154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 5 октября 2015, 23:17


Автор книги: Юрий Трусов


Жанр: Исторические приключения, Приключения


Возрастные ограничения: +12

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Юрий Трусов
Падение Хаджибея; Утро Одессы

Падение Хаджибея

Часть первая
Панский джура

Ясновельможный пан Тышевский в этот день так и не заглянул во флигелек усадьбы, где жили особо приглянувшиеся ему девки-крепачки. Не смог он побывать и на конюшнях, полюбоваться своими чистокровной английской породы лошадьми.

Сорокалетний вдовец, уже начавший тучнеть, он сохранил еще юношескую резвость в движениях. Он любил верховую езду и слыл пламенным обожателем женского пола. Ни одна смазливая девушка в панских маетках не могла избежать его назойливых домогательств, а из наиболее красивых холопок ясновельможный устроил у себя в усадьбе настоящий цветник, который ежедневно посещал. Но сегодня пану не до красоток и лошадей. Он все утро неотрывно смотрел из окна усадьбы на дорогу, пока из рощицы не выехало три всадника. Тышевский крякнул от радости. Он узнал в высоком всаднике своего главного джуру Семена Чухрая, месяц назад отправленного им в Петербург.

Как только копыта коней зацокали во дворе усадьбы, пан приказал гайдуку Юзефу позвать джуру. И тотчас в покоях появился высокий, тощий, как жердь, седоусый казак. На нем был запыленный зеленый кунтуш, широкие красные шаровары, заправленные в мягкие сапоги. Вошедший почтительно поклонился пану.

– Ну, каковы вести?

Чухрай, подбирая слова, рассказывал о своей поездке в Петербург и о том, как сдал молодого паныча на руки дядек пажеского пансиона, как доставил подарки пана его могущественным покровителям – фаворитам царицы. Доложил он и о продаже в столице панских лошадей, выложив из-за пазухи увесистый мешочек с червонцами.

Ясновельможный, придав холеному обрюзгшему лицу скучающе-презрительное выражение, внимательно слушал доклад своего джуры. Он жадно ловил каждое его слово, искоса посматривая на обветренное, иссеченное морщинами лицо. «Хорош у меня холоп, цены ему нет. Предан… С таким можно быть спокойным», – думал Тышевский. У ясновельможного были все основания так считать, и не из-за слепой доверчивости. Пан помнил, как Чухрай несколько лет тому назад, во время войны с турками, спас его от гибели. Спахи[1]1
  Турецкие кавалеристы. (Здесь и далее примем, авт.)


[Закрыть]
тогда смяли и обратили в бегство отряд, которым командовал Тышевский. Во время погони лошадь пала. И уже настигали его, спешенного, враги, сверкая кривыми клинками, как вдруг наперерез им, откуда ни возьмись, ударили с фланга казаки-запорожцы. Костлявый казак, обратив в бегство ближайших к пану преследователей, вынес с поля битвы дрожащего от страха Тышевского, вскинув поперек своего седла. Пан, познав смелость и могучую силу своего спасителя, хорошо отблагодарил его и предложил перейти к нему на службу джурой-телохранителем. Чухрай сначала наотрез отказался. Но пан узнал, что у Семена ордынцы угнали его жену Одарку и пообещал казаку выкупить ее из неволи. Тышевский имел торговые связи через барышников с турецкими сераскерами и татарскими ханами. Это обещание поработило Чухрая. Он стал верным панским джурой. Тышевский как бы завладел им полностью. И потянулись годы службы Чухрая у пана. Семен, от природы прямой и честный, не умел лукавить. А пан, узнав эту черту характера, доверял ему не только денежные и торговые дела, но и личную охрану своей особы. Единственное, от чего освободил пан Чухрая, – это от участия в репрессиях, экзекуциях, которым он подвергал холопов. Пан понял вольнолюбивую запорожскую душу своего слуги и не стал неволить его в таких делах.

Однако ясновельможный и от вольнолюбия своего джуры извлекал выгоду. Он рассчитывал, что непокорные сиромахи[2]2
  Так называли тогда беднейшую часть казачества.


