Читать книгу "На манжетах мелом. О дипломатических буднях без прикрас"

Что делать? Иду, робко информирую Зорина о мнении Крохина относительно его отсутствия на обеде. В ответ слышу решительное возражение: «Нечего ему там делать! И вообще, вы где работаете, в МИД'е или в их службе?» Вот такие сложные переговоры, в коих мне доводилось участвовать в качестве неудачного посредника.

Ладно, хватит на эту грустную тему. Расскажу лучше о парочке старших товарищей, с которыми у меня, несмотря на разницу в возрасте, сложились дружеские отношения.

Начну с Владимира Николаевича Келина – советника по политвопросам. Умница, эрудит, аналитик – все было при нем. Гены, наверное, все же имеют значение, ибо его сын Андрей (тогда ему было одиннадцать лет, и он ходил в посольскую школу на несколько классов старше, чем моя дочь Юля) недавно был назначен послом России в Великобритании. Мне с ним в МИД'е пересекаться не приходилось, но слышал о нем только положительные отзывы. Посмотрел на фотографию, выставленную в Интернете, – похож на отца, только постарше будет, чем тот, когда мы вместе с ним работали в Париже.

Не знаю, как это случилось, но вскоре после моего приезда мы перешли с ним на «ты» – Юра, Володя, да и жена его, тоже, кстати, наша мидовская, была для меня просто Софа (София, наверное?). Володя опекал меня, приучал к дипломатической деятельности. Помнится, однажды он был приглашен на какую-то международную конференцию в Лион и обратился к послу с просьбой: можно я возьму с собой Котова? Тот согласился. Интересно мне было впервые поприсутствовать на подобном форуме. Да к тому же в памяти остались кулинарные воспоминания. Именно там, на приеме, я впервые попробовал фуа-гра, а в местном ресторанчике мы с Володей заказали типичное лионское блюдо – тарт (открытый пирог) со сморчками.

К сожалению, мои добрые взаимоотношения с Келиным длились не слишком долго – где-то через год он вернулся в Москву. Но еще один забавный эпизод, правда, не с ним лично, у меня все же случился. Заносят мне как-то короткое письмо от Володи, в котором говорится, что передаст его мне его добрый приятель и тезка Владимир Николаевич Казимиров – вновь назначенный посол СССР в Коста-Рику. «У них там, понимаешь, Юра, такие порядки, что требуется полный набор официальной одежды – всякие там смокинги, визитки и тому подобное. Он будет в Париже всего несколько дней, и я сказал ему, что единственный человек, который сможет помочь ему в этом вопросе, – это ты. Постарайся, пожалуйста».

Задача была непростая, но решаемая. Я сразу же связался с Казимировым. А когда увидел его, то ахнул – оказывается, мы слегка были знакомы! Я в МИД'е ходил на курсы английского языка, которые проходили на диванчиках перед лифтами. Посещал их нерегулярно, а состав группы постоянно менялся. Как-то среди учеников присутствовал и достаточно молодой, крепкого телосложения человек. Мы не знакомились, и почему-то я решил, что это дипкурьер – такими они обычно выглядели. И вот тебе на – оказывается, это посол!

Много позже мы вспоминали с ним об этой первой парижской встрече. Владимир Николаевич (для меня просто Володя) является одним из самых заслуженных ветеранов (недавно ему исполнилось девяносто лет) советской и российской дипломатической службы. Был послом в шести странах, возглавлял подразделения центрального аппарата Министерства. В 1992-96 годах являлся полномочным представителем президента РФ по урегулированию конфликта в Нагорном Карабахе. Написал объемную книгу «Мир Карабаха». В дарственной надписи он пишет: «Дорогому Юрию Котову в порядке переклички между Балканами и Кавказом с низким поклоном юбиляру» (свой презент он вручил на моем семидесятилетии).

