Текст книги "Виват, Новороссия!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vivat-novorossiya-128727.jpg)
Автор книги: Юрий Лубченков
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Солдаты бригады Румянцева вместе с присоединившимися к ним! сразу, внезапно, вдруг во множестве появились на опушке. Румянцев быстро осмотрел поле сражения. Появление русских, оценил он, именно сейчас и именно здесь было чрезвычайно удачным: пруссаки повернули свои боевые порядки против фланга дивизии Лопухина, и тем самым подставляли под удар Румянцева свой фланг и тыл. Командир бригады не замедлил воспользоваться этим. Увидев, что его окружает уже значительное количество солдат, он отрывисто скомандовал:
– Огонь!
И сразу же:
– Вперед!
Бригада стремительным рывком сошлась с первой линией прусской пехоты. Минутный лязг штыков, крики раненых, умирающих и трусов, заглушаемые многоголосым «ура!», казалось, рвущим барабанные перепонки, и пруссаки обращены в бегство. Убегающего бить легко – главное догнать. А русские, еще не выдохшиеся в бою и чувствующие уже пряный вкус победы, догоняют. Первая линия редеет, тает, истончается. В этом ей помогает вторая линия пруссаков, принявшая своих товарищей по оружию за наступающих русских. Наконец, все же поняв свою ошибку, вторая линия пытается дать отпор подбегающим пехотинцам Румянцева, но их сначала частично сминают свои отступающие, а затем, возбужденные победой, на них наваливаются русские. Все сопротивление сметено! Прусские батареи захвачены, прусская пехота и артиллерия начинают сдаваться в плен.
Русские дошли с боем почти до противоположного леса и неожиданно встречают там Племянникова с его солдатами, который, увидев наступление Румянцева, повел в атаку и свою пехоту. Поблагодарив Румянцева за своевременную помощь, он поведал ему о потерях дивизии. Поведал кратко, устав от боя, ослабев от раны в голову. Да и что было много говорить? Лучше всех слов говорило за себя поле боя, почти сплошь усеянное убитыми и ранеными.
– Пойдемте, Петр Александрович, – морщась, сказал Племянников, – покажитесь Василию Абрамовичу. Он сразу понял, что это вы со своей бригадой.
– Как он?
– Вельми плохо. Так что поторопимся.
Лопухин умирал. Дышал он с хрипом, грудь его судорожно вздымалась, но воздуха генералу все же не хватало. Увидев подошедших к нему генералов, он спросил их взглядом: «Что?»
– Победа, Василий Абрамович, – радостно произнес Племянников, подталкивая Румянцева поближе к раненому, – узнаете виновника виктории?
– Спасибо вам, генерал, – тихо произнес Лопухин. – Русская честь спасена. Теперь умираю спокойно, отдав мой долг государыне и Отечеству…
Генералы склонили головы над умершим. Их шляпы были потеряны в бою – им нечего было снять из уважения к герою, погибшему на поле брани, и лишь ветер развевал их волосы, присыпанные пылью, измазанные пороховой гарью и смоченные кровью.
Помолчали. Потом Румянцев повернулся к Племянникову:
– Вот и все. И еще одного солдата мы оставили на поле.
Кстати, эта деревушка там, в конце поля, Гросс-Егерсдорф?
– Она самая, Петр Александрович.
– Запомним.
– Да и королю Прусскому отныне ее не забыть. И детям своим передаст, что есть такая деревня в Пруссии – Гросс-Егерсдорф!
…Русская армия отступала. Это была та самая армия, что лишь малое время назад доказала всем и самой себе, что есть она на самом деле. Теперь же она пятилась к Курляндии.
После Гросс-Егерсдорфа русские несколько дней держали победное поле битвы за собой, потом неторопко пошли вперед, но, пройдя лишь самую малость, затоптались на месте и, подумав – не понять, хорошо ли думали, плохо ли, да и чем делали сие – крепко, начали отход в сторону своих баз, на восток, в Курляндию.