[Закрыть]
, зная медвежью силу Чухрая и считая его своим, не будут нападать на маетки Тышевского, где служит джурой их давнишний побратим. А ясновельможный испытывал сущее удовольствие держать в своих руках как бы конец невидимого аркана, которым он ловко затянул шею этого богатыря. Таким арканом у пана было обещание вызволить жену Семена из турецкого полона. Пан всерьез и не думал никогда выполнять это обещание. Он каждый год, после встреч с турецкими или татарскими барышниками, приезжавшими в его усадьбу по торговым делам, говорил Чухраю, что дал им поручение найти и выкупить Одарку. Семен верил ему, как подчас слепо верит каждый человек в самое заветное. И стоило Чухраю в чем-либо проявить неповиновение, пан начинал укоризненно вздыхать:

– Я же о твоей жинке заботу имею, а ты…

Эти слова сразу делали Семена покорным.

Пан Тышевский считал, что выгоднее быть всегда недовольным службой Семена. «Будет более справным… С холопами нужна строгость и строгость», – думал пан и потому сейчас, хотя Тышевский понимал, что Чухрай блестяще выполнил все его поручения, недовольно хмурил брови. Лишь когда Семен вытащил из-за пазухи увесистый мешочек с червонцами, ясновельможный не выдержал и прищелкнул языком. Его студенистые глаза блеснули. Он жадно схватил мешочек и, взвесив его, удовлетворенно улыбнулся. Но тут же пан спохватился и, вздохнув, произнес делано грустным тоном:

– Ох, плохие времена настали у нас… Дуже плохие…

– Что же так расстроило вас, ваша мосць? – спросил Семен.

– Плохо, – повторил, печально покачав рыжими локонами, Тышевский. После паузы он понизил голос до шепота: – Опять проклятые холопы бунтуют.

– Не разумею, ясновельможный пане…

– Так вот слушай… Как только ты отправился в Петербург, мне доложил Юзеф, что рыскает среди поселян моих беглый сиромаха-бунтарь с Ханщины. Я приказал его изловить и привести ко мне. Вижу, холоп молодой, сильный, и пожелал я ему милость оказать… Чтобы зря байдыки не бил, в крепаки[3]3
  Крепостные крестьяне (укр.).


[Закрыть]
к себе записать… И землицей хотел пожаловать, и хатой, и оженить. Но как только повелел я холопу оселедец сбрить, так он… – Тышевский побагровел и повысил голос. – Он, хамово отродье, бунт поднял. Тогда я его – в железо! Теперь он у меня, что зверь хищный, уже вторую неделю кайданами гремит в подвале. До чего ж упрям холоп проклятый!.. Вот и поручаю я тебе, Семен, этого пса сломить. – Он впился взглядом в лицо джуры. – Сможешь мою волю выполнить?

Чухрай смело посмотрел в глаза пана:

– Он ведь вольный, ваша мосць…

– Вольный?! – Пан хрипло захохотал. – Вольный… Да он беглый, с Ханщины. – Тышевский вдруг оборвал смех и сказал строго: – Так вот как ты мою волю чтишь! А я, Семен, о жинке твоей пекусь. Недавно снова приказал ее из неволи выкупить. – Пан закатил глаза, как бы ожидая от своего джуры изъявления благодарности. Но вместо этого Чухрай нахмурил щетинистые брови и, понизив голос, как бы сдерживая душевную боль и гнев, проговорил:

– Пошто вы меня, пане, пятый год, как дитя малое, маните? А Одарка моя в полоне гибнет… Ой, дурите вы меня, дурите…

Тышевский поморщился: что-что, а он не ожидал такого оборота. Не привыкший прощать малейшей непочтительности к своей особе, он сейчас не обратил внимания на дерзкие слова джуры. Пан не хотел обострять с ним отношения. Семен как никогда был ему нужен. У Тышевского ледяные мурашки побежали по спине от мысли, что этот силач вдруг поднимет бунт. Надо успокоить его во что бы то ни стало! Сделав над собой усилие, сказал:

– Бог с тобой, Семен! Клянусь непорочной девой Марией, ты ошибаешься. Я снова просил купцов передать паше Хаджибейскому нашу просьбу – узнать о твоей Одарке. Только сам знаешь, как трудно вести переговоры с неверными. Подожди еще, Семен… А если ждать тебе надоело, только скажи, я тебя на красуне пышной оженю…

– Пусть вельможный пан не беспокоится. Мне, кроме Одарки, никого не треба. Да только надоело мне посулы слушать. Поки солнце взойдет, роса очи выест…

– Недолго, Семен, ждать теперь… Верь мне, – затараторил Тышевский. – Верь мне, скоро увидишь свою Одарку. Я друг тебе, Семен… Вот хотел тебе доброго коня подарить, да его, как на грех, видно, дружки бунтаря, что в кайданах у меня сидит, свели… Найдешь коня – твой конь!

