Читать книгу "На манжетах мелом. О дипломатических буднях без прикрас"

И в москве все та же Африка

Отгуляв краткий отпуск, в сентябре 1967 года (у меня почему-то многие новые назначения начинаются именно с этого месяца – тогда мне стукнуло двадцать шесть лет) вышел я на службу в сталинскую высотку на Смоленской площади, в которой довелось проработать затем всего ничего – немногим более пятидесяти годков. Разве это срок для вечности? Определили меня в малийскую референтуру (потом она стала именоваться сектором, а сейчас в департаменте – отделом) 1-го Африканского отдела МИД СССР. Руководил им Алексей Алексеевич Шведов – признанный африканский «гуру». В Народный Комиссариат иностранных дел он пришел в 1944 году. Поначалу служил в разных подразделениях, но с 1958 года взял в свои руки Африку. Сначала возглавлял единственный Африканский отдел, а потом, когда тот «размножился», оставил за собой 1-й, куда входили страны Магриба и франкоговорящие страны Западной Африки. Суммарно он руководил им двадцать восемь лет, за исключением короткой паузы в три года, когда был послом в хорошо мне в дальнейшем знакомом Королевстве Марокко.

Алексей Алексеевич был, я бы сказал, по-настоящему интеллигентным человеком: хорошо образованным, мягким, доброжелательным к людям – в первую очередь к своим сотрудникам. До конца жизни он оставался холостяком, как и мой следующий шеф в Москве Игорь Николаевич Земсков. Хотя, как однажды упомянул последний, по «бабам» (возможно, было употреблено и более вежливое определение) им доводилось ходить вместе. Ну а так, помимо работы, у моего нового начальника было несколько увлечений. Прежде всего, он был филателист – на марки тратил основную часть своего оклада заведующего (да, как сам рассказывал, и посольское жалованье в Марокко в основном ушло на них). Собирал он монеты, была у него хорошая коллекция керамических изделий – даже в туалете его квартиры, в которой я бывал несколько раз, ручной росписи тарелки висели от пола до потолка. Картины он, правда, не собирал – нужды не было. А ими в его большой по тем временам трехкомнатной квартире были увешаны все стены. Прочитал я как-то многомного лет тому назад не то в «Правде», не то в «Известиях» статью под названием «Незаслуженно забытый русский художник». Была она посвящена Алексею Шведову – отцу Алексея Алексеевича. Мне он, в частности, показывал одну из его картин с комментариями: а вот этот персонаж написал Коровин, а вот этот Серов (возможно, я что-то путаю, но имена звучали подобные).

А теперь самое время перейти к моей службе в малийской референтуре. Возглавлял ее Юрий Алексеевич Юкалов – впоследствии посол, заведующий 2-м отделом Африки на момент моего «назначения» послом в Бурунди (надеюсь, и до этого эпизода дело дойдет). Были еще 1-й секретарь Александр Петрович Барышев, наверное, о его служебных перипетиях следует рассказать, что я сделаю чуть позже, и 2-й секретарь Влад Абаршалин, которого, видимо, за какую-то провинность после Дании отправили заниматься Мали. О нем мне запомнилось лишь следующее: в его гардеробе, как выяснилось, имелось десять-двенадцать костюмов. Я, обладатель двух-трех, искренне недоумевал: да зачем же одному человеку столько нужно?