Двигались в тяжелейших условиях: наступавшая распутица делала дороги почти непроходимыми, а те, по которым и можно было двигаться, могли принять лишь немногих – и если первым еще было терпимо, то концы колонн почти плыли по жидкой грязи. Не хватало продовольствия, армейские лошади, привыкшие к овсу, по недостатку оного перейдя лишь на подножный корм, быстро теряли силы. Черные гусары пруссаков донимали своими уколочными молниеносными налетами. Армия таяла – отход более любого сражения отнимал солдатских жизней.
Труднее всего было раненым, повозки, с которыми помещены были в хвосте. После каждого привала тихо угасших в скорбном молчании спешно зарывали при дороге. Это становилось привычным. И это пугало…
О них вспоминали редко. Еще реже кто-либо из генералов подъезжал к ним. Румянцев был одним из немногих. Как-то раз, подбежав к фурам, он встретил там и Племянникова, беседовавшего с перевязанным офицером, лежащим на одной из передних повозок.
– Вот, Петр Александрович, – поспешно, даже с каким-то облегчением, – Племянников представил раненого Румянцеву, – рекомендую: герой Гросс-Егерсдорфа – поручик Попов.
– Право, господин генерал, – замялся поручик, и Племянников наблюдал сие с удовольствием, – вся армия знает истинного героя Баталии. – Офицер выразительно посмотрел на Румянцева. Все почувствовали налет неловкости, такой же, как всегда хорошего человека принуждают лицемерить жизненные обстоятельства. Он это делает, но так неловко, что даже окружающим за него неловко, а не видеть нельзя – слишком бросается в глаза.
– Ну, что же, господа, – неуклюже-бодро после непродолжительного молчания, – я вынужден буду вас покинуть, что я, собственно, и собираюсь сделать до приезда господина Румянцева, а вам, Петр Александрович, – обратился он к подъезжающему генералу, – все же еще раз позволю себе рекомендовать нашего героя. Кроме сугубой смелости в баталиях, он так же смел и в мыслях своих.
Бригадир тут же после этих слов хлестнул лошадь и с поклоном исчез: Румянцев задумчиво покусал губы, провожая его взглядом, и повернулся к повозке с раненым, пристально всматривающимся в него.
– Господин поручик, господин бригадир как-то не очень ясно очертил, как вы слышали, тот круг вопросов, что вы изволили с ним обсуждать и что заставил его столь поспешно ретироваться.
– Ваше превосходительство, господин бригадир изволил говорить со мной о русской армии, о некоторых баталиях, в коих она участвовала. Но мы сошлись с ним не во всех оценках…
– В каких же, если, конечно, это не тайна.
– Никакой тайны, ваше превосходительство. Вы в армии имеете на это право в первую очередь.
– Это почему же?
– Как победитель Левальда…
– Прусского фельдмаршала разбила армия, предводительствуемая фельдмаршалом Апраксиным, молодой человек.
– Коий ею в бою не управлял…
– Попрошу вас…
– Слушаюсь. Впрочем, это не суть. Я лишь хотел сказать, что почту за счастье услышать ваше мнение, – мнение человека, делом доказывающего, что он имеет на него право, что оно истинно его, а не заемное, – о некоторых положениях нашего разговора с господином бригадиром.
– Слушаю вас.
– Итак, мы говорили с ним о различных баталиях, проходивших с участием русской армии; и мы совершенно не могли прийти с ним к согласию в оценке значимости этих побед…
– Вы отрицали их значение? Или приумаляли?
– Ни в малейшей степени. Просто господин бригадир расценивал их как суть свидетельство нашей русской силы, я же находил в них проявление нашей слабости.
– Казуистический вывод, достойный древних софистов, – спокойно-добродушно усмехнулся Румянцев, глядя на разгоряченного своими словами поручика как на расшалившегося ребенка. – И на чем же вы основываете свое столь неординарное умозаключение? Ведь для подобного вывода, как вы сами понимаете, одного посыла недостаточно. Тут должно иметь стройную систему взглядов, из коих и проистекает подобный тезис…
– Да, разумеется, я все понимаю. Даже то, что мои слова вы не воспринимаете всерьез. Господин бригадир вел себя так же. А потом, как вы заметили, отъехал весьма поспешно.