Чухрай исподлобья как-то странно глянул на пана и вдруг хитро усмехнулся в седые усы.

– Смотри, пан, слово дороже денег… Найду коня – мой будет! Так?

– Твой, Семен, твой, – поспешил заверить его пан Тышевский. – Лишь бунтаря мне укроти.

– Добре, – усмехнулся Семен. – Только глянуть мне на него надобно.

Пан на миг задумался. Ему показалось подозрительным такое быстрое согласие джуры. Он внимательно посмотрел на Семена. «Глаза блестят… Наконец-то пробудил я в этом хаме жадность», – подумал Тышевский.

И сказал равнодушно:

– Что ж… Взгляни на бунтаря. Юзеф проводит тебя к нему…

Узник

Утром, как всегда в это время, железная дверь подвальной каморы, лязгнув щеколдой, отворилась. Зажимая носы от прелого смрадного духа, в подвал вошли два гайдука.

– А ну, покажь, Юзеф, кого пан Тышевский сюда поселил, – сказал один из них, высокий, словно колодезный журавль. Он согнулся почти пополам, чтобы не задеть головой низкий свод каморы. Другой гайдук, тщедушный человечек, услужливо освещал ему дорогу смоляным факелом.

– Вот сюда! Сюда смотрите, пан Чухрай. Злодей прикован в этом углу, – пропищал тщедушный тонким голоском, направляя чадящее пламя в сторону заплесневелого выступа стены.

Красноватый неровный свет факела упал на ворох грязной соломы. Здесь неподвижно распластался человек. Он лежал лицом к стене. В его давно не чесанных светлых волосах запуталась солома. Сукно синего запорожского жупана расползлось, обнажив широкие голые плечи, покрытые ссадинами. Мускулистую шею узника плотно охватывал железный ошейник, крепким замком соединенный с цепью, вмурованной в стену.

– Из казаков?

– Точно так. Из тех гультяев, что утекли за Тилигул, на Ханщину. Поначалу пан Тышевский хотел его у себя оставить, оженить, хату дать. Но злодей, когда пан приказал ему оселедец казачий остричь, взбунтовался. Пана обидными словами при всех поносить стал. Пять хлопцев с ним еле управились. Ни уговоры, ни батоги, ни железо каленое не помогли… Да, упрям холоп! Намаялись мы с ним крепко. Но и пан наш, сами знаете, какой… «Я, – сказал, – это хамово отродье мигом усмирю… Посидит на цепи – будет мне ноги лизать…» И посадил. Вот уже месяц, как злодей сидит здесь. Да только думаю, пан Чухрай, толку из этого не будет. Уж больно свиреп он, ровно зверь какой. Вы к нему близко и не подходите. Опасно, – закончил свой рассказ Юзеф.

Чухрай подошел вплотную к узнику, желая получше его рассмотреть. Предупреждение Юзефа было напрасным. Заключенный по-прежнему, словно мертвый, лежал в той же позе. И даже не шелохнулся, только глухо застонал.

– Обомлел он, видно, от духоты подвальной, – сказал высокий гайдук и, присев на корточки, начал тормошить казака, пока тот не очнулся. Наконец, пробудившись от тяжелого сна, узник приподнялся на своем ложе. Пламя факела осветило черты очень молодого лица, на котором страдания уже успели отложить первые морщины. На гайдуков взглянули с вызовом чуть раскосые, цвета дубовой коры глаза, под которыми темнели синяки – следы борьбы с панскими холопами.

«Отчаянный хлопец! Такой не попросит пощады не только у пана нашего, но и у самого черта», – подумал про него Чухрай.

– Как зовут тебя, бедолага? – строго спросил, хмуря седые брови.

Глаза заключенного сверкнули гневным презрением.

– Спроси об этом у своего хозяина, панский холуй!

– Вот видите, пан Чухрай, сколь злобен этот пес. А самого благодетеля нашего он еще и похуже лает… Вы у него ни одного слова не добьетесь хорошего. Лучше бы меня спросили. Зовут его Кондраткой Хурделицей, – прошипел Юзеф.

Нахмуренные брови Чухрая удивленно взметнулись вверх. Не обращая внимания на оскорбительные слова узника, он снова задал ему вопрос:

– Не Ивана ли Хурделицы сын? Ответствуй, хлопче… Ответствуй.

В грубом голосе старого гайдука прозвучали задушевные нотки. Заключенный гордо поднял голову, так что цепь звякнула на его ошейнике.