Но вернусь к Саше Барышеву. Вот как выглядят его злоключения в собственном изложении тет-а-тет после пропущенных нескольких рюмочек у меня на кухне. Служил он (это любимый термин, применяемый к артистам театра, ну и у нас тоже им частенько пользуются) в советском посольстве в Вашингтоне. Как-то после очередного приема подошел к своей машине, а там рядышком под открытым капотом мучается симпатичная дамочка. Что-то у нее якобы сломалось. Саша, как настоящий советский дипломат, попытался помочь ей устранить неполадку. Но не преуспел и в итоге галантно предложил подбросить дамочку до дома. Та охотно согласилась, но по дороге, а она случайно оказалась неподалеку от Сашиной квартиры, у нее якобы слегка прихватило сердечко. Надо было срочно принять какие-то лекарства, которые у Саши имелись в доме (повторяю, это его версия, хотя по основной фактуре я ей верю). Короче, очутились они в Сашиной квартире, а через несколько минут стук в дверь. Полиция: к вам, гражданин Барышев, мы ничего не имеем, а вот эту барышню мы наконец-то застукали с поличным. Она профессиональная проститутка, знакомится с приличными людьми, а потом начинает их шантажировать. Ну а к вам у нас никаких претензий нет. Их и не было, но вот какое-то время спустя вышли на Александра Петровича некие люди в штатском и намекнули, что история эта может иметь неприятные для него последствия. Тот все смекнул, ринулся в посольство и во всем покаялся. Из Вашингтона убыл быстренько и оказался в результате в малийской референтуре. Где ему – американисту, да вдобавок еще и доктору исторических наук – было явно скучновато.

Через пару лет он из этой «ссылки» выбрался и занимался аналитической работой в различных подразделениях МИД. А в 1990 году был назначен послом СССР в Гвинею-Биссау. Но и там пробыл чуть более года. В 1991 году открыто поддержал ГКЧП и был немедленно отозван и в министерство больше не вернулся, став профессором Дипломатической академии. Скончался три года назад. Я довольно подробно описал эту историю в качестве иллюстрации того, какие крутые зигзаги случаются в нашем ведомстве. Меня ведь они – правда, другого рода – тоже не миновали. Об этом поведаю позже, а сейчас возвращаюсь к своей службе на африканском поприще.

Работал я на нем ровно год. Хоть и числился весь этот период в малийской референтуре, функции на меня были возложены иные. Шведов, в общем-то, неплохо владел французским языком, но все же не в такой степени, чтобы вести серьезные разговоры с иностранными собеседниками. Ему нужен был переводчик, коим я вскоре и стал. Справлялся с этими обязанностями вроде бы неплохо, так как потом меня стали подключать к этой деятельности и на более высоком уровне. Конечно, официальные переговоры Андрея Андреевича Громыко с африканскими коллегами мне переводить еще не доверяли, но на протокольных обедах с их участниками довелось это делать неоднократно. Но были случаи и участия во встречах более высокого уровня. Об одном хочется рассказать поподробнее.

Прилетел в Москву высокопоставленный представитель алжирского руководства (довольно крупная шишка) и запросился на личную встречу с председателем Совета Министров Алексеем Николаевичем Косыгиным. Тот согласился его принять. МИД, разумеется, подготовил необходимые материалы к беседе по всем вопросам, которые могли бы быть затронуты. Главным «дискуссионным» из них была задолженность алжирской стороны за поставки наших вооружений, хотя и весь остальной спектр двусторонних отношений был отражен. А переводить отправили меня.

Мандражировал я, естественно, изрядно, но до первого контакта с Алексеем Николаевичем. Меня провели в большущий пустынный кабинет, куда вскоре вошел и премьер. «Вы из МИД'а? – спросил он. – Переводить мне будете? Присаживайтесь, сейчас подойдет и визитер». Что через минуту и случилось.

Косыгин с алжирцем сели друг против друга, а я рядом в торце стола. Что меня сразу поразило: Алексей Николаевич не взял с собой никаких наших справочных материалов! Сидел, положив пустые руки на стол. Началась беседа, как и положено, с выступления иностранного гостя, который излагал свои просьбы, мотивируя их различными математическими выкладками. Речь, в частности, шла о поставках запчастей к авиационной технике, но и другие проблемы были затронуты. Косыгин все это внимательно выслушал, а потом скрупулезно, с точными цифрами начал давать на них ответы. На что-то согласился, в чем-то отказал или сказал, что это надо будет проработать дополнительно. Беседа подошла к концу, когда алжирец вдруг поднял вопрос, о котором в наших справках не упоминалось.