– И каким же доводом, – насмешливо бросил генерал, – вы обратили его в столь бесславную ретираду?
– Я лишь сказал ему, что наши солдаты воюют почти без воинского умения.
– То есть как это, господин поручик, а кто же тогда побеждает, как не русские солдаты? Вот хотя бы у Гросс-Егерсдорфа?
– Ваше сиятельство, вы не изволили дослушать. Я разумел под умением воинским всю совокупность ремесленных навыков войны, без коих он всегда будет суть существо страдательное. Русские же солдаты пока воюют и побеждают – пока – благодаря лишь смелости и цепкости природным, кои были воспитаны в нас предшествующими веками.
– Значит, надо, по-вашему, готовить из русских солдат куклы военные?
– Нет, не надо. Как и не надо мысль мою поворачивать лишь одной стороной. Вот листок, – он взял оказавшийся на повозке кленовый лист, – с одной стороны – темнее, с другой – светлее. Так и мои слова. Если к смелости и разумной осмотрительности нашего солдата добавить еще и прочное владение им воинской наукой – его никто не победит. А пока он воюет и добивается побед слишком большими жертвами, слишком большой кровью.
– Разумно.
– Как разумно и то, что кровь эта льется не токмо из-за солдатской неумелости, но и – даже больше – из-за неумелости их командиров. Наши генералы – я не вас, разумеется, ваше превосходительство имею в виду…
– Да уж, конечно…
– Наши генералы либо вообще ничего не знают из военной теории и норовят переть – как древние рыцари – грудь в грудь, силой силу ломать, либо затвердив два-три образца из прошлых времен, все хотят их в своих войнах применить…
– Сие справедливо.
– А ведь полководец-то должен быть ярым мыслителем. Ведь на войне все может смениться за миг, и сие должно уловить и использовать к своей выгоде. Знание, разум, острое чувствование – вот что такое водитель полков. А у нас? Вот вы, ваше сиятельство, ведь у Егерсдорфа поступили так – и победа. А ведь правила-то нарушили!
– Нарушил. Но ведь, поручик, сии правила европейские. Как же без них-то?
– А вот так, как вы делали. Я ведь не зову все иноземное копировать. Я хочу, чтобы свою силу сохранив, мы все доброе и за морями взяли – ведь целые фолианты в Европе написаны о полководцах – вот бы изучить. Изучить, но не заучить, знать, но не слепо копировать. А все их правила, как солдат собственных давить – нам без надобности. У них свое, у нас свое. И если мы начнем у них брать что ни попадя, то мы возьмем себе и их поражения.
– Значит, брать не будем?
– Плохого не будем. А хорошее пока не умеем. Или не хотим. Наши генералы еще пока слабы: ничего не знают, да и солдатам не верят. У Фридриха же его военачальники как волки натасканы – они еще накажут нас.
– За что такая пагуба ждет нас?
– А за то, что если из своих поражений мы еще умеем извлекать уроки, то из побед – никогда.
– Хорошо и сильно сказано. Но подмечая в своем народе столько дурного, не грозим ли мы ему и себе вместе с ним жалким прозябанием?
– Я хулю лишь то, что должно. И не нахожу в этом приятности. Достойное же хвалю. Невозможно излечение больного без определения его болезни.
– А не спустит больной руки, вызнав все? Не лучше ли приоткрыть ему истину не целиком, а частично?
– Ложь во спасение? Она хороша, как вы мудро подметили, для больных. Народ же наш, пока он есть, в основе своей здоров. И для него необходимо знать правду. Иначе, не вызнав ее, он будет все глубже и глубже низвергаться. Но все же вы правы – должно соблюдать золотую середину. Жизнь многолика, и всегда можно набрать из нее кучу грязи или кучу одних лепестков. Знать суть – вот задача.
– Господин поручик, вот вы изволили сказать сейчас, что народ наш здоров? А что есть нездоровье народа? Где сие? И в чем здоровье нашего?
