Текст книги "Курсанты. Путь к звёздам"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kursanty-put-kzvezdam-90826.jpg)
Автор книги: Женя Маркер
Жанр: Юмор: прочее, Юмор
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава VII. Ласточка: первая встреча
![](image6_548bfd763767386b10806259_jpg.jpeg)
– Наряд вне очереди, как настоящая любовь, всегда встречается случайно! – любил повторять Марк. Его часто награждали взысканиями, но бескрайняя эрудиция, граничившая с энциклопедическими знаниями (без книги Дымский не мог прожить и дня) всегда спасала. К тому же он обладал замечательным качеством говорить убедительно. В тех случаях, когда он сомневался, или, что гораздо реже, не знал верного ответа, то давил словами так убежденно, наугад, что не поверить ему было невозможно. – Ты ее ждешь-ждешь, а она не приходит. Или совсем не ждешь, а она – как снег летом.
– Первая любовь самая настоящая, и ее должно быть много! – Генка посмеивался над философией чуть полноватого друга, а Таранов в этих вопросах соглашался. Девушка, к которой неровно дышал в школе Марк, была примерно его комплекции: толстенькая, кругленькая с задорными веснушками и неуемным желанием читать историческую литературу. Однажды этих двух пухлых «поросят» Таранов застал дома, где они лежали на диване с огромными надкусанными бутербродами и лимонадом. Одетые, под включенным торшером и с книжками в руках. На его удивленный вопрос «Что вы тут делаете?!» Они хором ответили: «Читаем!»
– Ты еще вспомни, что любовь – неизвестно что, которое приходит неизвестно откуда, и кончается неизвестно когда, – часто добавлял в этих словесных потасовках Таранов чей-то запомнившийся афоризм.
В культпоходах курсант всегда мог встретиться с девушкой и познакомиться, если будет время, если она ответит, если повезет и еще много всяких «если». Еще лучше было знакомиться с двумя девушками – проще в общении и тем, и другим.
Как правило, курсанты сами находили незамысловатый предлог для знакомства, просили адрес или номер телефона, рассказывали, где сами учатся, с надеждой, что девушки ответят. В курсантской среде существовали дежурные безотказные фразы, за которым гарантировано шло знакомство. «Девушка, не подскажете, который час?», «Как доехать к Эрмитажу?», «Угостите водой напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде», как раз из того репертуара.
Знакомились курсанты часто. Было бы с кем. Желание поговорить, подержать за руку, подышать рядом неумолимо тянуло к противоположному полу. Некоторые «очаровашки», как называл их Таранов, оказывались в Горелово на КПП, и с ними можно было пообщаться в комнате для посетителей. О них много говорили, показывали друзьям, спрашивали совета: «Жениться или нет?» К тем девушкам, кто поделился адресом, курсанты приезжали в увольнение часто не одни, а с товарищем. Вдвоем было веселее и надежнее. В молодости не всегда, и не у всех, есть смелость в общении: стеснение и скованность – более частые спутники робких юношей. Таких, как Генка или Таранов, что за словом в карман не лезут, было не очень много. Да и эти словоохотливые парни иногда робели в компании откровенно симпатичных им девушек, не зная, как дальше должны разворачиваться события, граничащие с неуставными отношениями.
У Марка с Семеном за годы службы в училище сложилась своя тактика поведения при встречах с девушками на незнакомой территории. Таранов развлекает хозяек анекдотами, травит байки и веселые истории в одной из комнат, а Дымский суетится на кухне «по хозяйству», – как он говорит. Принесут, к примеру, курсанты банку сгущенки и банку тушенки от «щедрого курсантского сердца», Марк вытащит из холодильника все съестное, что родители девушек припасли на неделю, наготовит, что сможет, и зовет всех на кухню: «Кушайте, дорогие!» Пока удивленные хозяйки пробуют на вкус стряпню, курсанты наедаются от пуза домашней еды, уничтожая продовольственные запасы. Потом звучит непринужденное: «А что, гости, не надоели ли вам хозяева»? И Таранов поднимается из-за стола, раскланивается, а, прощаясь, оба произносят традиционное: «Спасибо! Все было очень вкусно».