– Господин премьер-министр, – сказал он, – у нас в последние годы небывалые урожаи винограда для производства вина. Раньше мы его поставляли даже во Францию, но сейчас, в силу напряженности в отношениях с этой страной, нам его просто некуда девать. Не мог бы Советский Союз закупить его у нас?

Первый вопрос Косыгина был: вино бутилированное или разливное? Разливное – последовал ответ. Да, это создает проблемы, размышлял вслух Алексей Николаевич. Но у нас есть определенные емкости для его принятия в Новороссийске, можно переделать под виновозы пяток танкеров (при этом назывались конкретные цифры литража). Ладно, мы подумаем и позже дадим вам ответ. В итоге алжирское сухое вино мы стали закупать, но «укрепляли» его спиртягой, откуда и родился печально известный (для тех, кто помнит) напиток под названием «Солнцедар».

Беседа завершилась. Косыгин поблагодарил за перевод и ушел. Я собрался немедленно отправляться в МИД для оформления записи беседы. Но тут появился помощник премьера Ю.В. Фирсов и сообщил, что у них это положено делать на месте. «Что вам потребуется?» – спросил он. Стенографистку и чашечку крепкого кофе – была моя незамысловатая просьба. Запись беседы отдиктовал (сам ее потом в МИД'е не видел – не допущен был к материалам с таким грифом секретности) да выпил не одну, а две-три чашечки кофе. Ну а память о кратком общении с Косыгиным сохранил на всю жизнь.

Довелось мне разок в этот период переводить еще одному из членов «тройки» – так в те времена называли руководство Советского Союза. Речь идет о Председателе Президиума Верховного Совета СССР Николае Викторовиче Подгорном. Это была не конфиденциальная беседа тет-а-тет, а полупро-токольная встреча с очередной высокопоставленной делегацией из африканской страны (они тогда к нам приезжали чуть ли не ежемесячно). Вроде бы это был визит президента Чада Франсуа Томбалбая. Николай Викторович, постоянно постукивая янтарным мундштуком о пепельницу, тщательно зачитывал текст, подготовленный у нас в МИД'е. Переводить было несложно, но иногда он вдруг терял место, где остановился, и начинал что-то говорить «от себя». Это был кошмар – я ничего толком понять не мог, а мои импровизации с переводом африканскими собеседниками тоже воспринимались с определенным недоумением – что-то переводчика не туда заносит. Еще раз пришлось мне повидать Подгорного во Франции, куда он приехал на похороны генерала Де Голля. Там я ему не переводил, но наслушался такого, о чем даже писать не буду. Как говорил популярный киноперсонаж: за державу обидно.

Возвращаюсь к своей деятельности в 1-АФО. Через полгода меня повысили – стал 3-м секретарем. И тут небольшое отступление: как по-разному наши должности воспринимаются публикой, далекой от дипломатической деятельности. Служил со мной молодой толковый дипломат Сева Сухов, и выпала ему как-то честь дать короткое интервью, которое было опубликовано в молодежном журнале «Смена». Сам по себе факт очень для него приятный. Но Сева был возмущен – он уже почти год как 3-й секретарь, а они в редакции самовольно поставили подпись – атташе Сухов. Там-то, естественно, считали, что такая должность звучит гораздо солиднее.

Немножко отвлекся, хотя предупреждаю, что со мной это периодически будет случаться. «Значится», как говорил еще один популярный киногерой, возложил на меня Алексей Алексеевич дополнительные функции. Стал я как бы его помощником по протокольно-организационным вопросам при подготовке и проведении этих самых многочисленных визитов, о которых только что упомянул. Обставлялись они в ту пору с размахом и более чем достойным гостеприимством. Размещали делегации в госособняках на Воробьевых горах с полным обеспечением: охрана, обслуга, круглосуточное питание без лимитов на черную и красную икру и прочие деликатесы и на «дежурные», но высококачественные горячие блюда. Иногда, если требовалось, по спецзаказу: свинину нельзя – подайте баранину.

