Текст книги "Дом на болотах"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dom-na-bolotah-277273.jpg)
Автор книги: Зои Сомервилл
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
10
В моей памяти, хотя она может быть искажена, то лето полно ослепительного солнечного света, который принесла в мою жизнь семья, вселившаяся в Старую Усадьбу.
Дочь звали Хильдой. Ей тогда уже исполнилось восемнадцать, и я считала, что она – настоящая леди. Фрэнклину было семнадцать. Он и был ушастым мальчиком, которого я видела с кладбища. Они жили большей частью в своем лондонском доме, а в Усадьбу приезжали на выходные, когда я приходила их повидать. Беспокоиться мне было не о чем, он явно не рассказал отцу, что я за ним шпионила, потому что в тот вечер отец вернулся домой и сказал, что мы оба приглашены в Старую Усадьбу к чаю. Отец очень сдружился с их родителями, полковником и леди Лафферти, так что у меня наконец появилась компания. Мне больше не было дела до того, что меня ненавидели деревенские.
Помню, как летом, вскоре после того, как они приехали, мы ездили к морю в Кромер. У них был автомобиль! Мне нравилось слушать тр-тр-тр, когда он приближался к нашему дому, и смотреть на облака дыма, вырывающиеся сзади. Утю не взяли, и она с лаем бежала за машиной, пока Фейрбразер не затащила ее обратно в дом. Меня укололо чувством вины, но они так быстро скрылись из виду, что трудно было долго об этом думать. Меня ждало приключение! Я сидела сзади, втиснувшись между Хильдой и Фрэнклином, а леди Лафферти сидела спереди с отцом и полковником, который любил водить машину в особом облачении – летный шлем и водительские перчатки. На леди Лафферти была огромная соломенная шляпа, завязанная под подбородком, и фиолетовые ленты развевались за ней по ветру. Хильда оделась по лондонской моде (так она мне сказала) – широкие брюки и розовая мягкая панама поверх коротко остриженных волос; ее мать неодобрительно поднимала брови при виде этой стрижки, но на самом деле Хильде и Фрэнку позволялось делать все, что они пожелают. Хильда была не такой красивой, как Фрэнк, но тоже немалого роста, держалась она дерзко, то и дело закатывала глаза и смешила меня. Фрэнклин (он велел называть себя Фрэнком) был весь в белом, ветер, летевший нам навстречу, пока мы ехали вдоль побережья в Кромер, ерошил его песочные волосы. Мы сидели так тесно, что я чувствовала, как его нога плотно прижимается к моей. Я смотрела мимо него на проносившиеся мимо поля, дивилась ощущению скорости и красным макам, кивавшим на ветру среди пшеницы возле Кромера.
Потом я почувствовала на своей ноге его руку. Она забралась мне под юбку и легла на внутреннюю сторону бедра. Я уставилась на Фрэнка, а он в ответ уставился на меня и смотрел, пока я, покраснев, не опустила глаза в пол; у меня кружилась голова. Он не убирал руку с моего бедра до конца поездки, а я не знала, как мне поступить.
Мы погуляли вдоль моря, пообедали в гостинице на берегу, выходившей на пирс, – она называлась Hôtel de Paris, – но мне было сложно хоть на чем-то сосредоточиться из-за воспоминания о руке Фрэнка на своей голой коже. Я подумала о матери, о том, чего она могла бы от меня ждать. Он был такой славный, и все они были так ко мне добры, и мне это нравилось, но я боялась, что скажет отец, если узнает.
– Ступайте вперед, молодежь, развлекайтесь, – сказал полковник, и отец нахмурился, но леди Лафферти положила руку ему на рукав.
– Будет вам, Ричард, Розмари вполне можно оставить с моей Хильдой, а вы, джентльмены, сможете обсудить грехи этого мира, не опасаясь, что вас станут перебивать. Я должна рассказать вам о своей работе с Обществом помощи девушкам.
– Веди себя как подобает, Розмари, – предупредил меня отец, но разве мог он после такого меня не отпустить?