– Ивана сын, что панов бил…

Серые глаза Чухрая заблестели.

– Знал я батьку твоего. На Сечи вместе казаковали… А ты схож на отца своего. Ой, больно схож! И на вид, и нравом.

Чухрай задумался. Потом взял факел из рук Юзефа и приказал ему:

– Поди принеси сюда кайданы ручные, да покрепче которые. Видишь, каков он…

И когда Юзеф вышел из подвала, старый гайдук вдруг крепко обнял и троекратно поцеловал Хурделицу.

– Я, Кондратка, с отцом твоим дружбу вел. А пану Тышевскому жизнь на войне спасал не однажды. Сие и привело меня к нему. Доверяет мне пан. Джурой своим главным держит. Да опостылела мне жизнь в хоромах этих. Давно я за Тилигул бежать собираюсь. Видно, час пробил. Душно мне тут на панских хлебах, как тебе на цепи в каземате. Понял? Так вот, сегодня ночью… жди…

Но раздался шум шагов, и в подвал вошел Юзеф. Чухрай взял у гайдука кандалы, подошел к Кондрату вплотную и закричал на него:

– Давай руки, сучий сын!

Узник яростно сопротивлялся. Но потом, ослабев под натиском двух гайдуков, дал одеть на руки оковы.

Когда Чухрай и Юзеф ушли, заключенный заметался на своей цепи. Тысяча мыслей волновала его. То ему казалось, что желаемое освобождение уже близко, то появлялось сомнение в искренности Чухрая. И Хурделица начал подозревать, что его обманули панские слуги, чтобы надежнее заковать в цепи. «Неужели Чухрай, как Иуда, целовал меня? – думал заключенный. – Нет, он не похож на предателя!»

Порой Кондрат спрашивал себя, не приснилось ли ему все это, не сходит ли он с ума. Толстые стены подвала не пропускали ни луча света, ни звука. Измученный этой ничем не нарушаемой тишиной и бесконечным ожиданием, узник упал на солому и забылся в тяжелом сне.

Ночью

Разбудил его скрип открываемой двери. Осветив мрак фонарем, в подвал, тяжело дыша, вошел Чухрай. Он бросил на пол большой тюк и снял кандалы с рук Кондрата. Вынув из кармана широких шаровар ломик, старый гайдук сунул конец его в стальную дужку замка, соединявшего ошейник узника с цепью, вмурованной в стену. Руки сильно надавили на другой конец ломика, и стальная дужка с треском разломилась на две половинки. Гирька сорванного замка с жалобным звоном покатилась по каменным плитам подвала. Теперь Хурделица был свободен от цепей и оков. Правда, шею Кондрата еще охватывал железный ошейник, но его нечем было расклепать. Да и недосуг заниматься этим – надо торопиться. Чухрай сорвал истлевшие лохмотья с плеч Кондрата, развернул свой тюк. В нем оказались казачий жупан, шаровары, сапоги, шапка, пояс, два пистолета и сабля.

– Скорей! Скорей, друже, – торопил Чухрай Хурделицу, помогая ему одеваться.

Через минуту они уже были на подвальной лестнице. На ступенях Кондрат споткнулся о чье-то тело.

– Часовой. Чтоб тебя вызволить, пришлось его пристукнуть, – пояснил Чухрай.

Когда освобожденный узник вышел из подземелья на свежий ночной воздух, он зашатался и, не поддержи его Чухрай, рухнул бы на землю.

– Отвык в каземате от вольного духа. Шатает меня, словно пьяного, – прошептал Кондрат. Однако он нашел в себе силы выйти за ворота панской усадьбы и добраться до дерева, где были привязаны четыре невысокие татарские лошади.

– На каждого из нас по два коня. По-татарски скакать будем – без остановки. Как одна лошадь устанет – на другую сядем, чтоб погоню упередить, – сказал Чухрай.

Беглецы сели в седла и пустили рысью коней.

Прохладный ветер запел в ушах Хурделицы. Рядом скакал Чухрай. Кондрат видел, как у него от быстрой езды распушились длинные седые усы.

«Любит, видать, старый казачью волюшку», – усмехнулся про себя Хурделица. Теперь молодой казак поверил в свое счастье. Только железный ошейник напоминал ему о долгих днях мучительной неволи.

«Нет ничего на свете дороже свободы. Никогда, никогда живым не дамся в полон», – подумал Кондрат и невольно положил ладонь на рукоятку сабли.