К тому же в этих скромных «избушках» проживали и двое «прикрепленных»: переводчик и представитель территориального отдела. Последним был я, а переводчиком чаще всего Николай Афанасьевский – впоследствии наш крупный посол и заместитель министра. О нем упомяну еще не раз. Были весьма приятные моменты в этих дежурствах. Когда иностранные гости уходили на покой, мы с Колей спускались в полуподвальное помещение. Это был совмещенный кинозал и бильярдная. Кино мы не смотрели, а вот бильярдом баловались. Подходила официантка (из 9-го Управления, ныне ФСО), вежливо спрашивала: чего вам, мальчики, принести? Мы с Николаем Николаевичем в зависимости от настроения ответствовали: будьте любезны, бутылочку коньячка, немного черной икорки и крабов (ведь до этого мы уже ужинали с делегацией и особого аппетита не было). Так и гоняли партийку-другую, изредка выпивая рюмочку по случаю удачно забитого шара.

Доводилось пару раз съездить с заморскими гостями и на наши курорты – в Ялту. Там тоже приходилось в основном работать, но и на досуг время все же оставалось. На днях на встрече в МИД'е по случаю Дня дипломатического работника вспоминали об одной такой поездке с Костей Мозелем, который тогда тоже работал в бюро переводов (К.К. Мозель – неоднократный посол, Заслуженный работник дипломатической службы РФ). Выйдя вечером на пляж, мы с Колей обращались с ним весьма строго: атташе Мозель, принесите пиво 3-м секретарям! Именно этот эпизод Костя не помнил, но зато сказал мне, что это был визит того самого, уже упомянутого Томбалбая.

Вот я и подошел к своему годичному пребыванию в славном африканском отделе. Деньжонок тогда в МИД'е платили крайне скудно (не то, что сейчас), а посему стал подумывать о возможности куда-нибудь смотаться в зарубежные страны. Как-то в коридоре встретил знакомого кадровика. «Юра, – спросил он меня, – вскоре будет вакансия 3-го секретаря в Алжире. Ты не хотел бы поехать?» После Дагомеи и Мали эта страна представлялась довольно приличной. Я сказал, что в принципе не отказался бы. На этом все и кончилось, больше ко мне с этим вопросом не обращались.

А какое-то время спустя зашел в нашу малийскую референтуру другой кадровик, А.Л. Шуваев. Я его не знал, а вот Юкалов был с ним знаком, хотя тот занимался не Африкой, а Европой. «Чего, Аркадий, бродишь?» – спросил мой непосредственный шеф. «Да вот, волка ноги кормят, хожу ищу кандидатуру на пост 3-го секретаря посольства во Франции». «Так чего ж далеко ходить, – продолжал Юра, – вот тебе сидит готовенький». Шуваев с сомнением (позднее мы с ним работали вместе в Париже) посмотрел на меня: а как с французским языком? Я сослался на вышеупомянутые эпизоды из своей практики на этом поприще. Шуваев задумался, ничего обещать не стал и удалился. А через несколько дней меня вызвал Шведов, которого я заранее предупредил о своем желании убыть в загранкомандировку. «Вы согласие на поездку в Алжир давали?» – начал он разговор со мной. Я рассказал о своем «коридорном» разговоре. «А во Францию?» Признал, что возникал такой вопрос, но тоже без каких-то последствий. Алексей Алексеевич снял трубку «вертушки» и позвонил какому-то руководителю в кадры. «Вы кем намереваетесь Котова в Алжир направить?» – спросил он. Ответа я не слышал, но Шведов сказал: «Нет, туда только 2-м секретарем. Ну, если нет свободной вакансии, тогда поедет 3-м в Париж».