– Ваше сиятельство, античная история учит нас, что жизнеспособны суть те народы, кои имеют сильных землепашцев…
– А наши сильны?
– Да.
– А в чем же сие проявляется?
– В их твердости следованиям заветам предков, завещавших им жить на земле…
– Сие не их заслуга – такова воля их господ. И к тому же, господин поручик, как вы знаете: если ранее землепашца нельзя было продавать отдельно от его нивы, то теперь сему закон не препятствует… Так в чем же сила? Иные страны же давно отменили у своих селян крепь – стало быть, по-вашему, они сильнее нас?
– В чем-то – да. Но там государь и его приближенные имеют дело с каждым селянином, стоящим одиноко, у нас же между ними стоит община. Она предохраняет деревенского трудника от разных невзгод, ниспосланных на него богом и злыми господами. Мир делит зло и добро на всех, давая тем самым возможность жить и дышать.
– Стало быть, наша сила в общине, а слабость иных – в ее отсутствии.
– Или слабости.
– Хорошо. Или слабости. А в чем тогда болезни? Или слабость и есть болезнь? И тогда нам одним жить, а все иные – уже обречены?
– Слабость не есть болезнь. Но уже как бы ее преддверие. Когда во главу угла ставится польза не мира, а своя…
– Стало быть, и вы, и я больны, ибо не в общине?
– Для нас вся держава – община.
– А для иных нет? Для французов, например. Для тех же испанцев? А если нет, тогда что же такое Реконкиста?
– Ваше превосходительство, я знаю, что значит Реконкиста. Десятилетия внешней опасности сплотили народ испанский. За нами же – века и века сей угрозы. Насколько же мы крепче… Иные народы те же века живут как бы и спокойно. Хотя и воюют, но не ощущая при этом за своей спиной ужаса исчезновения. Страх же контрибуций – не страх.
– Значит, наша сила в предшествующих несчастьях… И стоит нам зажить без войн, как мы себя потеряем, ибо, как мы уже выяснили, только что, одной общины при нашей сегодняшней жизни маловато… Ведь селянин наш не греческий да римский там гражданин, даже не новгородец наш старинный, а раб, колон, холоп. А какая сила с раба? Вот и остается война…
– Не все наши крестьяне рабы. И мир деревенский живет… И память народная о великом и злом жива…
– Верю тебе, верю, не сердись, поручик. Просто мне, как, вижу, и тебе, хочется понять кто мы, откуда и куда идем – вот и пристаю я к тебе с вопросами. Другой бы меня спросил – я бы отвечал бы как ты вот сейчас. А уж коли довелось мне побывать в облике спрашивающего – удержаться не мог.
– Так, стало быть, вы со мной согласны?
– Согласен, согласен. Но в чем? Что мы лучше других? Но вот ты же не смог мне доказать сего. Ведь я не услышал же на свои вопросы таких ответов, после которых спрашивать уже нечего. Ведь так?
– Да, но…
– Вот видишь. Мы не лучше и не хуже. Просто мы – немного иные. Как и все прочие. Не надо сим ни гордиться, ни ужасаться. А просто понять и принять. И жить, исходя из сего постулата. Зная сильные и слабые свои стороны, можно усилить первые и попытаться избавиться от вторых. Понимать свое место в череде иных народов и жить, исходя из этого. Ты все, Дмитрий, говорил верно о том, кто мы, но, может быть, просто, переводя свою душу в слова, что-то теряешь неуловимое. Сие невозможно объяснить – с сим можно токмо родиться. А уж коли родились, то и жить должно так, чтобы не стыдно было признаваться в том, кто ты.
– Истинно так.
– Вот и хорошо, что согласен. Верю, что еще не раз наши дороги пересекутся. Выздоравливай давай, – мы еще пригодимся!
И Румянцев, хлестнув коня, погнал его в голову колонны. Попов же, проводив его взглядом, улегся на спину и долго смотрел в небо.