Хотя опасность еще не миновала и погоня угрожала беглецам, на сердце у Кондрата было так легко и радостно, что он вдруг залился раскатистым смехом.

– Ты чего смеешься? – удивился Чухрай. Он посмотрел на молодого казака и затем, разгладив широкие усы, тоже захохотал.

– Разумею тебя, хлопец. Ох, добре разумею!.. Когда я с турецкой каторги утек, то тоже так смеялся…

Два дня и две ночи мчались они к тилигульским степям, делая лишь короткие остановки в пустынных местах, чтобы напоить и накормить измученных лошадей. Их не могли остановить ни беспощадный зной в полдневной степи, ни ночная слепая тьма. Порой за ними то неслись рои жадных до крови оводов и слепней, то серые облака комаров и мошкары – Кондрат не обращал внимания на эти помехи. Он чувствовал только одно – широкий вольный простор, который казался ему сейчас, как никогда, приятным после проклятой тюрьмы. Беглецы избегали селений, объезжая и хутора, сворачивали в сторону от проселочных дорог, где могли встретиться пикеты или заставы.

Чухрая беспокоило то, что железный ошейник все еще был на шее Кондрата. Это была страшная улика. Нужно было как можно скорее избавиться от него. Вот почему, когда они проезжали мимо лужка, на котором стояло несколько цыганских шатров, Чухрай смело направил коня к табору.

– Едем к цыганам, Кондратко, – сказал он Хурделице.

– Зачем они нам? – спросил тот.

– Ошейник твой снять пора, – усмехнулся лукаво Чухрай и добавил: – Ты цыган не бойся. Они беглого никогда не выдадут, а помочь – всегда помогут. Такой у них закон. Разумеешь?

В таборе Чухрай и Хурделица пошли к атаману, пожилому, похожему на старого ворона цыгану. Тот, глянув на Кондратов ошейник, пощупал его коричневыми пальцами, посмеялся, весело хлопнул беглеца по плечу и что-то сказал другим цыганам на непонятном гортанном языке. Те тоже засмеялись, подхватили Чухрая и Хурделицу под руки и повели к возам, где под открытым небом стояла наковальня. Здесь молодой цыган с серебряной серьгой в ухе несколькими меткими ударами молотка расклепал ошейник, плюнул на кандальное железо и швырнул его далеко в луговую траву.

Чухрай развязал кожаный мешок с деньгами и протянул золотую монету цыгану.

Но цыган покачал кудлатой головой:

– За такую работу денег я не беру. – И тут же добавил, скаля острые белые зубы: – Но золото я люблю. Ты потеряй монету, казак, тогда дело иное…

– Как это потерять монету? – не понял намека Чухрай.

Но Кондрат сообразил, в чем дело. Прежде чем цыган успел объяснить, он взял у своего товарища золотой и бросил его в галдящую толпу цыганских ребятишек.

В это время кружок пестро наряженных цыган раздвинулся, и атаман подвел к Чухраю высокого, золотистой масти жеребца.

– Конь тебе под рост, пан казак. Давай меняться: твои три коня за моего одного красавца, – предложил он.

Чухрай давно мечтал о такой лошади. Ему, высокому, длинноногому, неловко было сидеть на низкорослой, татарской породы лошади, угнанной у пана Тышевского. Но старый казак знал, что у цыган покупать или менять лошадей рискованно – могут, черти, и обмануть… Сколько раз бывало, что старого, никуда не годного коня они продавали как молодого, да еще самым опытным лошадникам.

– А не обдуришь? – спросил он атамана, почесывая затылок.

Цыгане сначала засмеялись, а потом негодующе зашумели:

– Да ты что, пан казак?

– Да ты, пан казак, глянь ему в зубы! Молодой. Трех годов нет!

– Красавец конь!

Чухрай с Хурделицей внимательно осмотрели коня. Жеребец в самом деле был молодой, породистый донец, с белым пятном на лбу и, пожалуй, стоил всех трех татарских лошадей.

– А откуда у вас такой конь завелся? Ведь не в таборе выкормили? – спросил Кондрат.

– Откуда ваши кони, оттуда и он, – засмеялся атаман.

– С панской конюшни свели! Да нам он ни к чему – в беду с ним попасть можно… А вы на Ханщину едете – вам не страшно, хозяина этого коня вы там не встретите.

– На такого коня могут на Ханщине ордынцы позариться, – возразил Кондрат.

– А зачем у вас, паны казаки, сабли?