Такие посиделки они устраивали регулярно с новыми случайными знакомыми, с одноклассницами, что учились в соседних институтах, с теми, кого просили проведать земляки или сослуживцы…
Тот весенний культпоход на первом курсе, стал самым необычным потому, что Таранов впервые увидел ласточку в редкий солнечный питерский день. Эту встречу он помнил все курсантские годы, а в зрелости улыбался нечаянному случаю, и рассказывал свою амурную историю многочисленным друзьям.
В культпоход по Некрополю Александро-Невской лавры отправились всем отделением. Старшим назначили замкомвзвода, который без построения не представлял себе военной службы. Наверное, ему было так проще управлять подчиненными, когда «они не люди, а строй». Этот «Наполеончик в фуражке», что равнял в первом семестре Семена, строил всех по делу и без надобности. Мемориальное кладбище, с царственной тишиной памятников и покоем надгробных плит никак не вязалось с его хриплыми криками «Становись! Равняйсь! Смирно!» Поняв это, сержант примолк, и вместе с остальными окунулся в прошлое фамилий, имен, событий.
Этот сержант занимал должность заместителя командира взвода – «замка», как говорили курсанты. Самокритичностью он не страдал, и его иной раз лечили. Например, Муха, когда отлежал в госпитале, и уволился по состоянию здоровья из вооруженных сил, приехал в Горелово прощаться. Он дождался своих курсантов на мостике у станции по дорожке к училищу, пожал каждому руку, кого-то крепко обнял, нежно поцеловал, от других выслушал напутственные слова. Последним шел «замок» с гадливо-заискивающей, виноватой улыбкой. По крайней мере, все эти чувства попеременно отражались на его лице.
– Я все понимаю, – сказал Муха замкомвзводу, и не сильно, но точно ударил его в ухо, как будто жалея белоснежную улыбку однокашника, по чьей вине он попал в психиатрическую клинику.
«Замок» упал, быстро поднялся и стал оправдываться, что не по его вине все случилось, а по приказанию офицеров батареи, которым насолил бывший каптерщик своей строптивостью.
– Я все понимаю, – сказал Муха с усилившимся от волнения белорусским акцентом, и хлестко приложился еще раз.
Курсанты оглянулись на шлепок и остановились. Они молча смотрели на экзекуцию, где еще раз три вставал «замок», а Муха его бил. Суровое, но справедливое наказание, выполненное бывшим младшим сержантом, почему-то осталось в памяти Таранова и Дымского, как прогон розгами сквозь строй солдат полтора века назад.
Этот случай уважения к «замку» не прибавил и не убавил. Ко второму семестру все уже знали, что и от кого можно ожидать, кто друг, а кто – лишь сосед по кубрику, на кого можно положиться, а от кого стоит держаться подальше. Курсанты росли, взрослели, мужали, становились мужчинами…
Через пару часов отделение без лишних команд, самостоятельно вышло за ограду, и перекуривало с ироничными улыбками и обязательными шутками про мертвецов, скелеты, кровь, страхи. «Замок» тут же организовал построение, перекличку, и быстро отправил строй подальше от вечной тишины могил, крестов и семейных склепов.
Шутить не хотелось, хотя Генка в тот день блистал остроумием. Он перестроил свою юмористическую волну, которая и так звучала всегда необычно, на загробный мир. Но как-то шуточки выходили пошлыми или грустными.
Марк с Тарановым шли рядом вдоль Монастырки в сторону метро «Площадь Александра Невского», и обсуждали увиденное. Свято-Троицкая Александро-Невская лавра оставила глубокое впечатление. Некрополь ее был самым привилегированным в столице российской империи, и фамилии усопших были на слуху: Александр Невский, Багратион, Батюшковы, Шереметьевы. Легкое соприкосновение к историческим именам и памяти предков добавило грусти в современную действительность.