Глава III. Поля Пруссии, или Становление полководца
Военная кампания 1758 года совершалась русской армией уже без фельдмаршала Апраксина, отстраненного от командования. Опального полководца вызвали в Россию и взяли под стражу. Там, в заточении, он и умер от апоплексического удара на одном из первых допросов.
Столь немилостиво судьба обошлась с недавним победителем Гросс-Егерсдорфским все из-за его очень уж поспешного отступления с места баталии, вызвавшего подозрение в Петербурге, ибо циркулировали слухи, что сие столь не характерное для медлительного по натуре фельдмаршала лихорадочно-быстрое движение не токмо акция военная. Но и сугубо политическая. Поскольку в это время, именно в это, императрицын двор пребывал в неустойчивой лихорадке ожидания – Елизавета всерьез занемогла, надежд на выздоровление было мало, стало быть, вставал вопрос о преемнике. Или преемнице – канцлер Бестужев-Рюмин, ненавидя официального наследника трона – великого князя Петра Федоровича, намеревался способствовать воцарению супруги Петра – Екатерины.
Канцлер отписал о сей болезни фельдмаршалу. После чего началось движение русской армии к своим границам, возможно, для того, чтобы в нужный момент бросить тяжесть ее штыков на неустойчивую чашу весов выбора преемника умирающей ныне императрицы – Петр или Екатерина. Но Елизавета выздоровела. Канцлер за пессимистические намеки в переписке был приговорен к смертной казни, правда, замененной ему ссылкой с лишением чинов и орденов. Конец Апраксина известен.
На следствии ему инкриминировали поспешность и необъяснимость отступления. Его объяснения – провианта, мол, не было, – вызывали вроде бы резонный вопрос:
– Почему отступал к границе, а не повел войско к Кенигсбергу?
– Так ведь там пруссаки! – наивно-испуганно оправдывался Апраксин.
– А ты на что, фельдмаршал хренов? Тебе на что войско было дадено: противника бить, города брать или людей в нем морить? – грозно вопрошал допрашивающий подозреваемого член Конференции Александр Иванович Шувалов.
– Так ведь осада дело долгое – провианта же нету!
Эта сказка про белого бычка, как ей и положено, шла по кругу. Вслух не произносилось главное – думал или не думал полководец подправить штыками престол. Но в воздухе это главное постоянно витало. Как-то не учитывалось – наверное, со страху перед положительным ответом, ведь, как известно, лиха беда начало – что решение об отступлении принимал не Апраксин единолично, а военный совет, собиравшийся трижды. Среди же членов его лишь незначительная часть могла чувствовать себя приобщенной к большой политике двора. Да и фельдмаршал был не из тех людей, что потрясают вселенные. И войны были редки, малорезультативны – у солдат не успевал воспитаться культ полководца, зато все прекрасно помнили о царях, водивших самолично армии, так что незачем было Апраксину идти в Петербург. Из всех русских полководцев подобное могли бы сделать лишь через годы и годы – находясь в зените своей славы – лишь Румянцев и Суворов. И, говорят, Екатерина II, умирая, оставила о сем предмете бумагу, собираясь, использовав авторитет этих людей, лишить трона своего сына Павла и отдать его внуку Александру. Но это когда будет!
Пока же, ныне – на допросах химерического преторианца – по-прежнему «да» и «нет» не говорили, правда, пригрозив молчальнику пыткой, чего он и не перенес. Дело – за отсутствием главного виновника – закрыли. А на его место – главнокомандующим – был назначен генерал-аншеф В.В. Фермор, англичанин по происхождению, бывший некогда начальником штаба у Миниха, а последнее время служивший главным директором императрициных построек.
Армия под его командованием по первому зимнему пути снова двинулась в Восточную Пруссию и в короткое время в январе 1758 года заняла ее, благо и Левальда там уже не было – его корпус был переброшен в Померанию против шведов. В этом походе Петр Румянцев командовал одной из двух наступающих колонн и занял Тильзит. Затем во главе своих частей он вместе с войсками генерала И. Салтыкова вступил в Кенигсберг и Эльбинг. Вступил уже генерал-поручиком – чин сей был пожалован ему на Рождество.