Так все и случилось, к тому же я попал «в струю» – на повестке дня стоял вопрос о ротации сотрудников, работавших в странах с тяжелыми климатическими и бытовыми условиями, в благополучные государства в Европе и прочих достойных местах. Под эту удачную «гребенку» попал и мой коллега по отделу, 1-й секретарь Лева Сухарев. Мы с ним даже были приглашены на заседание коллегии Министерств (там утверждают только должности послов, генконсулов, советников-посланников) в качестве наглядных экспонатов этой самой ротации. Так на какой-то период, но не окончательно, я расстался с Африкой.

Здравствуй Франция!

Написал фразу. Слово вычеркнул – сверху другое поставил. Подумал – еще раз перечеркнул. И так несколько раз.

М. Булгаков. Записки на манжетах

Не скрою, к написанию этого раздела воспоминаний я подходил со скрипом, причиной коего являлся все тот же многострадальный «Петух в вине». Ведь там, помимо всех кулинарных описаний, содержится и изложение наиболее интересных (на мой взгляд, конечно) историй, связанных с пятилетним пребыванием в упомянутой в заголовке стране.

Целые отдельные главы в нем посвящены и визиту Брежнева во Францию, и перипетиям с «куплей-продажей» посольских «дачек», общению с Надеждой Петровной Леже и Марком Шагалом, или, скажем, эпопее с приглашением на ужин в посольство президента Жоржа Помпиду – вопреки всем установленным протокольным канонам. Да и еще многое, многое другое.

Мое мнение, разделяемое далеко не всеми теми, с кем я советовался, было следующим: повторяться не буду – и точка! Они же, в том числе жена, уговаривали: это же тобой написано, так что никто в плагиате обвинять не станет. Но, конечно, ты автор – тебе и решать.

Я и решил – повторов не будет. Исходил при этом из двух соображений. Первое: если это произведение когда-то будет закончено и опубликовано, то, скорее всего, его читателями будут те, кто знаком с «Петухом». Второе: ну а другие, если им это будет интересно, могут ознакомиться с полным его текстом в Интернете – он там имеется. После этого краткого вступления перехожу к своему первому в жизни приезду в Париж.

Произошло это «историческое» событие в начале сентября 1968 года. Отправился я к месту нового назначения поездом – и с перевесом багажа проблем не было, да и сама поездка представлялась весьма интересной. Надо было проехать через несколько стран: Польшу, ГДР, ФРГ, Бельгию, и можно было хоть из окошечка посмотреть на дотоле не виданные мною места.

Пятьдесят два часа в пути пролетели незаметно. Была довольно долгая техническая остановка в Бресте – там меняли колесные пары для перехода на европейскую колею. В соответствии с рекомендациями бывалых людей сходил на местный рынок, купил великолепные яблоки (таких в Париже нет!) и изрядный шматок доброго сала. На короткой остановке в Западном Берлине посреди территории ГДР приобрел (валюта с собой была) какую-то «западную» мелочевку. Ну и, наконец, прибыл на Gare du Nord Парижа – Северный вокзал, на котором впоследствии бывал десятки, если не сотни, раз по случаю различных встреч и проводов.

Меня встречали два человека: мой предшественник на посту шефа протокола Янис Яундземс и завхоз Лев Владимирович Черников. С первым я учился в МГИМО – он был на два курса старше меня, но знаком с ним не был. Лева Черников с первых дней парижского пребывания стал моим добрым приятелем и оставался им долгие годы. Много общались с ним позже и в Москве, и немного в Мадриде, где была его следующая командировка, тоже довелось повидаться. Ну да речь сейчас не об этой паре, а о том, что отвезли они меня к месту моего проживания (на четыре года) в посольство на Rue de Grenelle. Вот это историческое здание следует описать подробнее.

Великолепный особняк был построен известным французским архитектором Робером де Котом (учеником великого Ардуэн-Мансара – личного зодчего короля-солнца Людовика XIV) в 1710 году. По имени первых владельцев он носит гордое название «дворец д'Эстре». К этому родовитому семейству принадлежали многие известные во Франции личности, в основном военачальники, но была среди них и знаменитая любовница Генриха IV – Габриэль д'Эстре. Есть легенда, что среди гостей, посещавших дворец, однажды был и сам Петр Первый.

