме уже суетились домочадцы, из печной трубы вовсю валил дым. Возничие после разгрузки разъехались по своим домам, и двор сразу опустел.
– Идём, представлю тебя своим домочадцам.
Купец познакомил Андрея с женой, двумя дочерьми-подростками и сыном лет семи. По меркам того времени семья была небольшой. Комнату ему Наум показал – совсем небольшую, угловую, выходящую окном во двор. Не хоромы, конечно, но зачем ему одному большая? И этой вполне хватит. Кровать деревянная, сундук, скамья, на полу – домотканый половик.
– Располагайся. Сильно устал?
– Не особо.
– Тогда пойдём, баньку затопим. Помыться хочу, аж тело зудит и чешется.
Помыться Андрею и самому хотелось. Дороги пыльные, одежда пропылилась, волосы едва ли не в колтун сбились.
Наум показал баню. Вдвоём они натаскали дров и разожгли печь-каменку. Потом купец ушёл в дом, а Андрей деревянной бадьёй воду из колодца носить стал. В бане надо было наполнить два чана: один для холодной воды и другой – для горячей. И оба огромные, литров на двести-триста. Пока работу закончил, упрел. Рубаха по́том провоняла, а сменной нет. Ничего, завтра он на торг сходит и себе новую, сменную купит. Правда, после бани свежую надеть не помешало бы, да где ж её взять?
Часа два топил баню Андрей. Наконец помещение согрелось, вода в котле сделалась горячей, и он позвал купца. Тот пришёл с сынишкой. Топить баню – дело тяжёлое, одной воды сколько натаскать надо, поэтому возможность помыться не упускали.
Купец принёс чистое нательное и рубашку Андрею.
– Переоденься. Мы оба с дороги, смердим, аки псы.
Вот за эту заботу Андрей был Науму искренне благодарен.
Вымывшись, они попарились не спеша, а после них мыться пошли жена и дочери. К тому времени и обед на кухне поспел.
Глава 2
Василий Шуйский
После бани да сытного продолжительного обеда с вином Андрей разомлел. Да и у купца веки смыкались. Они разошлись по спальням. Едва раздевшись, Андрей рухнул в кровать и уснул беспробудным сном.
Утром после завтрака Наум ушёл в город – поговорить с купцами, что и как творится в столице. Андрей же стал раздумывать, чем ему заняться. Сидеть дома у купца безвылазно он не собирался. Насколько он помнил из истории, Василий Шуйский, обиженный Лжедмитрием и едва избежавший плахи, затаил на самозванца злобу, решил учинить заговор и бунт. Многие бояре, сначала с радостью встретившие «царевича», разочаровались в нём. А простой народ и вовсе был обижен бесцеремонными поляками. Если при Годунове можно было подать жалобу или челобитную, то теперь старые порядки были порушены. Среди черни зрело глухое до поры до времени недовольство.
Шуйский, человек роста невысокого и лицом некрасивый, но умом не обиженный, настроения эти чутко уловил. Действовать он решил осторожно, тайно – уж слишком свежи были воспоминания о плахе, когда палач уже примеривался топором к его шее.
Обдумав всё, Андрей решил найти Шуйского. Его армейский опыт мог помочь. Он не ставил перед собой цели возвести потом на престол Василия. Первейшая задача – уничтожить самозванца, не допустить развала государства и изгнать чужеземцев, сохранив на Руси православие. Помогая на данном этапе князю, он будет помогать своей многострадальной родине.
Саблю Андрей оставил в спальне, нож сунул в рукав. С пистолетом куда удобнее, но пороха и пуль нет, да и сам пистолет в порядок приводить надо.
Он вышел в город. Был он в столице, но современной. А эту узнавал с трудом. Много каменных домов, кое-какие улицы замощены дубовыми плашками. Только народ пугливым стал, редкие прохожие жались к стенам домов. Запугали москвичей поляки да грабители и убийцы всех мастей. Во времена ненастные всякая пена, всё отребье выплывало наверх, желая урвать свой кусок.
Вот только где этот Шуйский живёт? Узнать у прохожих можно, не так много в Москве князей. Сложнее другое – как сблизиться с князем, как в доверие к нему войти? Явится он к князю, так прислуга его даже во двор не впустит. А без князя – никак, он глава заговора, к нему все ниточки тянутся. Андрей смог бы помочь ему, да и князь тоже не лыком шит, ещё тот придворный интриган.
Однако чтобы свергнуть власть, особые навыки нужны. Ведь глава заговора Шуйский, но в заговор входят люди не менее, если не более именитые. Андрей даже остановился: ох, дай бог памяти, как же их фамилии? Но сколько он ни силился вспомнить, фамилии только двух князей и припомнил: Василия Васильевича Голицына и Ивана Семёновича Куракина. Можно попытаться наладить какие-то знакомства с ними. После несостоявшейся казни Шуйский очень осторожен, пуглив даже, и незнакомца к себе не подпустит.
Впереди послышался стук копыт. По середине мостовой, навстречу Андрею верхом на коне летел поляк в униформе. Зазевавшегося прохожего он хлестнул плетью так, что тот упал. Через плечо поляка на ремне висела кожаная сумка – в таких гонцы возили депеши.
Решение созрело сразу, спонтанно. Андрей отступил в сторону, давая всаднику дорогу, и вытряхнул из рукава в кисть руки нож. Эхе-хе, давненько он ножи не метал! Ежели промахнётся, поляк его срубит. Эх, была не была!
Когда до лошади осталась пара метров, он сделал резкий бросок. Нож сверкнул молнией, но лошадь пронеслась мимо. Неужели промахнулся? Андрей обернулся.
Тело поляка начало сползать набок, и он выпал из седла, а лошадь, проскакав с десяток метров, встала.
Андрей подбежал к упавшему. Улица – как вымерла. Но наверняка кто-то смотрит в окно. Правда, самого броска они не видели, это точно.
Нож угодил в шею, куда и целил Андрей. Поляк был мёртв.
Андрей сорвал с него сумку, перекинул себе через плечо и уже собрался уходить, как увидел за поясом пистолет, а рядом – «берендейку» с пулями и запасом пороха. Он не удержался, забрал пистолет и засунул его за пояс, прикрыв рубахой, и не спеша, чтобы не привлекать к себе внимания, удалился за угол. Берендейку тоже не забыл. Со стороны, если кто-то и наблюдал за ним, он был похож на грабителя, воспользовавшегося подвернувшимся случаем. А и пусть, лучше выглядеть грабителем, чем заговорщиком.
Андрей отошёл ещё на квартал и протиснулся в щель между усадьбами – были такие проходы, сокращавшие прохожим путь между улицами. Не для удобства горожан такие проходы делались, а для того, чтобы от пожаров уберечься, огню дорогу преградить.
Руками, трясущимися от нетерпения, он открыл сумку. Ага, не зря поляка прибил, послание здесь есть, в трубочку свёрнутое.
Андрей развернул бумагу и пробежал текст глазами. Написано по-польски, да для него это не проблема. После необычного перемещения во времени он стал свободно понимать языки. Воистину, чудны дела твои, Господи!
Какой-то пан Ясеницкий отдаёт приказ на заставу у Рогожских ворот досматривать всех входящих и выходящих из города, а письма изымать и отправлять ему, пану, для прочтения. Занятно! Поляки решили контролировать переписку. Сговора боятся, и правильно делают.
Только заговор, пока ещё толком не организованный, уже образовался. Мало пока в нём народу задействовано, и планы не определены, но благая цель есть – устранение самозванца. И дворяне в том участвуют не столько из-за радения о судьбе государства, сколько опасаясь за свои жизни и семьи. Да и постов, занимаемых ими при Годунове, при самозванце они лишились. Но, действуя в личных интересах, они поступали на благо страны. Андрею на данном этапе было с ними по пути.
Он спросил прохожего, как найти дом князя Куракина, но тот боязливо втянул голову в плечи и, не ответив, прошмыгнул мимо. И второй не знал, и третий… Андрей сделал вывод, что дом князя не в этом районе Москвы.
Обогнув по узким и кривым улочкам и переулкам центр, где можно было нарваться на поляков, он начал снова расспрашивать прохожих. Ему повезло: один из прохожих, явно служилого вида, объяснил. Ну наконец-то! Полдня уже пропало в бесцельных поисках.
Дом оказался большим двухэтажным дворцом.
Когда на стук в ворота калитку отворил слуга, Андрей заявил, что имеет важное послание для князя. Плутовал, конечно, но без этого не пробиться. Пока шёл сюда, раздумывал – кем представиться? С простолюдином князь может и не снизойти до разговора, в лучшем случае примет приказ. Да и к себе не приблизит, в центр заговора не попадёшь. И он решился, поскольку лицо у него чужое, представиться сыном боярским Григорием Валуевым. Откуда вдруг на языке появились эти имя и фамилия, он и сам не понял, скорее всего – откуда-то из прочитанных книг или кинофильмов. Хранились где-то в дальнем уголочке памяти и теперь вот всплыли.
Слуга вновь открыл калитку:
– Заходи, – и осторожно осмотрел улицу. Видно, не раз уже приходили в дом тайные визитёры.
Когда они уже подошли к дому, слуга спросил:
– Как тебя представить?
– Сын боярский из Воронежа. Имя князю назову.
– Так и доложу.
Слуга довольно быстро явился:
– Следуй за мной.
Он провёл Андрея по коридору, постучал в одну из дубовых дверей и, дождавшись ответа, распахнул дверь:
– Заходи.
За столом сидел средних лет мужчина в зелёном кафтане довольно приятной внешности.
– Сын боярский Григорий Валуев из Воронежа. В мои руки попал прелюбопытный приказ польского командира заставе. Изволь взглянуть, князь.
Андрей расстегнул сумку гонца, вытащил бумагу и протянул её князю. Тот бумагу взял, но не развернул, а принялся пристально разглядывать Андрея.
– Что-то мне лицо твоё незнакомо. Мы раньше встречались?
– Никогда. Брат мой служил под твоим началом, князь, Семёном его звали.
Князь наморщил лоб, вспоминая, но сделать ему это не удалось, и он развернул бумагу.
– Так здесь по-польски?
– Позволишь прочитать?
– А ты по-шляхетски разумеешь?
– И ещё на двенадцати языках, – соврал Андрей.
– Да? Хм, читай.
Андрей перевёл приказ.
– Правильно ли счёл, без ошибок?
– Как можно, князь?
– А почему ко мне пришёл? Почему решил, что бумага сия мне любопытна будет?
Андрей сделал шаг вперёд, слегка наклонился:
– Потому что «царевич Дмитрий» – самозванец. И каждый дворянин должен жизнь на алтарь отечества положить, а самозванца свергнуть. На троне должен быть человек благородных кровей, а не этот…
– Складно говоришь. А сумку где взял?
– Гонца польского убил. Сумку забрал и пистолет, – Андрей задрал подол рубахи и показал оружие.
Видно было, что князь растерян, что он раздумывает. Конечно, является незнакомый человек, показывает бумагу, речи говорит. А вдруг он подослан и бумага подмётная? Поверишь такому и быстрёхонько на плаху угодишь. Но и выгнать взашей жалко, человек-то языки многие знает, полезен может оказаться.
Андрей надел на голову колпак, делая вид, что намерен уйти.
– Погоди, – остановил его князь, – где и когда ты гонца убил?
– Не больше часа тому, на Житной.
– Зайди завтра ко мне, Григорий.
Андрей отвесил лёгкий поклон и ушёл.
Князь задал вопрос правильный, осторожничает он. Раз сказал зайти завтра, стало быть – будут проверять.
Андрей зашёл за угол и остановился.
Буквально через четверть часа из ворот дома Куракина вышел человек. По одежде – слуга-холоп, но уж очень мягко и легко он двигался, его движения были движениями человека явно тренированного. Быстрым шагом он направился по улице. Единственной его ошибкой было то, что он не перепроверялся. Не оборачивался, не изменял внезапно маршрут. «Тоже мне, конспиратор хренов!» – усмехнулся про себя Андрей. Холоп, а скорее всего – кто-то из воинов князя, быстро вышел на Житную. Убитый гонец до сих пор лежал там, и над телом вились мухи. Сообщить полякам никто не удосужился. Если и найдут пропавшего гонца, то случайно.
Прохожие останавливались, рассматривали убитого и спокойно шли дальше.
Холоп тоже остановился, обошёл труп, явно пытаясь определить причину смерти. Увидев рукоять ножа, торчавшего в шее, удовлетворённо кивнул и направился назад, к дому князя.
Теперь уже Андрею пришлось почти бежать до первого переулка и торопливо свернуть, чтобы холоп не столкнулся с ним нос к носу – вдруг случайно видел его в доме князя?
Андрей явился в дом купца. Наум уже был там, ходил хмурый.
– Что, купец, плохо с торговлей?
– Плохо, – огорчённо кивнул тот. – Покупают в основном съестное. Цены взлетели. Лавки большей частью закрыты, а многие и разграблены. Что делается! – Наум огорчённо покачал головой. – Надо было мне обоз во Владимир вести или в Ярославль, там лихое время пересидеть. Но кто же знал, что так будет? Я вон назад по Житной возвращался – так там поляк убитый лежит. Люди говорят – с утра ещё. Виданное ли дело?
Андрей прошёл в свою комнату, вытащил из-под рубахи пистолет и припасы к нему. Пистолет был в хорошем состоянии, заряжен – убитый поляк следил за оружием.
Андрей обтёр руки и вышел из комнаты.
– Наум, у тебя хороший нож найдётся?
– А как же! И не один. Нужен?
– Нужен.
– Пойдём.
Наум хранил оружие в амбаре, в отдельной небольшой комнате. Ножи были у всех свободных граждан, носить их не имели права только рабы. А купцы, ходившие с обозами, вооружали своих обозников, и оружие хранили у себя. Вот и у Наума на стене висела пара сабель, боевой топор, а в углу стояли две рогатины. На столе лежали ножи. Два боевых, в локоть длиной – прямо боярских, остальные покороче – в самый раз для Андрея.
– Вот этот дашь? – Андрей выбрал нож.
– Коли нравится – бери. Полагаю – для дела?
– Сам говоришь – убитый на улице. Для обороны нужен.
Уже запирая дверь на замок, Наум поинтересовался:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?