Читать книгу "На манжетах мелом. О дипломатических буднях без прикрас"

И снова Африка

Вернулся я из Дагомеи в свой родной ВУЗ – на заключительный, шестой курс. Сдал экзамены по пропущенным дисциплинам, подготовил дипломную работу на тему «Экономика Дагомеи» и завершил свое образование в особняке на Крымской набережной. Сейчас у нашего института есть свой новый гимн, написанный Сергеем Викторовичем (в личном общении – Сережей) Лавровым. Я, к стыду своему, его, то есть гимна, а не министра, не знаю. А вот из своих давних времен кое-что припоминаю: «За окном проносилися рощи и кирпичные старые здания, а я помню все Крымскую площадь, до свидания, МГИМО, до свидания!» И другое: «Вот курс пройдет, и мы пойдем жизнь вышагивать брючками узкими (мода тогда была такая у пижонов. – Ю.К.) за Крымский мост, за тыщу верст, где нечасто встречаются русские».

Вот так и со мной. Снова отправился за тысячу верст в Африку. Происходило это так. Из посольства в Дагомее я получил блестящую характеристику, в коей рекомендовалось назначить меня сразу атташе в какую-нибудь приличную страну. Действительность оказалась суровее. На приемной комиссии в МИД подняли мое институтское досье с выговором за «игру в карты» и сказали: таким в нашем министерстве не место. Ну ладно уж, в порядке исключения можем вас направить на работу в наше посольство в Мали. И тогда, наверное, я понимал: нужен был предлог – на тот период это была одна из самых неблагоприятных для пребывания стран, и желающих ехать туда по доброй воле (за исключением техсостава) было немного.

Ну, и что ж тут поделаешь? Мама поохала немного и обратилась к отцу: Миша, ведь у тебя есть много высокопоставленных знакомых в МИД'е, может, позвонишь кому? Отец только молча, не сказав ни слова, посмотрел на нее. Ну что ж, вздохнув, сказала мама, значит, поедешь в Мали. Поехал, а точнее полетел в Бамако – по крайней мере туда регулярно отправлялись прямые рейсы «Аэрофлота». Случилось это историческое событие в августе 1965 года. Назначен я был по штатскому расписанию посольства – переводчиком (сейчас, по-моему, таких должностей вроде бы и нет), но официально именовался – шеф протокола. Звучит, конечно, красиво, только вот у «шефа» должен быть хоть один подчиненный, а у меня были только начальники. Начнем с главного – посла, коим тогда был Иван Александрович Мельник.

Был он «карьерным» дипломатом тех времен – закончил Высшую партийную школу, а потом встал на международную стезю. Работал в Польше, Люксембурге и затем стал послом в Мали (позднее занимал тот же пост в Камеруне). Ну что поведать об Иване Александровиче? Жена к нему за тот короткий период, что я служил под его началом (до декабря 1965 года), в Бамако не приезжала. И я был крайне удивлен, когда вскоре после моего приезда меня предупредили: жди посла на ужин – он ко всем вновь прибывшим обязательно ходит. Так и случилось. Чем я его потчевал, сейчас и припомнить не могу. Уверен, что постарался, только вот в тех суровых малийских условиях это было непросто.

Ну а вообще особенно тесных контактов у меня с ним не было – переводил ему ранее заехавший в Мали мой согруппник Коля Розов. А я все больше был на мелких побегушках, помогая в основном техперсоналу: завхозу, инженеру, врачу и т. д. Сам же Иван Александрович запомнился следующими эпизодами. Утро, все уже на местах, и вот к подъезду подкатывает хромированный «бульдозер» черного цвета – гордость отечественного автопрома «Чайка». Услышав звук подъезжающего авто, секретарша открывала холодильник и доставала из него бутылочку холодного чешского пива (роскошь по малийским временам, но с послом ЧССР у нашего были хорошие отношения, а у того надежные связи с Прагой), наливала его в бокал и на подносе заносила в кабинет начальника. С тем же пивом связана следующая история.