После этого небольшого отступления возвращаюсь к своим парижским приятелям – они же старшие товарищи. Виктор Степанович Володин являлся представителем ССОД'а (Союз Советских обществ дружбы) в должности советника посольства. Его отец был первым советским торгпредом во Франции – поэтому он знал эту страну с юношеских лет. У него были широчайшие связи с самыми известными деятелями французской культуры. Могу, к примеру, упомянуть, что среди тех немногих людей, которых согласился увидеть Пикассо незадолго до своей кончины, был Виктор Степанович.

По характеру это был весьма общительный человек, с чувством юмора, остряк и балагур. Как его знакомый композитор Никита Богословский, любил разного рода розыгрыши. Однажды он подшутил над маршалом Баграмяном, который посетил Францию по линии общества советско-французской дружбы. Отправились они в поездку по стране. Заночевали в каком-то городке, а утром двинулись дальше. Во время краткой остановки вылезает Баграмян из своей машины, подходит к Володину и, смущенный, слегка шепелявя, говорит: «Видите ли, голубчик, тут со мной в спешке приключился такой казус – я оставил в отеле свой зубной протез. Не могли бы съездить туда и забрать его?»

Володин, разумеется, развернулся и отправился обратно к месту ночевки. Протез уже нашли и с облегчением отдали ему. Но вот тут-то он решил устроить довольно неудачный, на мой взгляд, розыгрыш. Вернувшись к Баграмяну, он огорошил его следующим сообщением: «Вы знаете, Иван Христофорович, протез нашелся, но эти гады-французы не хотят отдавать его просто так! Это же реликвия от прославленного полководца, а посему требуют за него «выкуп» в десять тысяч франков». Маршал растерялся окончательно: «Как же быть? Он и близко не стоит такой суммы, да и вообще у меня, кроме командировочных, никаких денег нет». «Да, не переживайте, – успокоил его Володин, – придумаю что-нибудь».

Снова отъехал куда-то, а вернувшись, торжественно вручил маршалу его прозаическую потерю. «Спасибо вам, – сказал тот, – за мной ящик хорошего армянского коньяка». Когда Володин приехал в отпуск в Москву, его жена Светлана (она была скрипачкой в ансамбле Реентовича и Париж своим посещением особо не баловала) сообщила ему, что приходил какой-то офицер и оставил для него картонную коробку. В ней оказалось дюжина бутылок армянского коньяка, к которому прилагалась короткая записка: «Большому шутнику Виктору Степановичу от маршала Баграмяна». Понял, что его разыграли, но особо не обиделся и обещание выполнил.

Ну а маршальский коньячок довелось попробовать и мне. По возвращении в Москву, а мы уехали с Виктором Степановичем примерно в одно время, он как-то пригласил меня к себе в гости. Коньяк коньяком, а вот его квартира меня поразила. Это был мини-музей с картинами в основном французских художников, включая того же Пикассо и Фернана Леже. Но особенно мое внимание привлекли два красочных этюдика по обе стороны двери. Я поинтересовался, чьи это произведения. Левитана – был краткий ответ.

В Москве Володин получил новую, весьма важную и престижную должность – стал председателем правления «Совэкспортфильма». Эта государственная организация занималась не только экспортом советской кинопродукции, как это следует из ее названия, но и импортом – закупкой иностранных фильмов. Однажды позвонил мне Виктор Степанович и предложил подъехать к нему в контору посмотреть хороший фильм. Я охотно согласился.

Хорошим фильмом оказался «Крестный отец», гремевший тогда на киноэкранах всего мира. Как объяснил Володин, нам его копию дали на просмотр на короткое время. Купить его, мы, конечно, не сможем, добавил он, слишком дорого. Но успеем прокрутить на дачах руководителей страны, ну а первыми зрителями будем мы с тобой. Расположились в небольшом просмотровом зале в комфортабельных креслах и, не скрою, с бокалами виски на стоящих рядом столиках. Фильм меня потряс – я до сих пор считаю его одним из лучших в истории кинематографии.