Через квартал навстречу строю выпорхнула стайка юных девушек-студенток. Весенние милые лица, с сощуренными от солнца глазами, не сразу увидели строй курсантов, и подружки нечаянно (а, может, и нет?!) наткнулись на Слона, Дэна и Сэма. Высокие, но чуть заторможенные батарейные великаны остановились, пропуская девушек, а те, щебеча, и поминутно оглядываясь, побежали к троллейбусной остановке. В этой радостной девичьей группе выделилась одна. При столкновении она обронила книжку, и нагнулась ее поднять. Таранов первым встрепенулся, ловко протиснулся, быстро нагнулся рядом с Дэном, и протянул владелице толстую книгу, успев стряхнуть с нее дорожную пыль. Девушка присела потешным для конца двадцатого века реверансом, шепнула тихое «спасибо», и побежала догонять подружек.
Таранов почти вплотную увидел ее серые, чуть раскосые по-японски глаза, и застыл, как вкопанный. Марк его дергал за рукав, орал где-то рядом «замок», а Семен все смотрел вслед девушке за стеклом троллейбуса, свернувшего за угол. На задней площадке она махала рукой курсантам через забрызганное стекло. Или ему одному?
В какой-то момент оцепенение улетучилось, и Таранов встал в строй. Только все вокруг с этой минуты перестало для него существовать в привычном свете. Жизнь заиграла новыми беззаботными красками, небо виделось без облаков лазурно-синим, первые листья на деревьях щекотали взгляд нежной зеленью, чудесные люди улыбались, строгие командиры подобрели, друзья радовали.
Он поднял голову и увидел в небе маленькую юркую ласточку. «Странно, – мелькнула мысль, – как рано она прилетела! Может быть, это та красавица с книжкой превратилась в ласточку?! Я ее так буду звать…».
– Эй! Таран! Вернись на землю! – Марк продолжал дергать его за рукав кителя. – Что ты в небе увидел такого, что под ноги не смотришь? На тебя это не похоже. Не влюбился ли?
– Я?! Да ты что! Мы с любовью ходим по противоположным тротуарам Невского проспекта, – отшутился друг. А сам подумал: «Неужели? Неужели есть то самое чувство, о котором твердит вся мировая литература? И оно его сегодня накрыло? А что же с ним было до этой встречи? Вика, Галя, Наташа, а еще раньше Оля, Люда, Света…».
Он споткнулся довольно сильно на ровном месте, и только крепкие руки Генки его удержали от неловкого падения.
– Не гонись за девушкой, как за уходящим трамваем, – скоро придет следующий! – Бобрин шагал рядом. – А в военной форме лежбище на асфальте – неприятное зрелище. Оно, как бег полковника в мирное время вызывает недоумение, а в военное – панику.
Догонять девушку поздно, номер троллейбуса Марк и Генка не запомнили, ни имени ее, ни адреса Семен не знает, даже название книги Таранов не успел заметить. Что делать? Почему-то вспомнились строчки из песни «Буду я целовать песок, по которому ты ходила», но прильнуть к асфальту ему не захотелось. Таранов снял фуражку и несколько раз махнул головой, сбрасывая наваждение.
Милая воспоминаниям фигурка, точеные ножки в сапожках на небольшом каблучке, семенящие к остановке, раскосые серые глаза преследовали его день за днем. Он и прежде любил делать карандашные эскизы в конспектах лекций, или выводить шариковой ручкой наброски везде, где только можно. Рисовать картинки в боевые листки и в стенгазету считалось его персональной обязанностью. Как-никак, а год учебы в художественной школе что-то, да значит. Поэтому Таранов очень скоро сделал серию образов восточной девушки в небольшом блокноте, что хранил в полевой сумке, с которой ходил на учебные занятия. Одна из картинок удалась, по его мнению, больше всего, и он часто-часто рассматривал нарисованную красавицу с распущенными волосами и необычными восточными глазами, которая бежала среди белых берез.