Вечерний матч по волейболу в посольстве. Судьей всегда был сам посол. Свистком он пользовался решительно, и никто, разумеется, не мог оспорить, правильное или нет арбитр принимает решение. Ну а в качестве обязательного атрибута перед ним завхоз ставил все то же холодненькое пиво. Игрокам на такое зрелище смотреть было крайне завидно. Но вскоре Мельник уехал, и в Бамако прибыл новый советский посол.

Это был Леонид Николаевич Мусатов. Его тоже вряд ли можно отнести к категории «карьерных» дипломатов. Поймите, я к этому определению отношусь без всякого негатива. Просто имею в виду, что это были люди, не прошедшие всю долгую вереницу наших профессиональных должностей: от референтов, переводчиков, атташе, 3-х и 1-х секретарей, советников. Но среди них было немало крупных фигур, вписавших свои имена в историю международных отношений. Ведь и Громыко, в отличие от Лаврова, МГИМО не кончал, а всего-навсего – Белорусский институт народного хозяйства.

До прихода на дипломатическую службу Мусатов был 2-м секретарем Ульяновского обкома партии. Затем по призыву все той же компартии был направлен на учебу в Дипломатическую академию, а вскоре после ее окончания стал послом в Мали. От своего предшественника он отличался полностью. Приехал с женой, Руфиной Васильевной, режимов не нарушал, а вот приступил к своим обязанностям с неукротимой энергией. Мне это хорошо известно, поскольку вскоре я стал «штатным» переводчиком во время всех его многочисленных встреч. Эти функции были крайне полезны для меня в двух отношениях: во-первых, получил хорошие навыки устного перевода, а во-вторых – после каждого «рандеву» было необходимо сделать запись беседы, начинающейся словами слева в верху страницы: «Из дневника…» За время работы с Мусатовым я их сделал несколько сотен. Так что руку в написании наших мидовских документах набил основательно. При всем этом за мной оставались и другие аспекты моей протокольно-хозяйственной деятельности. Расскажу о паре из них.

Так, например, на меня была возложена «почетная» миссия регулярно ездить в аэропорт и встречать там многочисленные советские делегации. В те времена расцвета наших отношений с дружеской социалистической страной их было немало. Я в Мали наконец-то получил водительские права – международные, между прочим, потом по ним целый год проездил и в Москве. Получить их было не слишком сложно. Никаких тебе устных экзаменов с вопросами: как двигаться на разностороннем перекрестке, если «слева у тебя трамвай, а справа городской автобус». Всего-то навсего надо было проехать на принадлежавшей тебе машине через некий лабиринт из поставленных бочек. Но сделать этот незамысловатый маршрут следовало только на езде задним ходом. Ну, а свой личный (первый в жизни) автотранспорт у меня уже был. Купил по дешевке в посольстве ЧССР списанный за дряхлостью лет кабриолет – «Шкоду Фелицию». Спортивный, с двумя карбюраторами, но вот только передвигался он с большой натугой, а частенько и вообще отказывался это делать.

Но вернемся к поездкам в аэропорт. Предвосхищу эти описания ссылками на малийский климат. Страна это континентальная и, в отличие от Дагомеи или позже полюбившейся нам Шри-Ланки, имеет три ярко выраженных сезона. С ноября до начала марта погода чудесная: сухо, прохладно, а по ночам иногда просто холодно (по африканским понятиям, разумеется, где-то от десяти до двенадцати градусов). Затем температура начинает повышаться, и к апрелю-маю в тени в основном за сорок градусов. Потом наступает сезон еще хуже – начинаются тропические дожди, которые температуру немного сбивают, но, не успевая толком выпасть на раскаленную почву, вновь поднимаются вверх влажными миазмами, вобравшими в себя всю грязь и нечистоты.

Больше всего мне запомнились поездки в аэропорт в самый знойный период. Выглядели они следующим образом. Выдавалась мне для этих целей «представительская» машина – «Волга»-21 (сейчас мало кто помнит эту неповоротливую махину с оленем на капоте) черного цвета, который был обязателен для всех посольств, включая Африку. Рейс из Москвы прилетал где-то в районе часа дня. Вокруг аэропорта не было даже чахленькой пальмы, дающей минимальную тень, поэтому я оставлял свой «трактор» на прямом солнцепеке. Встретить прибывающих, оформить формальности, получить багаж – на все это уходило часа два. Подходим к машине: плюнь на нее – зашипит. Дальше начинался привычный ритуал – обжигая руки, распахиваем все четыре дверцы. После нескольких минут проветривания начиналась загрузка. У меня при себе всегда было полотенце, которое я расстилал на дерматиновом сиденье. Затем вынимал два носовых палатка, чтобы не только утереть ими градом льющий пот, но еще и иметь возможность взяться за пластмассовый руль. Потом трогались, и от горячего ветра все же становилось «комфортнее». Вот так мы служили в Африке в те времена. Нынешним дипломатам этого, видимо, не понять.

Ну, и еще одна байка (подлинная) из моих протокольнохозяйственных похождений. Среди прочих нагрузок за мной числилась обязанность обеспечивать бензином служебный автотранспорт посольства. Поясню: в те времена, да и позднее, у МИД'а было соглашение с крупными транснациональными компаниями о предоставлении оптовых услуг советским дипмиссиям. В ряде стран, где мне приходилось работать, поставки топлива осуществляла «Шелл». Сами сотрудники за него наличными на колонках не платили, а получали либо талоны на десять литров (Франция), либо некую книжечку, из которой выписывался «чек» за соответствующее количество залитого бензина (в виде чаевых можно было добавить один-два литра заправщику). В Мали местным отделением «Шелл» заведовал француз родом из Эльзаса, то есть все-таки исторически наполовину немец. Мы с ним довольно тесно общались, и однажды я решил пригласить его на «протокольное» мероприятие.

Мне уже доводилось излагать свою точку зрения на то, какую пользу можно извлечь из подобного рода дипломатических посиделок. Тогда, правда, речь шла о контактах на уровне послов, министров и прочих высокопоставленных лиц. А тут – переводчик (возможно, я и ошибаюсь, так как через год моего пребывания в Мали я получил должность и ранг атташе) и офисный клерк. Да и прием я устроил в садике под пальмами не за казенный счет, а на собственные средства. Обозвать это «безобразие» можно было бы звучным наименованием «Фестиваль русской водки». Приурочен он был к очередному подвозу из Москвы «Аэрофлотом» заказов по линии «Внешпосылторга». А он нас особым разнообразием не баловал: спиртное в широком ассортименте, икра, крабы, сырокопченая колбаса и прочие деликатесы, но в Мали в тот период мы больше всего нуждались в муке, крупах, растительном масле и прочих самых прозаических продуктах. Ну да ладно, сейчас не об этом.

Выставил я своему эльзасцу, звали его Жак, весь набор водок, производившихся тогда в Советском Союзе, – сортов аж шесть-восемь (может, и преувеличил). «Московская», «Столичная», «Старка», «Охотничья» – она моему гостю особо понравилась, ну и еще какие-то. Закусь к ним была из вышеперечисленного набора наших «специалитетов». Посидели душевно, несколько часиков. На следующий день я к восьми утра, как и положено, отправился на службу. Никаких проблем у меня не было – ведь даже пивом не усугубляли, не говоря уж о портвешке, посему был я в полной кондиции. Переделав текущие дела, позвонил в офис своему вчерашнему собутыльнику. Там ответили, что он приболел и сегодня его не будет. Я не слишком взволновался, но все же после работы заскочил к нему домой. Встретила меня ранее знакомая мне жена моего приятеля: «Юри, ты живой? А мой-то после вашей вчерашней вечеринки пластом лежит и с кровати встать не может». Вот вам и эльзасец, а если б был чистокровный француз, то и представить нельзя, что бы с ним случилось.

Эта история имела свое продолжение. Оклемавшийся Жак потом мне позвонил с выражением глубокой благодарности за настоящий русский вечер и обещал, что не останется в долгу. Он тогда подразумевал приглашение меня на свой французско-эльзасский ужин. Это тоже случилось, но другая оказанная им услуга была куда более значимой.

Идущее социалистическим путем Мали тогда находилось во враждебном окружении. Единственной дружественной страной был Алжир. Но их разделяли сотни километров Сахары. Через нее, кстати, наши герои танкисты гнали Т-34. Как они рассказывали, шли только по ночам, ибо днем на броне можно было моментально изжарить яичницу. Ну это так, небольшое отступление от темы. Но все-таки блокада Мали была неполной – многие необходимые товары поступали через Сенегал. И вот как-то раздался звонок от Жака: «Юри, надо срочно встретиться где-нибудь на нейтральной территории». Встретились, и он мне под большим секретом сообщает: через два дня Сенегал полностью закроет малийскую границу, так что заправляйте все ваши автомашины и подручные емкости, ибо бензина скоро не будет.