Разумеется, само по себе богатое историческое прошлое принадлежавшего нам здания может вызывать лишь чувства почтительного уважения и даже гордости. Я, в частности, их испытывал. Но надо откровенно признать, что для нормального функционирования современного посольства оно подходило крайне мало. Исключением являлись роскошные представительские помещения: большая столовая и три зала для проведения приемов. А вот про рабочие места и жилищные условия в нем говорить не приходится.

Помимо самого посольства, во «дворце» размещались в боковых флигелях постпредство СССР при ЮНЕСКО и довольно значительный аппарат военного атташе. Весьма внушительными и просторными были лишь кабинет посла и приемная перед ним, где располагалась протокольная служба – два дипломата и секретарша. Все остальные – и дипработники, и административно-технический персонал – теснились, как сельди в бочке, в крохотных комнатушках.

В служебном здании проживали два дипломата: сам посол (его квартира состояла из четырех комнат: столовой, двух маленьких узких проходных и спальни) и шеф протокола. У того «апартаменты» были скромнее и состояли из одной комнаты где-то в двенадцать-четырнадцать метров и отделенной от нее фанерной стенкой крохотной кухоньки. Расположены они были в мансардном помещении под самой крышей. Там же находились еще около дюжины подобных квартир, где по режимным соображениям жили работники референтуры. На всех проживающих приходилось два туалета, а для того чтобы принять душ, надо было спуститься на лифте на первый этаж и через гараж, где частенько бегали крысы, пройти в соседнее флигельное крыло.

Прибыл я в Париж в пятницу, где-то в середине дня, разместился в описанном помещении. После чего сопровождавший меня Янис (сам он за несколько дней до отъезда перебрался в один из жилых домов посольства) сказал: ну, вот, устраивайся, Юра, встретимся на работе в понедельник утром. На чем мы вежливо распрощались. Бухгалтерия была уже закрыта, и получить причитающийся мне аванс я в тот день не смог. Но, к счастью, мой добрый знакомый Володя Иванисов попросил меня кое-что для него закупить и выдал на эти цели соответствующую сумму во франках. Так что я был при деньгах, со знанием французского языка и имел двое с лишним суток на то, чтобы начать знакомиться с Парижем.

Ну, скажем так, заочно я с ним уже был знаком в немалой степени. После русской французская литература была моей самой любимой. Уже в детстве я прочитал «Собор Парижской Богоматери» Гюго, позже Бальзака, Стендаля, Флобера, Мопассана и даже «Гаргантюа и Пантагрюнеля» Рабле. О современном Париже знал в основном из романов Жоржа Сименона. В молодые мои годы они только начинали публиковаться, и мне приходилось ездить в Библиотеку иностранной литературы, чтобы почитать их в подлиннике.

Во французской живописи – знал ее в основном по репродукциям (собирал, в частности, открытки с картинами – их в советские времена издавали немало) – Париж тоже был представлен весьма широко. Но все-таки одно дело – вычитанное и увиденное на бумажных страницах, и совсем другое – все это воочию! Сначала и не знал, с чего же начать. Впрочем, первый шаг был весьма прозаическим – в ближайшем газетном киоске купил карту города. Вторым приобретением было «карне» (пачка, подборка) из десяти билетов на метро. В розницу они стоили намного дороже. Вооруженный этими необходимыми атрибутами, отправился к станции метро «Rue du Вас» неподалеку от посольства.

Разумеется, сейчас не вспомнишь, в каком порядке я начал свои экскурсии по осмотру парижских достопримечательностей, да это и не важно. За короткий срок осмотрел все основные – от Эйфелевой башни до собора Парижской Богоматери, побывал в Лувре, прошелся по набережной и и покопался в лоточках букинистов (правда, ничего не купил – дороговато).