Он был уже далеко, слушал леди Лафферти, я представила, как потом они беседуют наедине с полковником. Наконец-то он нашел кого-то еще, чтобы поговорить о Проблеме Капитализма или Коммунизма, Инерции Британской Демократии и Вопросах Того, Что С Этим Делать. Хотя он и рассуждал о «цельности человека, занятого фермерским трудом», он ни разу не ходил в «Таунсенд» и не выпивал с фермерами. Мы жили в изоляции, отец и я, жили сами по себе, и оба потянулись к Лафферти, как жаждущие к воде.
У воды Хильда взяла меня под руку, а Фрэнк ушел вперед. Когда родители остались далеко позади, он пригнулся и побежал по склону к морю.
– Давайте, девочки, подышим морем!
Он широко улыбался, и от этого лицо у него сияло. Какой же он был красивый, золотистый и весь в белом. Я заметила, что губы у него темно-розовые, как ссаженная кожа, и задумалась, каково было бы к ним прикоснуться. Единственным мальчиком, который мне нравился до него, был сын Роджерса, Билли, но отец не позволил мне с ним дружить, потому что он «из другого круга», и он к нам больше не приходил. Всякий раз, когда я видела, как он собирает на болотах морской укроп или ракушки для матери, я махала ему, и он всегда улыбался мне и махал в ответ, но ни разу не подошел.
Песок на берегу был горячим, мы сняли башмаки и чулки. Фрэнк закатал брюки, и я увидела на его стройных лодыжках золотистые волосы. Мне ни разу не приходилось оказываться так близко к телу мальчика, с тех пор как мы с Билли плескались в ручьях, когда я была маленькая. Мне всегда нравилось чувствовать песок под босыми ступнями, нравилось, как он сочится между пальцами ног. Фрэнк побежал к морю, и мы с Хильди побежали следом, взявшись за руки и хохоча. Море оказалось ледяным, оно плеснуло нам на ноги, и Фрэнк, дразнясь, обрызгал нас морской водой. Мы визжали, смеялись, солнце пекло нам головы. Вскоре мне стало нехорошо, потому что мы бросили шляпы там же, где и башмаки.
– Если бы только у нас с собой были купальные костюмы, Розмари! В следующий раз нужно обязательно их захватить. Непременно. Пока не началась осень и не стало слишком холодно.
Я подумала, каково будет надеть купальный костюм, выставить напоказ перед Фрэнком свои бледные руки и ноги, и, наверное, покраснела, потому что Хильди схватила меня за руку и сказала:
– У тебя чудная фигура, Розмари, милая, ты будешь дивно выглядеть. Я точно знаю. И подумай о стрижке. Сможешь носить распущенные волосы. – Она взяла одну из моих косичек и покрутила ее между пальцами. – Такой чудный цвет, но, пойми, ты подчеркнешь лицо, если подстрижешься и избавишься от этих детских косичек.
Как я хотела искупаться с Хильди и Фрэнком! Но сама мысль о том, что отец позволит мне расхаживать на людях с голым телом, была смехотворна.
– У нее необычный для английской девушки цвет кожи и волос, как думаешь? – обратилась Хильди к Фрэнку.
Он прищурился, склонил голову набок, оценивая меня. Я покраснела.
– Не можем же мы называть ее Розмари, это слишком старообразно, – сказал он. – Давай звать ее Рози в честь ее розовых щек.
От этого я покраснела еще сильнее.
Потом мы с Хильди лежали на песке, позволяя солнцу греть нам ступни; она закатала брюки, я подоткнула юбку выше лодыжек. Фрэнк сидел рядом, курил, и, думая, что он не смотрит, я украдкой взглянула на него. Хильди тихонько засопела, ее аккуратная грудь вздымалась и опускалась.
– Чем ты занимаешься в Лондоне, Фрэнк? – спросила я, расхрабрившись от морского воздуха.
Он посмотрел на меня сверху и выдохнул дым через нос.
– Чем занимаюсь? Да ничем особо важным, милая Рози. Мама хочет, чтобы я сделал что-то хорошее. Отец хочет, чтобы я приносил пользу. – Он произнес это с крайним презрением. – Он же приносил. И мой старший брат. Армия, все такое. Война. Я это, конечно, не застал.
– У тебя был брат?
– Два. Мы с Хильди – дети от второго брака отца. Остальных давно нет.
– Ой, – сказала я, как дурочка, не в силах придумать, что добавить, пытаясь понять, сколько же полковнику лет.
– Но я ни в чем никогда не был хорош, – продолжал Фрэнк. – Отец думает выдвигаться в парламент, знаешь ли. Хочет, чтобы я ему помогал. Только я ничего хуже и представить не могу.
Меня это озадачило. Я не понимала, как можно вообще ничем в жизни не заниматься.
– Но разве ты не хочешь что-то делать? – Я знала, что ему не приходится зарабатывать на жизнь, как моему отцу, который вечно беспокоился о деньгах, как все в деревне и ее окрестностях, но мне казалось, что это так невыносимо скучно.
Он рассмеялся.
– Я помогу отцу с кампанией, раз он считает, что я должен, но люди, которые у нас бывают, так унылы, что это будет нелегко выдержать. Они ужасающе серьезны, а я, боюсь, так и не смог взрастить в себе интерес к чему-то, кроме спорта. Правда, думаю, твой отец к нам примкнет.
– К чему примкнет?
– К партии. – Он выдохнул в мою сторону струю дыма, и я закашлялась.
Фрэнк потянулся, взъерошил мне волосы, и я почувствовала, как кожу у меня на голове закололо.
– Ты скоро все сама увидишь, милая Рози. Отец устраивает для них в Усадьбе грандиозную вечеринку в конце лета, и твой отец приглашен. Полагаю, он тебя возьмет. Хильди будет на этом настаивать. И я тоже.
Тут он склонился и поцеловал меня в губы. Невинный поцелуй, просто прикосновение, но тем не менее вкус его сигареты, тепло его дыхания, морской ветерок у меня на коже слились в чудо. Я была так поражена, что отшатнулась и врезалась в бедную Хильди, спавшую у меня за спиной, – она зевнула и потянулась. Фрэнк встретился со мной взглядом, улыбнулся, широко раскрыв глаза, и приложил палец к губам (к губам, которые коснулись моих!).
– Боже, сколько же я проспала? – спросила Хильди. – Умираю с голода. Безусловно, пора пить чай.
И мы пошли обратно по набережной к машине, Фрэнк крутил в руке ракушку, его длинные пальцы гладили ее края и шелковистое нутро.
– Какая красивая, – сказала я.
– Она? – Он поднял руку, словно и не думал о ракушке. – Держи, это тебе.
Я робко улыбнулась и сразу спрятала ракушку в карман платья.
Добравшись домой, мы с отцом поужинали салатом и холодным пирогом с яйцом, которые нам оставила на столе Фейрбразер. Я скормила половину Уте, потому что без меня ее обижали. Долли, поденщица, давала ей вкусненького, если набиралась смелости, но Фейрбразер всегда говорила, что собаку мы испортили.
– Тебе пойдет на пользу общение с людьми вроде Лафферти, Розмари, – заметил отец, и меня бросило в жар, хотя в его словах не было ничего дурного. – Леди Лафферти просила меня пригласить тебя на собрание, которое они устраивают для каких-то важных людей из Лондона, и я от твоего имени отказался, сказал, что ты – девочка наивная, выросла без матери и не привыкла к обществу.
– Отец, – начала я, пылая от негодования, – я не наивная!
Но отец улыбнулся мне одной из редких своих улыбок – больше она походила на гримасу, но все-таки была своего рода улыбкой, – поднял руку и сказал:
– Отставить атаку, дитя. Она решительно настаивала на твоем участии, и я уступил. Но ты должна вести себя как леди, Розмари, а не как дикарка, что у тебя вошло в привычку.