Поблагодарив эльзасца, я бросился в посольство на доклад к послу. Тот поинтересовался: информация достоверная? Рассказал – от кого («фестиваль водки» не упоминался). Леонид Николаевич поверил, но, прежде чем дать команду о пополнении запасов горючего, вызвал шифровальщика, чтобы отправить в Москву депешу о планируемых шагах Сенегала. Ну а машины все же заправили, и какое-то время из дипкорпуса по городу ездили только мы и французы.

На этом, пожалуй, с трудовой деятельностью в этой благостепенной стране пора и завязывать. На последние месяцы был я переброшен с протокола на культуру (ну совсем как во Франции, но об этом позже). Переводческие функции за мной, правда, оставались до окончательного отбытия на родину. Проводилось в Мали немало культурных мероприятий, может быть, и не слишком высокого уровня. Хотя прекрасный, помню, приезжал танцевальный ансамбль из Башкирии, с которым мне пришлось помотаться по местным городкам и весям. Особым событием стало проведение кинофестиваля советских фильмов. Главным в программе был показ недавно вышедшей «Гусарской баллады», на который прибыла и непосредственно Лариса Голубкина. Мне довелось провести с ней немало часов досуга, включая угощение редким по малийским временам блюдом – студнем из молодого поросенка. Свининку удалось раздобыть кому-то из военного атташе где-то в глубинке. Ну и мне по дружбе перепало. С Ларисой мы потом встречались в Париже. Несколько лет тому назад побывала она и у нас дома.

Ну а теперь перейдем от служебных будней к свободным досугам, кои тоже случались. Такой роскоши, как телевидение, в Бамако и близко не было. В парочке кинотеатров под открытым небом шли заезженные американские вестерны и какое-то другое малосмотрибельное старье. В Дагомее в этом смысле было гораздо лучше – там показывали относительно новые французские фильмы. Так что этот самый досуг как-то приходилось организовывать самим. И тут появился Святослав Дёмин, прибывший с ответственной миссией – преподавать малийским студентам на французском языке загадочный для меня предмет под названием «сопромат» (ну, о компромате я еще слышал, а уж такие технические дебри для меня звучали диковинкой, как позднее высокотемпературная сверхпроводимость, которой занималась моя жена).

Ну, а сейчас об этом самом Дёмине. Только что позвонил ему и спросил: «Дядя Слава (об этом запанибратском обращении чуть позже), а ты помнишь, как мы в первый раз в Бамако встретились?» Он честно признался, что это историческое событие не отложилось в его памяти. Но согласился с моим ранее высказанным предположением, что пришел он ко мне в посольство ставиться на «физкультурный» учет. Поясняю для несведущих: в те времена в загранкомандировках парторганизация именовалась профсоюзной, профсоюзная – месткомовской, а комсомольская – физкультурной (последнюю я в Мали и возглавлял). Вот была конспирация – враг ни за что не смог бы додуматься! Но суть не в этих конспиралогических наименованиях, а в том, что познакомился я с этим, тогда еще молодым, человеком (он и сейчас-то старше меня всего на неполные полгода), обладавшим незаурядным количеством разносторонних дарований.

Будучи технарем – окончил Московский автодорожный институт, освоил французский язык, занимался на театральных курсах, в студенческом театре МГУ в «Драконе» Шварца играл роль Ланцелота, а Луизой была Ия Саввина. В Советском Союзе тогда в полуподпольных условиях зарождался ныне официально признанный спортом наряду с шахматами бридж. Я, кстати, умудрился найти в Мали совершенно случайно толстенный томище, более пятисот страниц «Бридж тоталь», презентовал его Славе, а он затем тщательно перевел его на русский язык. Дёмин прекрасно играл в волейбол, шахматы, а вот первым его наставником по бильярду был я. Играли в жару под открытым небом в торгпредстве, на рассохшемся столе, с киями, больше напоминавшими дубинки, но любовь к этой игре я ему все же привил.

А теперь о главном. Только-только тогда в Советском Союзе зародилась другая игра, благополучно существующая и в наше время: «Клуб веселых и находчивых», КВН – одним словом. В 1964 году первым победителем этого, назовем его – конкурса, стала команда МАДИ, в состав которой входил и мой друг. Рассказал он мне об этом и предложил попробовать организовать это «игрище» и в скучном бытии нашего коллектива в Мали. А коллектив этот был в те времена весьма и весьма внушительным. Посольство, торгпредство, аппарат ГКЭС, ССОД – эти наличествовали и в других странах. А вот преподаватели, медицинский персонал (и врачи, и медсестры), профтехцентр, строители, ну и достаточно многочисленный штат военнослужащих, да всех и не упомнишь, присутствовали лишь в немногих странах, ставших на путь социалистического развития. Собралась инициативная группа: Дёмин, разумеется, первый примкнувший к нему – ваш покорный слуга, преподаватель математики Саша Крылов, ну а по мере развития этой забавы и еще несколько человек.

«Вирус» КВН достаточно быстро охватил всю советскую колонию в Мали. Там, конечно, было и немало других инфекционных заболеваний (с ними боролись врачи и лекарства), но против этого вакцины еще не придумали. Полагаю, что он серьезно ударил и по производительности труда. Когда тому или иному коллективу предстояло принять участие в очередном туре КВН, основная работа оставалась в стороне – все сочиняли, шили костюмы, что-то строчили, сооружали и т. д. Изощрялись все, как могли. Правда, и наша орггруппа иногда подкидывала своеобразные задания. Например, объявляется конкурс для болельщиков с начислением дополнительных очков для своей команды. Внимание, сейчас по рядам пройдут девушки с подносами, и в них складывайте пуговицы, с коими не поскупитесь расстаться для победы ваших любимцев, потом их вам вернут. Можете себе представить, что творилось. У женской части зрителей углубились декольте, у мужской… – молнии в брюках тогда еще не водились. Судите сами. Или другое. Придумали мы церемонию подарков для жюри (его возглавлял либо Слава, либо я). Выходит команда торгпредства в пять человек, замыкает которую симпатичный толстячок. Говорят приветственные слова и уходят за кулисы за подношением жюри. Вскоре возвращаются вчетвером, вынося дымящиеся шашлыки, а на жердочке макет скелета (как понятно, пятого участника). И тут в зале раздается истошный крик: папа! И тогда, и до сих пор думаю, что это была не инсценировка. Видимо, действительно ребенка не предупредили.

Заканчиваю главу все тем же Дёминым. За преподавание в Мали он получил медаль, но больше на это поприще не возвращался. Окончил Академию внешней торговли (досрочно, с красным дипломом на факультете экономистов-международников) и на долгие годы ушел в систему ООН, где достиг немалых успехов: и на выездных постах – был и резрепом (послом ПРООН), и в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке на директорском посту. Зовем мы друг друга, как упоминалось, дядя Слава, дядя Юра. Это тоже частично связано с Мали. Был у нас там общий друг – Виталий Федорович Феоктистов. Мы с Виталием делили общую виллу – точнее он ее снимал, как представитель ССОД, а мне за малую часть цены «сдавал» две спальные комнаты, а гостиная и столовая у нас были общие. Потом мы дружили «на троих», включая Славу. Продолжили общие встречи и по возвращении домой. Неоднократно ездили вместе на рыбалку: Черный Локай в Литве, Ферапонтово, еще куда-то. Виталий на первых порах брал туда с собой сына Колю. Ему тогда было где-то около десяти лет. Возникли у него сложности в обращении к взрослым – как-то называть нас по имени-отчеству длинновато, да и странно. А вот звать «дядями» он уже стеснялся. Ну и решили мы тогда сами себя ими называть: дядя Слава, дядя Юра, дядя Виталий. Виталия, увы, уже больше нет. Ну а мы вот так и общаемся: как ты там, дядя Слава? Нормально, дядя Юра. На сем до свидания, Мали, до свидания. Хотя можно сказать и иначе – до встречи в Москве.