Из Кенигсберга вновь испеченный генерал-поручик был отправлен в Столбцы, что около Минска, – переформировывать кавалерию. Здесь учли его опыт 1756 года, когда он формировал новые гренадерские полки. Через три месяца Румянцев привел в Мариенвердер 18 эскадронов, оставив на месте кадры для дальнейшего пополнения. Это, вместе с переформированными им же кирасирами, дало до семи тысяч регулярной конницы. С частью ее он и маневрировал до последовавшей в августе осады Кюстрина.
Воистину царство слабого монарха отсчитывают по его фаворитам. Впрочем, как сильного – по его преступлениям.
Елизавету Петровну безо всяких споров отнесем к первым, и теперь, когда срок ее жизни и царствования истекал, это было видно рельефнее всего. Как было видно и то, что время Алексея Разумовского прошло – наступили времена иных людей.
Граф Алексей Григорьевич, бывая на охоте, часто становился весьма гневен – естественно, когда промахивался. И как лицо выдающееся – по высокопоставленности, а отнюдь не по решению дел государственных, которых он весьма не любил и в которые старался не вмешиваться – гневался, естественно, не на себя, а на всех тех, кто – в буквальном и переносном смыслах – попадал ему под руку. Тому доставалось тогда вельми, поскольку от предков-казаков графу Разумовскому рука досталась крепкая.
Жена Петра Ивановича Шувалова, тоже графа, Мавра Егоровна, одна из ближайших приближенных императрицы, всегда зажигала перед иконами свечи и служила молебен, если дело охотницкое, от которого граф Шувалов открещивался как только можно, но, как правило, безрезультатно, обходилось без бития палочного. Остальным иногда перепадало еще и больше, ибо Петр Иванович был фигурою весьма заметной, значение которой возрастало год от года до тех пор, пока стало почти невозможным такое положение дел, при котором графа могли бы побить палкой.
Казалось, сама судьба расчищала ему и его семейству место близ трона. Люди, возведшие Елизавету на престол, постепенно уходили в тень либо в небытие, вперед выходили льстецы… Один из основных действующих лиц воцарения – личный медик Герман Лесток, получивший от новой императрицы титул графа и право пускать императрицыну кровь по две тысячи рублей за один сеанс – был, наконец, полностью отблагодарен за свое усердие. Обвиненный в заговоре – согласно расшифрованным депешам прусского посланника, представленным недоброжелателями Лестока императрице, – он был арестован. Незадолго до этого, пытаясь как-то рассеять паутину подозрительности, он пришел во дворец. Навстречу ему попалась жена наследника престола Петра Федоровича (так окрестили герцога Голштинского в России) Екатерина Алексеевна, собравшаяся, как обычно, поболтать с интересным ей человеком.
– Не приближайтесь! Я весьма подозрительный человек!
– Вы шутите, право, граф?
– Нет, ваше высочество, к сожалению, мне не до шуток.
Повторяю вам вполне серьезно – не приближайтесь, потому что я – подозрительный человек.
Екатерина Алексеевна недоуменно пожала плечами, милостиво кивнув невесть что городящему графу, и удалилась, не поверив ни единому слову. Все знали роль и влияние Лестока. Она вспомнила эти его слова только после ареста графа.
О его мужестве в великосветских салонах потом еще долго шептались. Говорить о таких вещах было дурным тоном, да и опасно. В этом случае мода подчинялась здравому смыслу. Лесток на протяжении нескольких дней отказывался от всякой пищи и отказался ответить на все вопросы. По приказу Елизаветы его пытали, но он, стиснув зубы, вытерпел все. Жена убеждала его признаться, обещая помилование. Но он, показав свои изуродованные руки, сказал:
– У меня с императрицей ничего нет общего. Она отдала меня палачу…
После этого звезда Шувалова начала быстро всходить.
Используя поначалу лишь фавор жены, он делал состояние. Позднее к поддержке Мавры Егоровны присоединилось и благоволение Елизаветы к двоюродному брату Петра Ивановича Ивану Ивановичу Шувалову, не графу.