Случился со мной и один курьезный случай. Вечером в субботу отправился я на Монмартр, однако на вершину Butte (холм) не добрался – пешком от метро далековато. Поэтому побродил у подножья по известным «злачным» местам: бульварам Бланш и Пигаль. Посмотрел на казино «Мулен Руж» с красными светящимися фонарями на лопастях этой знаменитой «мельницы». Но опять же только снаружи – билет на представление советскому дипломату невысокого ранга был не по карману. Ну а по соседству находилось множество заведений со знакомым по известной интермедии Хазанова названием «стриптиз».

Вот в них вход был крайне дешевым – всего два франка. Поколебался, поколебался и решился: дай, думаю, загляну буквально на минуточку посмотреть на это «безобразие» буржуазной культуры. Постою где-нибудь в уголочке и быстро смоюсь. Зашел и сразу понял, что «вляпался». Стоячих мест не было, а услужливый официант немедленно ринулся ко мне и усадил за один из свободных столиков. Мало того – тут же ко мне подсела и симпатичная девица. Ну и что делать? Вскочить и бежать бегом к выходу? Крайне смешно это будет выглядеть. Набрался смелости, заказал себе и соседке какую-то выпивку. Как потом узнал, это была никакая не проститутка, а так называемая «антренёз» – в их обязанности входило выставлять клиента на напитки, развлекать, но категорически запрещалось предлагать интимные услуги.

Первым делом она меня спросила, говорю ли я по-французски.

– Да, немного, – признался я.

– Перестаньте скромничать – у вас даже акцента почти нет. Из какой вы страны?

– Из Югославии, – выпалил я первое, что пришло мне в голову.

– Давно в Париже, надолго приехали?

– На несколько дней с приятелями. Ой, кстати, у меня же с ними на ближайшее время намечена встреча, так что долго я здесь задерживаться не могу…

Стриптиза я почти и не видел, так как через пяток минут попрощался с собеседницей и с облегчением покинул стрип-бар.

Ну, хватит, пожалуй, о прогулках и «аморальных» походах, пора перейти и к служебной деятельности. Что и случилось в понедельник. С утра прибыл на пост – в тот самый шикарный «предбанник» перед кабинетом посла. Познакомился со своим «заместителем» – атташе Юрой Мусиенко, который вскоре стал одним из моих ближайших приятелей. А затем Янис провел меня и к самому послу. Им тогда был Валериан Александрович Зорин – один из виднейших представителей советской дипломатии. Дважды заместитель министра, дважды постпред при ООН, посол в Чехословакии и ФРГ. Ну и, между прочим, в 1949-51 годах возглавлял Комитет по информации при МИД СССР. Тогда под этой «крышей» скрывалась служба внешней разведки.

Зорин меня принял довольно сухо. Поинтересовался, где я служил до сих пор (а то он не знал!), и велел приступать к работе, Яундземс введет вас в курс дел. На том первая аудиенция и закончилась. Отправился я входить в этот самый «курс дел».

У шефа протокола были как бы две основные функции: личный секретарь посла и ответственный за организацию проведения всех протокольных обедов, ужинов и приемов, проводимых в посольстве. Янис, среди прочего, вручил мне толстенный гроссбух – книжку-календарь, где на срок, аж до месяца, были записаны все предстоящие встречи и мероприятия с участием посла. Мне предстояло составлять ежедневный график его деятельности: кого он принимает, куда должен ехать, кто будет его сопровождать и переводить.

Протокольные мероприятия в Париже – это отдельная песня. Никогда впоследствии на всех своих постах мне не приходилось сталкиваться с подобным обилием этого рода законных «посиделок». Сейчас, возможно, их бы называли модным ныне словом «тусовки». Конечно, я не совсем прав – польза от них была: укрепление связей, контактов, более близкое знакомство с партнерами и так далее и тому подобное. Но для шефа протокола их все же было многовато.

Здесь, видимо, надо сделать некоторые пояснения. И сейчас во Францию приезжает в командировки масса делегаций и высокопоставленных персон. Несколько лет тому назад мне довелось инспектировать деятельность нашего посольства в Париже. Посол (тогда им был Александр Алексеевич Авдеев) жаловался мне: такое у нас количество важных визитеров, что дипломаты – вплоть до советников – в основном работают водителями, а телеграммы по ночам пишут. Но есть одно существенное отличие от советских времен.

Тогда это выглядело следующим образом. Поступала депеша о скором прибытии той или иной делегации, а в конце ее, как правило, была следующая фраза: для проведения протокольного мероприятия посольству (подчеркиваю – посольству) выделяется такая-то сумма в инвалютных рублях. Вот и получалось так, что, бывало, в один вечер у нас в разных залах проводилось одновременно два приема: один для делегации Минсельхоза, а другой, к примеру, для труппы Театра кукол Образцова.

А теперь возвращаюсь к многочисленному коллективу посольства. Остановлюсь лишь на нескольких личностях и начну с руководства. Зорин был, как уже упоминалось, весьма многоопытном дипломатом. Больше всего он любил работать с документами (здесь нет никакой иронии и намеков на хорошо известного нам российского руководителя). Правил и переправлял до позднего вечера подготовленные проекты шифртелеграмм и других наиболее важных документов. По характеру он был весьма сдержанным, не помню, чтобы когда-то на кого-то повысил голос. Но при этом с абсолютным числом сотрудников общался весьма холодно, в сугубо деловой и сухой манере.

Так, меня он довольно долгое время называл просто «вы», без обращения по имени. В Юрии Михайловичи я по возрасту (двадцать семь лет) еще не вышел, а звать меня просто Юрой он себе позволить не мог. Только спустя какой-то срок во время неофициального выхода в город он, после некоторой заминки, пробурчал: «Слушайте, Юрий, надо будет сделать то-то и то-то». Вот, оказывается, подумал я, он все же знает, как меня зовут! Так он меня затем и продолжал называть: на «вы» и Юрий.

Перейдем теперь к советникам-посланникам – их тогда в Париже было два (сам по себе крайне редкий случай). Первый – Валентин Иванович Оберемко, второй – Алексей Алексеевич Крохин.

Валентин Иванович работал с Зориным в постпредстве СССР при ООН и пользовался его полным доверием. Он был правой, да и левой тоже, рукой посла. На него были возложены обязанности по практическому руководству всей деятельностью посольства. Все текущие вопросы, включая хозяйственные, кадровые и прочие административные дела, да и все проекты исходящих телеграмм поступали к послу только с его визой.

Биография Крохина подробно изложена на нескольких сайтах в Интернете, а посему каких-либо государственных секретов я не открою. Вот некоторые эпизоды его служебной карьеры. В 1953–1954 годах он возглавлял резидентуру внешней разведки в Париже, затем являлся заместителем начальника ПГУ КГБ, одновременно являясь начальником Управления «С» (нелегальная разведка), в 1966–1971 вторично возглавлял резидентуру КГБ во Франции. Алексей Алексеевич был опытнейшим работником, но с весьма жестким характером. Сотрудники резидентуры уважали шефа, но заметно побаивались. А вот его рабочие отношения с послом, мягко выражаясь, не сложились. Мне это хорошо известно из собственного опыта, ибо попал я, как говорится, между молотом и наковальней. Приведу один конкретный пример.

В посольстве готовится большой обед – человек на двадцать – с рядом высокопоставленных французских чиновников. С нашей стороны посол определяет восемь-десять дипломатов – его участников. Крохина среди них нет. Тот, разумеется, сразу об этом узнает и вызывает шефа протокола. «Почему среди приглашенных на важный деловой обед меня нет? – строго вопрошает он. – Я официально являюсь советником-посланником, и мое отсутствие на нем будет непонятным. Ты-то должен это понимать, не забывай, кто твой отец. Да ему за тебя стыдно будет! В общем, иди и доложи о моем пожелании послу».