Не к каждому приходит любовь, но и не всегда она остается на всю жизнь…
Глава VIII. Спор о времени и о себе
![](image7_548bfd803767386b1080625e_jpg.jpeg)
В противоречиях между тем, что хочется и как надо, как положено и что есть на самом деле, вышагивала курсантская жизнь. Она задавала каверзные вопросы и дарила свои неоднозначные ответы тем, кто рос в стенах училища, мужал, влюблялся, осваивал профессию офицера.
В первый понедельник июля, за месяц до очередного каникулярного отпуска в ЛВВПУ ПВО ждали делегацию африканских коммунистов. Из какой страны: Анголы, Египта, Эфиопии или Сомали, – приезжают чернокожие воины, никто не знал. Все курсы, независимо от хода сессии и подготовки к экзаменам, вывели на очередную уборку территории. В казармах, учебных аудиториях, в столовой драили до блеска то, что чистили еще вчера.
«Коммунистические субботники по понедельникам – наш вклад в мировое пролетарское движение», «Белые работают по черному, встречая братьев по оружию!» – это уже не заголовки боевых листков, а курсантские шутки по поводу внеплановых работ. Долго помнили курсанты реплику комдива, когда он увидел в этот день швабру, приставленную к портрету Дмитрия Менделеева, резко схватил ее с криком «Метле с учеными не место!», и переставил к бюсту Льва Толстого.
Таранов не хотел менять самоподготовку на ненавистное подметание дорожек в парке. Первая запись в его трудовой книжке до училища гласила «дворник». Он даже заработную плату получал за свою работу, работая с веником в руках. Но мести тротуары у санатория детей-инвалидов – это одно, а аллеи в училищном парке – совсем другое дело. Семен активнее, чем надо, доказывал Малешкину важность обучения в высшем учебном заведении без метлы, и распалился до того, что получил три наряда вне очереди за пререкания в строю.
В парке Таранов работал вместе с друзьями, которые утешали его, как могли.
– Твоя совесть безукоризненна, а Малешкин вспомнит однажды ночью случай с тобой и покраснеет от стыда… – Сержант Чаргейшвили был старшим в группе и спокойно организовывал труд подчиненных. Марк мел свою сторону дороги. Семен – свою. Остальные подкрашивали скамейки и стволы деревьев. Запах гашеной извести щекотал носы. Метла из ивовых прутьев мерно скребла асфальт, издавая монотонные звуки «хрррр-хррррр». Погода солнечная, березы в кудрях сережек, белые стволы деревьев выстроились, как на караул – прекрасное настроение лета у всех, кроме одного упрямого курсанта.
– Ничего он не вспомнит! – Таранов к этому времени немного остыл. По крайней мере, он понял бесперспективность своего желания остаться в классе, когда весь взвод бродит по территории, собирает сигаретные бычки, и метет парковые дорожки.
– Не ты это сказал. А Куприн Александр Иванович. – К Чарги, как все звали этого рыжего грузина, подошел Генка, прикурил папиросу, и его примеру последовали остальные, кто помнил девиз с первого года службы: «Курсант курит, служба прет».
– Ну и что, что не я? Куприн остался в прошлом веке. Сейчас другие люди и нравы.
– Люди не меняются. Меняется обстановка вокруг. – Марк всегда успевал подготовиться к семинарам быстрее друзей благодаря своей энциклопедической памяти. «Пролистал конспект, и трояк в кармане», – говорили про таких однокурсников Генка и Семен, которым времени на подготовку приходилось тратить намного больше, чем товарищу. Он встал на сторону Чарги. – Напрасно не веришь. Напрасно. Вспомнит!
– Во все времена были хорошие люди и плохие, жадные и щедрые, добрые и злые. – Чарги умел говорить сдержанно, и в его словах слышалась мудрость всего грузинского народа. Этому природному качеству товарища Таранов по-хорошему завидовал – у самого так не получалось.