А ведь был и еще Шувалов – старший брат Петра – Александр, один из активнейших участников переворота, подарившего Елизавете престол; долгие годы возглавлявший политичский сыск. Именно во многом благодаря брату, не особенно принимавшему участие в политически-куртуазных комбинациях, а просто находившемуся в должности наиглавнейшего столпа режима, Петр, стоявший на запятках кареты будущей императрицы, когда та ехала свергать Анну Леопольдовну, получает вместе с Александром чин подпоручика Лейб-кампании. Той кампании, что создала новую владычицу России, в которой Елизавета состоит капитаном, а Алексей Разумовский – поручиком.
Кстати, о поручике. Если поискать, то у каждого – или почти у каждого – найдутся заслуги перед историей. Так и Разумовский. Своим положением особо не злоупотреблял. Что само по себе уже немаловажно. Покровительствовал традиционной религии, цементирующей государство, которая находилась в некотором порушении после долгих лет владычества Бирона, отличавшегося добродушием ко всем верам, за исключением православия. И наконец, Алексей Разумовский всегда поддерживал великого канцлера, Бестужева-Рюмина.
Разное говорят про канцлера. Что был корыстолюбив – по-видимому. Что ради этой слабости торговал государственными интересами. Но ведь понятие сие предполагает не только взятие мзды, но и деяние, противное интересам государства. Канцлер же совершал лишь первое, свято придерживаясь во втором лишь собственного усмотрения. И все признают – и редкие друзья, и гораздо более многочисленные недоброжелатели – что заменить его, по сути, было некем. Это доказало его падение и замена Бестужева Михаилом Воронцовым, начинавшим рядом с Петром Шуваловым – с запяток елизаветинской кареты.
Братья графы Шуваловы – Петр и Александр – также оставили следы. Александр понятно какой: во все времена у человека, заведующего контролем за мыслями, словами и деяниями своих соплеменников и сограждан, он приблизительно одинаков. Разница – в эпохе и темпераменте. Нет, речь о Петре. Фаворит императрицы и муж ее интимной подруги, он начинает пробовать себя поначалу во внутренних сферах государева управления. В частности, уничтожил внутренние таможенные границы – «дела давно минувших дней, преданье старины глубокой», как-то уцелевшие со времен удельных княжеств. Потом занялся артиллерией – и изобрел шуваловскую гаубицу, действовавшую на полях Семилетней войны. Но ведь и казнокрадствовал! И тут даже не скажешь: как все, так, мол, и он. Нет, он совершал сие гораздо лучше других. Да что других – почти лучше всех! Недаром Петр Иванович Шувалов считался некоторое время одним из богатейших людей России. Начинали же братья, тогда еще, естественно, не графы, скромными костромскими помещиками.
Основной заслугой братьев, однако, признаем не облегчение для торговых людей, проистекавшее из беспрепятственного передвижения их в пределах государства российского (сие к Петру Шувалову). И не сдерживание сил, норовящих устои оного государства злонамеренно подмыть и подкопать (брат его Александр): нет, к основной заслуге их отнесем выдвижение ими на арену истории или, пользуясь более приземленным языком: к подножию трона своего родственника, тоже Шувалова и тоже Ивановича, но Ивана. Итак, Иван Иванович Шувалов, по прозванию «камер-юнкер», что соответствовало занимаемой им должности. Последний фаворит Елизаветы…
Шуваловы всегда стремились к власти. Именно поэтому Петр Иванович женится на Мавре Егоровне Шепелевой, все время находящейся близ – уж ближе некуда! – императрицы. Мимолетный фавор все того же Петра Шувалова не приблизил семейство к столь желанному. Ибо сей фаворит был лишь одним из ряда. И тогда семейный совет решил вывести пред светлые очи государыни молодого Ивана.
– Это кто? – заинтересованно спросила Елизавета Петровна, гостя в последний год первой половины столетия у князя Николая Федоровича Голицына в его Знаменском.