– Я буду! – воскликнула я и вскочила, чтобы обнять отца, но он меня оттолкнул.
Сердце мое металось. Фрэнк меня любит? Он за мной ухаживает? Я не знала. Я знала только, что очень любила бы Хильди, стань она моей сестрой, а к Фрэнку меня тянуло так, что болело сердце. Но он был старше меня и намного искушеннее, и я гадала, не смеялись ли они, когда я вернулась в наш темный дом на краю болот, над моими деревенскими привычками, над тем, что я не знаю ни лондонского общества, ни политики – вообще ничего. Я боялась, что перед всеми этими лондонцами предстану той, кто я есть на самом деле, и Фрэнк меня не полюбит.
В тот вечер, раздеваясь, я нашла ракушку, которую он мне дал, и бережно выложила ее на подоконник к прочим своим сокровищам. Внутри она была розовой, перламутровой и напомнила мне открытый рот.
До званого вечера нам с Хильди выпала возможность надеть купальные костюмы. Фрэнклин предложил отправиться на лодке в Заводи, на этот раз только нам втроем. Всю неделю перед поездкой я от волнения едва могла есть и спать. Лето разгулялось напоследок, день стоял ясный и теплый. Хильди была за рулем отцовской машины, дух захватывало, я сидела рядом с ней, а Фрэнклин сзади. Мне приходилось придерживать шляпу от солнца, чтобы она не слетела с головы, и я невольно оборачивалась посмотреть, как дорога убегает прочь, как местные глазеют на модную машину и как улыбается мне Фрэнклин, откинувшийся на кожаную спинку заднего сиденья. Невозможно было не улыбнуться в ответ, так меня переполняла радость.
На лодке Фрэнклин встал за штурвал – в белой морской фуражке и рубашке с расстегнутым воротом. Хильди тоже надела фуражку и комбинезон с длинными брюками, в котором выглядела невероятно высокой и элегантной. На мне, конечно, было длинное кремовое платье, у меня ничего, кроме платьев, не водилось, но под него, так чтобы отец не заподозрил, я надела горчичного цвета купальник, который нашла для меня Хильди; сама она из него давно выросла. Я никогда раньше не надевала купальник. В реке или море я плавала в панталонах и белье или, если рядом никого не было, как чаще всего и бывало, вообще без всего. Я хотела чувствовать воду на коже – так мне казалось, что я водяной ребенок, морская нимфа, русалка. Купальник Хильди был броского василькового цвета, как летнее небо в зените, а купальная шапочка – ярко-розовая, так что она выделялась, как экзотический цветок среди английских маргариток.
Лодку они взяли напрокат такую, какой я раньше не видела: моторный катер, называвшийся «Танцующий свет», он походил на яхту, только с мотором, а не с парусом. Фрэнклин смеялся и говорил, что это «чертовски легко, легче, чем ходить под парусом», и что я могу попробовать, если пожелаю.
– Резво бегает, – отметил он.
Главное было не слишком разгоняться, чтобы все остальные на своих старых парусных лодках и гребных шлюпках не злились, как сказал Фрэнк.
Мы забрали катер на причале в Уорксхэме и пошли по реке Бьюр к Хорнингу, где пообедали и выпили пива, сидя на траве в таверне «Лебедь». Я раньше никогда не пила пива, но они сказали, что в жаркий день это то, что нужно, и, хотя рот мне свело от резкого вкуса, а пена попала в нос, из-за чего я закашлялась, я допила все до дна, и они разразились одобрительными возгласами.
Потом мы с Хильди лежали на катере, пока он полз по реке. Мы уже были в купальниках, и я остро осознавала, какие у меня худые руки и ноги, как они торчат у всех на виду, и какое у меня тело – не совсем женское. Длинные, бледные конечности Хильди сияли на солнце. А у Фрэнклина, закатавшего рукава до локтей, предплечья были золотыми. Лежа на катере впереди – «на носу», как мне сообщили, – я решила, что могу подглядывать за ним, стоявшим у штурвала, так, что он не заметит. Но, когда я пялилась на изгиб его челюсти, там, где она переходила в шею, он меня застукал. На долгую секунду мы встретились глазами, и я вполне уверилась в том, что он знал, что я на него смотрю.
– Как тебе?
– Потрясающе, – сказала я, используя одно из их словечек.
– Скажи, да? По-моему, именно такое отец называет «буколической идиллией». Он считает, что современному человеку следует вернуться к природе, подальше от нездоровья и порочности общества.
Я понятия не имела, о чем он говорит, но села, выпрямилась и постаралась сделать вид, что понимаю.
– Он полагает, что я – вроде символа этого современного недуга, – сказал Фрэнк со странной улыбкой. – И, возможно, он прав. В конце концов, он именно поэтому купил Старую Усадьбу. Поэтому ему тут нравится, вдали от цивилизации. – Голос его звучал насмешливо и дразняще, но глаза были печальны. – Он стремится к настоящей Англии. Никаких иностранцев, никакого упадка. – Казалось, он снова меня заметил. – И, если бы мы сюда не приехали, я бы никогда с тобой не встретился. Благодаря таким, как ты, милая Рози, мир кажется хорошим – это все твоя неиспорченная прелесть. Ты сама не понимаешь, насколько ты особенная.
От его слов у меня звенело в голове. Как могло что-то быть хорошо благодаря мне – мне, подумать только! Но он смотрел на меня с такой горячей мягкой нежностью, что я в ней таяла.
– Красота, правда? – продолжал он, поглаживая блестящее дерево штурвала.
Я представила, что его руки ласкают меня так же, как он прикасался к штурвалу, и, хотя больше он ничего не сказал, глаза его оставались прикованы к моим, пока я не почувствовала, как запылала моя кожа, и не была вынуждена опустить взгляд.
К счастью, в это время показалась лодка, полная болтавших молодых людей и девушек. Они курили, смеялись, мужчины были в черных купальных костюмах, а девушки – в ярких, как у Хильди. Когда мы проплывали мимо, они замахали нам снизу, и, стоило мне помахать в ответ, один из молодых людей с шумным всплеском нырнул в воду. Когда он вынырнул на поверхность, его зачесанные назад волосы облепили голову, а с его загорелой кожи капала вода, как у водяного бога.
– Ого, – сказала Хильди, которая, как мне казалось, заснула, пока загорала. – Фрэнк, нам надо бы найти местечко, чтобы искупаться, как думаешь?
Фрэнклин согласился, и вскоре мы добрались до уединенного места на реке, где компанию нам составляла только ветряная мельница. Мы с Хильди спрыгнули с катера и поплыли в прохладной полной тростника воде, а Фрэнклин отказался, сказав, что не захватил костюм; он сидел и курил, наблюдая за нами с борта. Над зарослями тростника порхали голубые стрекозы, на зеленой, как огурец, воде плясало солнце, и это напомнило мне, как назывался катер: «Танцующий свет».
Несколько часов спустя, когда солнце уже клонилось к закату, мы выпили чаю, чтобы согреться, вернули катер на пристань и поклялись, что в следующий раз возьмем его на подольше. В следующий раз, подумала я, прижимая эту мысль к сердцу. На обратном пути в Стиффки машину вел Фрэнк, а я сидела рядом с ним, с меня сползал мокрый шерстяной купальник, кожу еще пощипывало от прохладной воды, усталость мешалась во мне с восторгом, и хотелось, чтобы этот день не кончался.
Я запомнила его навсегда. Тот день стал сияющим образом прошлого, беспечной юности, надежд и роскоши. Конечно, тогда я его так не воспринимала, я не знала, что он так надолго сохранит свой блеск. Я думала, впереди еще много таких же дней, и они были – но теперь, оглядываясь назад, я вижу, что тот первый раз на Заводях сияет ярче всех. Дразнящий проблеск жизни, которой я могла бы жить.
11
Вскоре после той поездки на Заводи погода переменилась, пришло унылое начало осени, но мне было все равно, потому что приближалась долгожданная вечеринка в Старой Усадьбе. День выдался отвратительный, порывы ветра несли с болот морось, света почти не было. Стены в доме отсырели, полы леденили ноги. Я выбралась наружу и провела весь день у Джейни, готовя в темной парилке ее домика любовное зелье. Когда я пришла, она собирала с потолочных балок пауков-балдахинников. Она бережно брала каждого пальцами, потом сажала в ладонь. Пауков она держала в густой копне своих жестких седых волос, «потому что они счастье приносят». Мне это всегда нравилось. Зелье предназначалось для лечения моего насморка, но с самого детства Джейни казалась мне волшебницей. Я верила, что она может вылечить что угодно, даже разбитое сердце. Она не только принимала роды и обмывала мертвых, деревенские приходили к ней с самыми разными напастями, в том числе и с любовью.
Ее полки были заставлены пыльными бутылками зеленого и коричневого стекла с темными жидкостями внутри, но что в них содержалось, я знала только отчасти. Хотя кое-что из того, чему Джейни меня учила, я запомнила и могу рассказать сейчас, как заклинание без результата. Одуванчик был от непорядка с кровью, окопник от растяжений и ран, верхушки крапивы от кашля, алоэ от ожогов, тысячелистник от поноса и несварения, мандрагора для кожи. Были и пустые бутылочки, в которые Джейни складывала обрезки ногтей и волосы тех, кто думал, что их заколдовали. «Сейчас таких почти нет, но ты диву дашься, сколько народу приходит за всяким». Потому что, несмотря на то что вера в ведовство шла на убыль с течением века, – так говорила Джейни, – люди по-прежнему боялись того, чего не понимали, и шли к ней с тоской и необъяснимыми болезнями, от которых не было исцеления. Она пыталась помочь травными снадобьями и, наверное, произносила какие-то слова, которые звучали как заклинания, хотя я не знаю, были ли ими на самом деле. Но если те, кто к ней приходил, верили в эти средства и им это помогало, какая разница?
В тот день она дала мне тысячелистника. Сказала, чтобы я оторвала один из его зазубренных листочков и пощекотала себе нос изнутри, повторяя:
Деревей, деревей,
Белым цветом цвети.
Если милому мила,
Носом кровь пусти.
Я изо всех сил сморкалась в платок, но вышла только липкая слизь, ни капли крови. Джейни хихикнула и сказала, что этого и следовало ждать, он же меня едва знает. По-моему, она меня дразнила.
В любовное/противопростудное зелье входили:
вербена;
жженый можжевельник;
мед.
Все это она принесла из своего сада или из улья, вместе с тайной составляющей, «эликсиром», как сказала Джейни, который пах очень похоже на камфару. На вкус зелье было горько-сладким и оставляло на задней стенке глотки древесный, сосновый привкус.
К вечеру, когда должен был начаться прием, я не сомневалась, что оно сработало и Фрэнклин найдет меня совершенно неотразимой. Из носа у меня больше не текло, мне казалось, что я сияю здоровьем.
Людям, выросшим в других условиях, может показаться странным, что я цеплялась за эти верования и суеверия, несмотря на то что мне открывался современный мир. Но здесь, в деревнях вроде моей, на забытом участке побережья, вдали от отдыхающих, от городской жизни и так называемого движения прогресса, время идет иначе. Здесь еще есть люди, которые следуют обычаям, отличающимся от тех, что несут с собой коммерция и время, созданное человеком. Есть то, что старше машин, электричества и телефонов, то, что сохраняется, как черный слой ила на болотах, скрытое под верхним слоем рациональности. Я не говорю, что эти обычаи лучше, но они есть, нравятся они вам или нет.
Место почти кончилось, и к тому же я пишу уже два дня в перерыве между работами в саду, и я устала. «Что вы пишете, мисс?» – спрашивают меня. Но я им не скажу. Завтра возьму следующую книжку. Мне еще многое нужно написать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?