– Библия тысячу лет назад прописала все человеческие грехи… Теоретически, ничего нового уже нет, – философски заявил Пучик, лег на молодую зеленую траву, положил руки под голову, и мечтательно уставился в небо, чуть прикрытое молодыми березовыми веточками.
Споры, разговоры, даже дискуссии на природе – милое времяпрепровождение курсантов. Порой в этих неожиданных стычках они находили ответы на волнующие вопросы, иногда получали новое знание, пробовали отстаивать свою позицию словом, а не должностью или званием. Они часто не понимали, что та школа жизни и воспитания, о которой им твердят со страниц «Красной звезды» и «Коммуниста Вооруженных Сил» здесь. И часто учит она не в лекционных аудиториях, а в юношеских словесных баталиях.
– Нашел, что вспомнить. Библия! Анахронизм! Ты ее хотя бы читал? – Таранов вновь стал давить в разговоре, как будто перед ним до сих пор стоит взводный, а не друзья по батарее.
– Я – нет, – честности Генки можно было позавидовать во всем. Даже в тех случаях, когда ложь была во благо, он не врал, честно сознавался в неблаговидном проступке, и получал очередное взыскание. «Как сделать так, чтобы никто не придирался ко мне, и не задавал дурацкий вопрос: «Ты сотворил?», где у меня всегда один ответ – «я», – вздыхал он.
– Вы можете не поверить, но я Библию читал. И Евангелие. У моей тетки есть эта книга. Толстая, правда, но читать можно. – Марк спокойно говорил на темы, которые остальные чаще избегали в разговоре. Он даже сознался как-то Семену, что в отпуске носит православный крестик. Цепочки и крестики на шее, кольца на руках курсантам в училище носить категорически запрещалось. На каждом утреннем осмотре сержанты придирчиво проверяли, не нарушают ли курсанты этот запрет.
– Меня больше волнует твой «анахронизм». Ты что под ним понимаешь, пережиток какой-то? Или хронологическую неточность?
– Религия – пережиток, – Семен успокаивался, ему становился интересен спор с другом. – А Библия пестрит ошибками и неточностями. Ее люди переписывали сто раз. Наошибались там столько, мама не горюй! Как Пучик, когда твои конспекты переписывает.
– Теоретически, я переписываю все один в один. Только почерк у Дыма отвратительный.
– Неужели ты веришь, что пятьдесят лет советской власти сотворили больше, чем все христианство за почти двадцать веков? – Марк пропустил замечание Матвея мимо ушей.
– Конечно! Коммунистическая партия сделала невозможное, и дала народу не только свободу, о которой мечтали люди тысячу лет, но и новую цель – коммунизм – счастливое будущее человечества! – Таранов был убежден в правильности курса коммунистической партии. Порой вопросы такого плана считал провокационными и удивлялся противоположной позиции.
– Когда Таран переходит на лозунги, у него кончаются аргументы. Тему можно закрывать. – Генка забычковал папиросу.
– Это кто сказал? – смутился Семен.
– Это я сказал. «Вразумлять бестолковых – все равно, что чесать скалу». Вот это сказал Сенека. Запомни, Таран, ты в войсках забодаешься скалы чесать.
– Своими литературными цитатами спор со мной, может быть, вы и выиграете, но не переубедите, – Таранов упорно не хотел уступать. – Вот так спорить без всякой логики, мыслями и афоризмами – непробиваемая тактика спора.
– Не зря тебя Тараном стали в училище звать. Прежде ты более покладистым был…, – Марк пытался примирить «непримиримое противостояние», именно так он называл потребность Таранова и Генки пикироваться во всякого рода дискуссиях.
– Коммунист – активный боец за дело партии. Вы или разыгрываете меня оба, или я что-то не понимаю.
– Вот именно, не понимаешь! – Пучик встал с травы, взял ведро с краской, а Генка взмахнул высохшей кистью, написав «V» в воздухе.
– Поговорили, романтики, и ладушки, – Чарги хлопнул пару раз в ладоши, показывая, что перекур закончился. – Работа ждет своих героев!
– Только держаться от нее надо подальше…, – съязвил Барыга и побежал в сторону клуба.
Таранов взял свою метлу и размеренными отработанными движениями понес вдоль по аллее пыль, хлам, бычки, обертки конфет, старые листья, цитаты и аргументы прочь от себя, размахивая налево и направо…
На следующий день курсанты узнали, что африканцам в училище понравилось. Три негра в высоких армейских чинах покинули школу советских политработников в восторженном состоянии. Комбат по этому случаю передал заявление Делегата (так все курсанты стали величать назначенного вместо Бати нового начальника училища, со значком делегата 25 съезда КПСС на груди) на вечернем построении: «От имени начальника училища передаю вам сердечное спасибо!»
– Так и занесите в свое личное дело: «Сердечное спасибо из Африки!» – шепнул Таранову Марк, и сам рассмеялся собственной шутке тихо, сквозь редкие зубы. – Пусть учатся, и им будет стыдно…
После отбоя засыпалось плохо. Странные кучерявые черномазые бойцы и бледнолицые командиры в белых фуражках будоражили воображение. Таранов, качаясь, как Тарзан на лианах, читал политинформацию на непонятном языке неграм, индейцам и эскимосам одновременно. Слушатели записывали его слова бамбуковыми удочками на снегу, и конспектировали пальцами на песке. Мысли о вечном из Библии, и сегодняшние требования морального кодекса строителя коммунизма из устава КПСС сталкивались лбами, как горные козлы, гремя своими вескими аргументами, а стук рогов мешал Таранову спать.
В третьем часу ночи Семен расстался с кошмарами, надел шлепанцы на босу ногу и отправился перекурить. В коридоре стояли дневальные, тихо рассуждая о смысле жизни.
– Энгельс в «Немецкой идеологии» писал, что бытие людей есть реальный процесс их жизни…
– Вот-вот. Человек живет в обычном делении: делит часть своих знаний и передает другим, те – еще большему количеству людей. Мужчина и женщина делятся маленькими клеточками, которые дают силу рождения ребенку. Кто-то умеет здорово работать материально, и отдает частицы своего труда всем, кто их берет…
– Получается, как у одноклеточных, которые размножаются банальным делением клетки.
– Да… Я и не спорю. Все идет от простого к сложному. И только дебилы идут противоположным путем: от сложного к простому.
– Ты не прав! Значит, я должен выучиться, чтобы отдать часть своих знаний подчиненным? Но они не пахали четыре года, как я. Не справедливо!
– Ты получишь свои дивиденды, когда вернешь их живыми матерям. Поверь, это чувство выполненного долга похлеще «Коммунистического манифеста».
Таранов прошел в курилку, где на скамейке сидели такие же полуночники из его взвода и травили байки. Табачный дым клубился не только под потолком, но и стелился по полу.
– Приезжает начпо в роту к нашему выпускнику, – рассказывает окружающим Генка. Он замечательным образом курил папиросы, выпуская дым красивыми тоненькими колечками. Когда они оба с Марком, соревнуясь, курили, окружающие тихо завидовали: так не мог никто. – Рота стоит, как в Париже, только дома пониже и асфальт по жиже. Проверил начпо командный пункт, документацию, протоколы партийных и комсомольских собраний. Замечаний у него вылезло больше, чем волос на голове нашего комбата в школьные годы. Решил посмотреть ленинскую комнату – сердце роты. А там… На стенде с верховным военным командованием СССР помимо остальных фотографий висят два одинаковых снимка Дмитрия Федоровича Устинова. «Почему, товарищ лейтенант, у вас два министра обороны СССР на одном и том же стенде?!» – спрашивает начпо. «Для симметрии», – отвечает наш выпускник. Переходят к стенду с членами политбюро, а там два Брежнева. «Почему два генеральных секретаря на одном стенде?» – орет начпо. «Там место свободное оставалось»…
В хохоте слушателей армейских баек утонул немой вопрос Таранова:
– Неужели обычные фотографии так важны для повышения боевой готовности и воинской дисциплины?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?