– Иван Иванов сын Шувалов! – бойко представила родственника Марфа Егоровна. – Двоюродный брат моего Петра. Сын достойных родителей, юноша пристойного воспитания – мечтает служить вашему величеству.
– Мне все мечтают служить, – спокойно констатировала императрица. – Ибо долг подданных служить своему монарху.
– Вот-вот, ваше величество, – истово и невпопад подтвердила Шувалова. – Так и говорит: за государыню, говорит, жизнь отдам.
Иван скромно потупился, но все видел.
– Это хорошо, – теперь императрица посмотрела на юношу с легким сожалением, и он покраснел под таким странным для подобного разговора взглядом. – Хорошо, что готов. Да ведь мне нужны живые подданные, а не мертвые!
Молодой Шувалов смело вскинул глаза.
– Ваше императорское величество, покорный раб ваш готов служить так, как сие будет угодно его венценосной госпоже!
– Угодно! – твердо произнесла Елизавета. Произнесла так же основательно, как припечатывающе-царское – «быть по сему».
Иван поклонился, Мавра Егоровна радостно улыбнулась и незаметно перекрестилась. Елизавета тоже улыбнулась, но – иначе.
В Знаменском она находилась недолго – императрица совершала паломничество из Москвы в монастырь Святого Саввы и не намеревалась его откладывать. Она двинулась далее, оставив всю свиту в имении князя, двинулась с одним новым пажом – Иваном Шуваловым.
Скоро он был назначен камер-юнкером и все оставшиеся годы продолжал оставаться лишь в этом чине, упорно отказываясь от всех иных. Равно как и от титулов. Елизавета предложила ему графа – как у родственников – но он отказался, так и оставшись Иваном Ивановичем, не-графом, зато единственным.
Графская же ветвь Шуваловых также не прогадала. С этих пор все державные бури их обходили, если же и доносился легкий рокот – в основном из-за любви Петра к лихоимству казенному – то его гасил новый фаворит.
Но, конечно, не тем славен Иван Иванович, что укрепил положение у трона своего рода. А тем, что был он человеком, тянущимся к наукам – Екатерина II всегда видела его с книгой в руке – и к людям, ими занимающимся. А для того времени внимание подобной персоны к делам ученым вещь весьма чувствительная.
Тебе приятны коль Российских муз успехи.
То можно из твоей любви к ним заключить, —
писал Шувалову Ломоносов.
Их отношения – вот основная заслуга Ивана Ивановича перед историей.
– Иван Иванович, помогите! – Ломоносов редко кого просил; человек сильный, он не хотел испытывать унижения отказа. Но к Шувалову с подобным он не стеснялся обращаться. Как-то враз определив для себя размеры фигуры – для настоящего и для будущего – Михайлы Васильевича фаворит никогда не изменял своего дружески-покровительственного и восхищенно-удивленного отношения к академику-помору.
С помощью Шувалова Ломоносов воевал с недругами своими и русской науки в академии; они были инициаторами открытия Московского университета, куратором которого стал Иван Иванович. По его инициативе через три года после университета в Петербурге была основана Академия художеств, которая также всегда пользовалась благосклонной заботливостью Шувалова и которой он завещал обширную библиотеку и ценную коллекцию картин и скульптур. Между этими событиями он помог и театру, обязанному именно ему открытием первой русской сцены.
Словом, Елизавета Петровна сделала хорошее приобретение: от Шувалова у нее не было тайн. Не забывал он и кузенов – оба они становятся, не побывав на войне, генерал-фельдмаршалами и членами Конференции.
Но даже эта гармония не могла улучшить в полной мере настроение и самочувствие императрицы. Она старела, ее начинали донимать болезни. Все более часто шумные игры и забавы, столь частые ранее, отменялись: приготовившись уже полностью к торжественно-ослепительному выходу, Елизавета Петровна бросала последний раз взгляд на зеркало: «Свет мой, зеркальце, скажи?» – и зеркало говорило… И тогда срывались украшения, задергивались шторы в покоях: а в бальных залах печально-беззвучно угасали свечи.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?