О дальнейшей судьбе Володина я больше ничего не знаю. Уехал в очередную командировку в Сенегал, вернулся, закрутился на новом месте службы. Координаты его куда-то запропастились. А сейчас во «всезнающем» Интернете я о нем ничего найти не смог.

Пришла пора спускаться с дипломатических верхов и переходить к рассказу о простых посольских тружениках, с коими мне довелось работать бок о бок. С одним из них, Юрой Мусиенко, в прямом смысле слова – его стол примыкал непосредственно к моему. Непосредственно протокольной службой он не занимался, хотя и числился за ней.

В его обязанности в первую очередь входила обработка почтовой корреспонденции, ежедневно пачками поступающей в посольство. Прежде всего отбрасывался так называемый сегодня в Интернете спам – мусор, состоявший из всякого рода рекламных предложений. Затем надо было пробежать десятки писем и сделать краткую аннотацию к тем, в которых затрагивались какие-то более-менее интересные темы.

Кроме того, Юра занимался вопросами административно-хозяйственной деятельности, в частности, довольно обширным автопарком посольства, включая страховку автомашин. К сожалению, какие-то мелкие инциденты случались довольно часто. На некоторые мы просто не обращали внимания – это относилось к нарушениям правил парковки. Существовало специальное подразделение французской дорожной полиции, целиком состоявшее из молодых девушек, из-за цвета своей униформы носивших прозвище «баклажанчики», которые неутомимо закладывали за дворники неправильно запаркованных машин квитанции о необходимости уплаты штрафа. С особым удовольствием они лепили эти так называемые «контравансьоны» на авто с дипломатическими номерами. Провинившиеся сотрудники приносили штрафы Юре, он складывал их в большую корзину, а через какое-то время отправлял их в бумагорезку. Из протокольного отдела МИД'а в наше посольство, как и во все другие, регулярно приходили ноты о том, что дипломатический иммунитет не распространяется на дорожные правила. Мы с этим соглашались. Но ссылались на принцип взаимности – мол, у французских дипломатов в Москве никаких проблем нет, паркуйтесь, где хотите – свободных мест полно. И это была правда, в которую сейчас трудно поверить.

Но случались время от времени и ДТП с участием наших дипломатов. Серьезных, к счастью, на моей памяти не было, а вот простые столкновения автомашин во Франции решались весьма просто. У всех водителей в бардачке всегда лежал бланк «конста д'эмабль» – этакой «любезной констатации». Стукнулся или задел кого-то, достаешь этот бланк и отмечаешь на нем, кто с какой стороны ехал, кто кому в бок въехал. Расписываетесь и отдаете этот документ каждый в свою страховую компанию. А те уже потом между собой решают, чей клиент был виноват и кто из них будет оплачивать ремонт.

Увы, разок в подобную малоприятную ситуацию угораздило попасть и меня. Своей машины у меня тогда не было, а служебные полагались только начиная с должности 1-го секретаря. За исключением «соседей» – у них и атташе имел свое авто. В период летних отпусков машины простаивали и ими давали пользоваться «доверенным» лицам, к числу коих относился и я. Выдали мне на месяц старенькую «Пежо»-404 – по моим понятиям весьма достойную машину (как упоминалось, в Мали у меня была списанная «Шкода Фелиция», а в Москве я был обладателем допотопного «Москвича»-407).

И вот однажды вечером, задержавшись из-за какого-то срочного задания, я опоздал вовремя забрать дочку Юлю из французской «Ecole maternelle» – нечто вроде подготовительного класса к настоящей школе. Расстояние до нее от посольства было менее километра, по узеньким пустынным переулочкам – совсем спокойное движение. Но я торопился и перед зданием школы на перекрестке посмотрел налево – не видно ли там дочки? А во Франции при езде на автомобиле есть только «правый приоритет» – смотри вперед и направо, а что делается с левой стороны – тебя не касается. Из этого исходил таксист, на довольно большой скорости протаранивший меня. Особых пререканий не было, составили «конста д'эмабль» и расстались.

Дочку забрал, добрался до посольства и побежал к своему дружку Леве Черникову. Рассказал ему о случившемся, и мы условились, что рано утром он меня возьмет на буксир и потащит до знакомой нам авторемонтной станции. Там машину осмотрели и поставили неутешительный диагноз: лопнули лонжероны (я и тогда, и сейчас не представляю, что это за штуки). Ремонт, конечно, возможен, но он будет стоить дороже, чем само «Пежо» такого возраста.

К началу рабочего утра вернулись в посольство. Я тут же изложил Юре Мусиенко сложившуюся ситуацию. Тот, не задавая лишних вопросов, немедленно снял трубку телефона и позвонил в наше страховое агентство. Так и так, сказал он, автомашину номер такой-то со вчерашнего дня надо перестраховать из минимальной «тьерс коллизьон» на более высокую – «валёр веналь». Для меня и тогда эти страховые детали были малоизвестны, впрочем, как и сейчас (например, я не знаю разницу между КАСКО и ОСАГО, правда, и своей машины у меня теперь нет). Страховщики сразу все поняли – она что, попала в аварию? Тогда это невозможно. «Вот что, друзья мои, – ответил Юра, – мы уже давно изучаем возможность поменять страховую компанию, есть весьма заманчивые предложения, так что подумайте». Те думали недолго и через час привезли новый страховой полис.

Заполучив его, я отправился каяться к «соседям». Изучив новый документ, они пришли в восторг: «Мы же эту машину через два месяца собирались продавать и рассчитывали в лучшем случае получить две тысячи франков, а теперь за нее компания компенсирует четыре тысячи. С нас причитается!» На этом истории с автомашинами и их парковками в Париже хотелось бы закончить, чтобы не было перебора. Но что делать? Хочется рассказать еще парочку, а раз хочется – ведь это все же воспоминания, – то и расскажу.

Следующая будет связана уже с моим личным авто – «Москвичом» (по-моему, его модель называлась 426, но может, и ошибаюсь), приобретенном в бюро АПН в Париже. Это был вишневого цвета пикап, на котором достойное Агентство Печати Новости на протяжении ряда лет развозило советскую пропагандистскую литературу по всей Франции. Заведующий бюро, мой добрый приятель, похвастался: наконец-то получил средства на покупку новой машины, а старую могу продать тебе. «Да что ты, – ответил я, – у меня и на велосипед-то хороший денег нет». – «Да я тебе отдам за «символику», – возразил тот, – мне только нужна бумажка от французской конторы по купле-продаже автомашин с указанием суммы, за которую они готовы ее купить».

На следующий день «Москвичонок» пригнали в посольство, а Юра Мусиенко вызвал соответствующих агентов. Те осмотрели наше автостроительное достижение и сказали: ну, хорошо, мы можем забрать его, и это будет вам стоить, учитывая наши дружеские отношения, не дороже пятисот франков. Но нам нужна была бумага о продажной цене авто. Французы были в ступоре: ну мы же назвали – «минус» пятьсот франков. В конце концов Юра все же уговорил их выдать «купчую» на двести франков, клятвенно заверив, что не обманет и не потребует совершить подобную сделку. Бюро АПН получило официальное заключение и сообщило, что автомашина продана сотруднику посольства за в два раза более высокую сумму – четыреста франков. Подобная цена была пригодна даже для меня. Правда, обмывая подобное приобретение, пришлось потратить почти половину ее стоимости.

На этом «Москвиче» я проездил в Париже пару лет, а затем еще и в Москве год-другой. А история с ним произошла следующая. После ухода с поста шефа протокола и перехода в группу культуры я переехал из посольства в один из жилых домов на улице Прони. В нем, кстати, помимо квартир для сотрудников, размещался и офис того самого бюро АПН.

Перед зданием было выделено с десяток мест для парковки наших автомобилей, которыми и я пользовался. Но однажды вечером, вернувшись с работы, обнаружил, что все они заняты. Пришлось покружиться по соседним переулкам, пока не нашел «дырочку», чтобы приткнуться. А утром мои коллеги выходят из дома и видят, что все их машины из пульверизатора расписаны несмываемой краской надписями антисоветского содержания.

Это уже был политический скандал. Обратились с соответствующим демаршем в МИД. Там его поизучали, а затем ответили: приносим извинения, а автомашины отправьте на перекраску – все расходы будут покрыты за счет французской стороны. Все так и сделали, выбрав, разумеется, самую солидную мастерскую. У пострадавших машинки потом блестели как новенькие. А я, сначала порадовавшись, что так удачно не припарковался у дома, затем горько сожалел – моему-то «Москвичу» такая перекраска была бы весьма полезна.

Ну а теперь, заключительная «страховая» история, после которой читатель, как и я сам, сможет облегченно вздохнуть. Перебор, наверное? Но что делать – ведь забавно. После приезда посла Абрасимова появился у нас новый сотрудник – очередной «дипломат» в должности атташе, но по хозяйственным вопросам. До назначения в Париж он работал помощником, как он сам признавался, по «блатным квартирам» у вечного градоначальника Москвы Владимира Промыслова (тот возглавлял Моссовет двадцать три года).

Неплохой оказался мужик Иван Карпов, без гонора, общительный, в дела никакие активно не лез, но и вреда особого не приносил. Мы с ним вскоре были уже на приятельской ноге: Юра – Ваня. В порядке исключения посол выделил ему служебную автомашину – старенький «Москвич» 407-й модели. Когда я поинтересовался, какие у него водительские навыки, то он честно признался: да практически никаких. Перед отъездом позвонил в ГАИ, чтобы ему выправили права, да взял несколько уроков практической езды. «Ты начинай поосторожней, – рекомендовал ему я, – здесь трафик крайне сложный, так что будь повнимательней».

Ваня, конечно, старался, но получалось у него неважнецки. Даже во дворе посольства он умудрился пару раз зацепить стоявшие там автомашины (одна из них принадлежала Надежде Петровне Леже), да и еще несколько раз попадал по своей вине в мелкие ДТП. В страховой компании начали понемножку нервничать, но и представить себе не могли, какой «сюрприз» им готовится.

В Париж с очередным визитом прибывал Владимир Федорович Промыслов (он только при мне посещал его трижды). Персона высокая, так что протокольная программа, начиная со встречи в аэропорту, – по полной выкладке. Понимая, что Карпов обязательно захочет лично поучаствовать в церемонии при прилете, пусть и не в официальном качестве, я предложил ему поехать со мной. Но тот отказался: «Да нет, я тронусь пораньше, своим ходом, так что не беспокойся».

Далее идут разъяснения. Посольство располагалось на улице Гренель с односторонним движением, которое шло в направлении с правой от выезда из ворот стороны. То есть, у водителей, проезжающих по ней, был тот самый уже упоминаемый «правый приоритет». Идя нам навстречу, городские власти установили напротив наших ворот постоянный пост автоинспектора. Как только он видел, что ворота открываются, незамедлительно поднимал свой жезл и перекрывал движение. Так было всегда – с раннего утра и до поздней ночи.

Но иногда инспектор на минутку отлучался, скажем, «руки помыть». Так и произошло в тот день. Ваня Карпов на своем «Москвиче» лихо выехал из ворот, а по улице быстро мчался новенький шестидверный «Мерседес». В ту пору в Париже таких практически и не водилось (не нынешняя Москва, чай). Я из своей приемной услышал резкий звук скрипящих тормозов и последующего удара. А затем раздался звонок испуганного дежурного коменданта: Михалыч, беги скорее сюда, тут такое случилось.

Я быстро выскочил на улицу и увидел весьма впечатляющую картину. Карпов протаранил «Мерседес» в середину корпуса и прогнул его в виде буквы «Г». А потом, когда его «Москвич» занесло, умудрился еще добавить и по капоту. К счастью, пассажиров в «Мерседесе» не было, а оба водителя отделались шоком и синяками. Шикарный лимузин восстановлению не подлежал, и наша страховая компания, хоть и достаточно солидная, чуть не прогорела, компенсируя владельцам его стоимость. Москвичонок же наши умельцы даже не отдали в мастерскую, а выправили вмятины своими силами. Карпову, правда, его не вернули, запретив ему впредь садиться за руль.

Всё – с автомобильными историями закончено. Возвращаюсь к паре своих коллег, с которыми мне приходилось тесно сотрудничать практически ежедневно. Речь идет о завхозе Льве Черникове и поваре Александре Ивановиче Курочке. Оба они довольно быстро стали моими добрыми приятелями.

Лева Черников к тому времени находился в Париже около двух лет, а до этого работал у Валериана Александровича Зорина в постпредстве при ООН. По образованию инженер, он стал докой во всех хозяйственных делах, включая обслуживание протокольных мероприятий. За ним числились два склада: один – винно-продуктовый (напитки в нем были представлены в полном ассортименте, а вот из продуктов в основном черная икра, присылаемая из Москвы), и второй – с подарочным фондом.

Каждое утро Лева приходил ко мне за указаниями, что и когда ему надо будет выдать с первого склада. Так, например, когда посол принимал иностранцев, то к чаю или кофе практически всегда подавались канапе с икрой. Я также информировал его, какой текущий прием или обед у нас в ближайшее время будет, на сколько человек, в каком зале, какие и в каком количестве понадобятся напитки. Про госприем 7 ноября и парадные приемы для визитеров высшего уровня я уже и не говорю: они готовились заранее, и дел у нас обоих было выше крыши.

С подарочным фондом возни было меньше, но и в него периодически надо было заглядывать, подбирая по указанию посла тот или иной сувенир, когда этого требовали обстоятельства. Но было и одно исключение – новогодние подарки. Я готовил послу список людей, которым предполагалось направить подарки (более сотни человек), с предложением кому что вручить. После утверждения наша приемная (другого помещения не было) превращалась на несколько дней в большой упаковочный цех. Лева заворачивал подарки, а я приклеивал к ним соответствующие открытки с праздничными поздравлениями от посла.

Была у Левы Черникова еще одна «служебная нагрузка», исполнять которую я ему помогал в качестве переводчика. У него имелась карточка с двадцатисемипроцентной скидкой в один из шикарнейших парижских магазинов «Галери Лафайет». Предназначалась она не для его личных закупок (хотя он, разумеется, и мог это делать, да и делал для себя и своих друзей), а для похода туда по указанию руководства с высокопоставленными гостями из Москвы. По окончании срока перед возвращением в Москву выступил он со следующим предложением к Зорину: давайте я передам скидочную карточку в «Лафайет» не моему сменщику, а Котову. Он все равно всегда меня туда сопровождал, все там знает. Наверное, так будет практически удобнее. Посол слегка поколебался, но затем согласился. Так я на оставшиеся несколько лет стал обладателем «высокой привилегии».

Ежедневно общался я и с поваром – Сашей Курочкой. Он приехал уже при мне и сменил своего коллегу по фамилии Чикин («чикен» по-английски – «цыпленок»). Последний, кстати, при отъезде сказал мне: «Устал я, Юра, от должности посольского повара, больше в загранкомандировки не поеду – во всяком случае, до того, как послом станешь ты». Послом я в конце концов стал, а вот следов Чикина к тому времени обнаружить уже не смог. Короткое шутливое добавление к фамилиям «сменщиков» – почти в то же время в Париж прибыл новый представитель «Совэкспортфильма» Миша Шкаликов – на замену Рюмкину. Вот так «повышался уровень» назначенцев во Францию!

Саша Курочка был одним из лучших поваров страны – серебряным лауреатом всесоюзного конкурса. «Вообще-то я должен был взять золото, – рассказывал он, – но малость похулиганил, за что и лишился его». Для меня было большим удовольствием посмотреть, когда выдавалась свободная минутка, какие чудеса он творит на кухне, с какой невероятной скоростью разделывает всю продукцию, как, например, одним мановением ножа из свеклы получается роскошный цветок розы.

И с Черниковым, и с Курочкой мы продолжали встречаться и по возвращении в Москву. Лева, в частности, помогал нам с разными практическими заботами во время ремонта квартиры. Саша Курочка одно время работал заведующим производством ресторана на верхотуре Останкинской башни. Ранее мне однажды удалось побывать в нем, сопровождая наследного принца, а впоследствии короля Непала Бирендру (сам я тогда был заместителем заведующего отдела Южной Азии). Ресторанная кухня оказалась не слишком впечатляющей, но вот открывающаяся с высоты панорама Москвы была поразительной.

Поэтому, когда несколько лет спустя я узнал, что «начальником» там стал Курочка, то позвонил ему и попросил забронировать столик уже для нашего частного визита туда вместе с женой. После долгого подъема на лифте добрались до ресторана. Полюбовались великолепным видом и прошли к забронированному столику, на котором уже были расставлены обильные закуски и соответствующие напитки. На мой удивленный вопрос – откуда все это? – последовал ответ: так распорядился Александр Иванович. К десерту появился и он сам лично – в огромном белоснежном поварском колпаке, коим привел в восторг мою жену. Посидел с нами недолго, а на прощание сказал, что за ужин платить не надо: «Всё за счет заведения». Мой буйный протест по этому поводу был оставлен без внимания.

Из Останкинской башни возвращаюсь в Париж, где у меня, кроме описанных персонажей, было еще два приятеля, никакого отношения к моей служебной деятельности не имеющие. Оба – Виталий Юденков и Володя Бабенков – были 2-ми секретарями постпредства СССР при ЮНЕСКО. Также оба были кадровыми сотрудниками службы внешней разведки. Во время моей краткой второй командировки во Францию, когда я «имел честь» оказаться персоной нон-грата, список из сорока семи человек, высланных из Парижа, замыкал именно Виталий, хотя сам он покинул французскую столицу аж за год до этого.

Ну, а в описываемые времена, Юденковы жили в однокомнатной «коммуналке» в одном из наших домов, а Бабенков арендовал весьма комфортабельную квартиру в городе. Наличествовал в ней двойной салон, состоявший из гостиной и столовой, где за стол можно было усадить до десяти человек. Поэтому, когда мы собирались пригласить в гости каких-то визитеров из Москвы, то всегда пользовались квартирой Бабенковых. А среди этих самых гостей встречались и весьма известные люди.

Вот передо мной лежит извлеченная из личных архивов фотография с дарственной надписью: «Юре Котову на добрую память о нашей дружбе». А под ней от руки нарисованный «автошарж» и подпись – Юрий Никулин. А началась эта дружба в Париже, куда перед Рождеством (католическим) на довольно долгие гастроли прибыл Московский цирк.

Мы с приятелями, естественно, были среди первых зрителей. Сходили раз, другой и познакомились с двумя цирковыми звездами: клоуном Юрием Никулиным и фокусником Игорем Кио, а также их женами. Татьяна Никулина иногда ассистировала мужу, а у Иоланды Кио (в просторечии – Ёлка) был свой собственный номер с большими белыми дрессированными попугаями. В первый свободный вечер мы пригласили их к себе на ужин.

Поначалу чувствовалась некая скованность – всё же знакомы были только шапочно. Но вскоре инициативу взял в свои руки Юрий Владимирович. Когда дело дошло до супчика, он рассказал, а точнее сыграл мизансценку, как известного актера-комика Сергея Филиппова однажды пригласили на обед в одну интеллигентную ленинградскую семью.

В качестве первого блюда сервировали бульон с целиковым сваренным вкрутую яйцом. Далее было изображено, как Филиппов с ним «боролся», три раза выкидывая его из тарелки «за борт». Концовка содержала в себе ненормативную лексику. Описать эту сценку невозможно, но, поверьте, мы от хохота скатились под стол. А затем последовала целая серия знаменитых никулинских анекдотов. Атмосфера полностью разрядилась, и вскоре мы выпили на брудершафт и перешли на «ты».

Разумеется, в часы досуга мы возили вновь приобретенных приятелей по парижским достопримечательностям. И вот как-то дело дошло до робкого вопросы с их стороны: а вот на этот самый знаменитый стриптиз нельзя будет взглянуть? Организуем – был наш ответ. В отличие от моей первой неудачной попытки познакомиться с подобными заведениями, мы к тому времени уже хорошо знали, куда можно сходить и как сэкономить на напитках.

Вот как выглядел этот наш поход. Поехали мы не на Пигаль, а в один из переулочков недалеко от Елисейских полей в известное нам, назовем его условно, кабаре. Просторный зал человек на сто, а то и больше, уютная обстановка. На сцене небольшой оркестр, исполняющий музыкальные номера. Все весьма пристойно, но все же через каждые десяток минут появляются девушки в красивых нарядах, а покидают подиум уже без оных.

Заход наш в данное заведение происходил следующим образом. Под наброшенным палантином на груди Ёлки Кио (а бюст у нее был достойный) была размещена полуторалитровая бутылка коньяка. Приобнявши Ёлку, я поддерживал ее (то есть бутылку) снизу, чтобы не выпала. Быстро зашли в зал, заняли столик, под который незамедлительно был помещен коньяк. Заказали две бутылки шампанского (нас было девять человек), какие-то орешки и солененькое печенье.

Этого было достаточно, чтобы к нам больше не подходили. Разлили в бокалы немного шампанского, а когда в зале гас свет – на время раздевания девушек, плескали в него немного коньячку. Все шло тихо-мирно до тех пор, пока женщина-конферансье не вышла на сцену с объявлением: «Внимание, дамы и господа, сейчас для зрителей будет проводиться конкурс. Желающих прошу подходить сюда и дирижировать оркестром. Лучшему дирижеру будет вручен приз».

После некоторой паузы два-три человека по очереди выходили к оркестру и пытались весьма неумело дирижировать. Особого веселья это ни у кого не вызвало. И вдруг неожиданно ведущая направляется к нашему столику: «Тут, я вижу, собралась веселая компания, вы откуда будете, мсье-дам (так сокращенно на французском обращаются к дамам и господам)?» – «Из Польши», – незамедлительно ответил я. «Замечательно, давайте попросим кого-нибудь из наших польских друзей тоже выйти и подирижировать».

Мы попытались отвертеться, но ведущая от нас не отвязывалась: ну я очень вас прошу. Ну что было делать? «Давай, Юра, выручай!» – обратились мы к Никулину. Тот поначалу тоже отказывался, но потом все-таки сдался и встал из-за стола. Одет он был в строгий темно-синий костюм, белую рубашку, галстук, тщательно причесан.

И вот, повернувшись к публике спиной, он направился к сцене. На ходу передернул вкривь пиджак, растрепал волосы, а затем взял в руки дирижерскую палочку. Профессионально постучал по пюпитру, что сразу вызвало взрыв смеха в зале. Юрий Владимирович испуганно вздрогнул и обернулся к залу. Все ахнули: только что видели элегантного подтянутого мужчину, а сейчас на них смотрел хорошо известный нам (но не им) Балбес из популярных кинофильмов. Смех перешел в хохот. Следуя его ритму, Юра начал дирижировать. Наверное, это было не такое уж и трудное задание даже для студента какого-нибудь театрального вуза. Так что же тогда говорить о Никулине!