Последние слова цыгана окончательно убедили Чухрая. Чем больше он разглядывал золотистого жеребца, тем сильнее нравился ему конь. И, не выдержав, Чухрай воскликнул:

– Давай по рукам, атаман!

– Давай, пан казак!

Обе стороны были довольны быстрым обменом. Когда беглецы выезжали из табора, провожать их вышел сам атаман.

– Слухайте, паны казаки, – сказал он. – В леске, переходах в двух отсюда, собрался беглый конный люд, что готовится к переправе через Тилигул-реку на Ханщину. Вам бы к ним и пристать. Спешите!

Беглецы подробно расспросили цыгана о дороге к тому леску и двинулись в путь.

Начались холмистые причерноморские степи, изрезанные лесистыми балками, оврагами, степными речками и ручейками. Здесь можно было уже не опасаться панской погони. Казаки поехали медленней, а лишь показались первые звезды – решили сделать привал до утра. Чухрай вынул из переметных сум сало, торбу с просом и в походном чугунке стал варить кулеш.

Кондрат не мог ему пособить. Он чувствовал себя худо. Длительное сидение в панском сыром подвале, побои и пытки дали себя знать. Острая боль ломала все тело, по временам бросало то в жар, то в озноб.

– Ничего, ты хлопец сильный, другой бы уже давно Богу душу отдал. Выдержишь! А переправимся за Тилигул, приедешь в слободу к матери – все как рукой снимет, – утешал его Чухрай.

Старик постелил у костра свою бурку, заставил Кондрата прилечь, а сам сел рядом и стал мешать в чугунке кипящее варево. Глядя на языки пламени, старик задумался.

– Первый раз за долгие годы службы у пана я вольно вздохнул. Ой, крепко замутил мне душу проклятый пан! – начал Чухрай рассказывать Кондрату о своем житье. – Во время последнего набега басурманы увели в плен мою жинку. Осиротел я тогда, Кондрат. Смерть на войне от турецкой пули искал, да миновала она меня. Вот тут-то два раза я спас пана Тышевского от смерти. А то бы давно его кости сгнили в кургане. Он по провиантской части чином важным был. Когда война с турками миром кончилась, поехал я на Ханщину жинку свою искать. И в Аджидере[4]4
  Ныне Овидиополь, в 43 км от Одессы.


[Закрыть]
, и в Хаджибее был. Да так ее следа и не нашел. Более двух годов скитался, а когда вернулся, Сечь нашу царица разорила. Куда казаку деваться? Вот тут-то опять и встретился мне на дороге пан Тышевский. Разжирел он, пуще прежнего важным стал, но узнал меня и поманил к себе. «Иди ко мне, Чухрай, в гайдуки служить. Жинку твою из неволи выкуплю, а тебя главным сделаю». Попутал меня, видно, нечистый, вот я и согласился. Пан не обманул. Доверял мне. Видно, знал: на чужое добро я не позарюсь, врать не приучен и охранять его буду верно, как пес. И впрямь псом ему сторожевым был. А сторожить у пана было что – жизнь его. Дед его сотником в казачьем войске служил. Сам же пан у гетмана Разумовского в канцелярии по бумажной части пристроился. Благородием зваться стал. А казаков, что на хуторе его жили, вскоре сделал своими крепаками. После разорения Сечи Запорожской, сказывают, по ходатайству Разумовского пожаловала царица пану три села казацких. Всех жителей этих сел пан в холопов обратил, и более всего на свете боялся он гайдамаков, их мести за слезы и кровь казачью. Без охраны моей шагу сделать не хотел. Отпускал меня лишь в Петербург сына отвозить. В одну из таких поездок ты, Кондратко, в его когти и попал. А я давно, давно от пана сбежать собрался. Хоть ел и пил у него сладко, да тошно было. Особенно тяжко на душе после того, как уразумел я, что пан обманывает… Жинку мою, Одарку, из басурманской неволи даже не собирается выкупать, а меня, казака вольного, в крепостные холопы приписать тайком замыслил. И рад я, что ты мне, Кондратко, сердце расшевелил, а то и по сей день у пана в холуях томился бы. Так хоть вольным казаком помру, а может, еще и старуху из плена вызволю, коли жива она… Шипение подгоревшей каши заставило Чухрая прервать свой печальный рассказ. Каша была готова. Старик ткнул в бок Кондрата, но тот уже спал. Чухрай молча махнул рукой, усмехнулся и прилег рядом со своим молодым товарищем.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации