Читать книгу "Очерки по истории английской поэзии. Романтики и викторианцы. Том 2"

Льюис Кэрролл (1832–1898)

Гайавата-фотограф

 
Гайавата изловчился,
Снял с плеча волшебный ящик
Из дощечек дикой сливы –
Гладких, струганых дощечек,
Полированных искусно;
Разложил, раскрыл, раздвинул
Петли и соединенья,
И составилась фигура
Из квадратов и трапеций,
Как чертеж для теоремы
Из учебника Эвклида.
Этот ящик непонятный
Водрузил он на треногу,
И семья, благоговейно
Жаждавшая фотографий,
На мгновение застыла
Перед мудрым Гайаватой.
Первым делом Гайавата
Брал стеклянную пластинку
И, коллодием покрывши,
Погружал ее в лоханку
С серебром азотнокислым
На одну иль две минуты.
Во-вторых, для проявленья
Фотографий растворял он
Пирогал, смешав искусно
С уксусного кислотою
И известной долей спирта.
В третьих, брал для закрепленья
Он раствор гипосульфита
(Эти дикие названья
Нелегко в строку ложатся,
Но легли, в конечном счете).
Вся семья поочередно
Пред фотографом садилась,
Каждый предлагал подсказки,
Превосходные идеи
И бесценные советы.
Первым сел отец семейства,
Предложил он сделать фоном
Бархатную драпировку,
Чтоб с классической колонны
Складками на стол стекала, –
Сам бы он сидел на стуле
И сжимал одной рукою
Некий свиток или карту,
А другую бы небрежно
На манер Наполеона
Заложил за край жилета,
Глядя вдаль упорным взором –
Как поэт, проснувшись в полдень,
В грезах смутных и виденьях
Ждущий завтрака в постели,
Или над волнами утка,
Гибнущая в урагане.
Замысел был грандиозен,
Но увы, он шевельнулся:
Нос, как видно, зачесался –
Мудрый план пошел насмарку.
Следующей смело вышла
Мать почтенная семейства,
Разодетая так дивно,
Что не описать словами,
В алый шелк, атлас и жемчуг –
В точности императрица.
Грациозно села боком
И осклабилась жеманно,
Сжав в руке букетик белый –
Пышный, как кочан капустный.
И пока ее снимали,
Дама рта не закрывала:
«Точно ли сижу я в профиль?
Не поднять ли бутоньерку?
Входит ли она в картину?
Может быть, мне повернуться?»
Непрерывно, как мартышка,
Лопотала – и, конечно,
Фотография пропала.
Следующим сел сниматься
Сын их, кембриджский студентус,
Предложил он, чтоб в портрете
Было больше плавных линий,
Направляющих все взоры
К средоточию картины –
К золотой булавке, – эту
Мысль у Раскина нашел он
(Автора «Камней Венецьи»,
«Трех столпов архитектуры»,
«Современных живописцев»
И других великих книжиц),
Но, быть может, не вполне он
Понял критика идею –
В общем, так или иначе,
Все окончилось прискорбно:
Фотография не вышла.
Старшей дочери желанье
Было очень, очень скромным:
Ей отобразить хотелось
Образ «красоты в страданье»:
Для того она старалась
Левый глаз сильней прищурить,
Правый закатить повыше –
И придать губам и носу
Жертвенное выраженье.
Гайавата поначалу
Хладнокровно не заметил
Устремлений юной девы,
Но к мольбам ее повторным
Снизошел он, усмехнувшись,
Закусив губу, промолвил:
«Все равно!» – и не ошибся,
Ибо снимок был испорчен.
Так же или в том же роде
Повезло и младшим дочкам:
Снимки их равно не вышли,
Хоть причины различались:
Толстенькая, Гринни-хаха,
Пред открытым объективом
Тихо, немо хохотала,
Просто корчилось от смеха;
Тоненькая, Динни-вава,
Беспричинно и беззвучно
Сотрясалась от рыданий, –
Снимки их не получились.
Наконец, пред аппаратом
Появился младший отрок;
Мальчик прозывался Джоном,
Но его шальные сестры
«Маминым сынком» дразнили,
Обзывали «мелкотою»;
Был он так всклокочен дико,
Лопоух, вертляв, нескладен,
Непоседлив и испачкан,
Что в сравнении с ужасной
Фотографией мальчишки
Остальные снимки были
В чем-то даже и удачны.
Наконец мой Гайавата
Все семейство сгрудил в кучу
(Молвить «в группу» было б мало),
И последний общий снимок
Удался каким-то чудом –
Получились все похожи.
Но, едва узрели фото,
Принялись они браниться,
И браниться, и ругаться:
Дескать, хуже и гнуснее
Фотографий не бывало,
Что за лица – глупы, чванны,
Злы, жеманны и надуты!
Право, тот, кто нас не знает,
Нас чудовищами счел бы!
(С чем бы спорил Гайавата,
Но, наверное, не с этим.)
Голоса звенели разом,
Громко, вразнобой, сердито –
Словно вой собак бродячих –
Или плач котов драчливых.
Тут терпенье Гайаваты,
Долгое его терпенье
Неожиданно иссякло,
И герой пустился в бегство.
Я хотел бы вам поведать,
Что ушел он тихо, чинно,
В поэтическом раздумье,
Как художник светотени.
Но признаюсь откровенно:
Отбыл он в ужасной спешке,
Бормоча: «Будь я койотом,
Если тут на миг останусь!»
Быстро он упаковался,
Быстро погрузил носильщик
Груз дорожный на тележку,
Быстро приобрел билет он,
Моментально сел на поезд –
Так отчалил Гайавата.
 

Монолог Шалтая-Болтая

 
Я написал посланье львам:
«О львы! повелеваю вам…»
 
 
Но дерзко отвечали львы:
«А вот и нет! А сами Вы…»
 
 
Я снова им послал приказ,
Я пригрозил им: «Вот я вас!»
 
 
Я честно их предупредил:
«Я вас могу, как крокодил…»
Но львы не вняли мне опять:
Они легли спокойно спать!
 
 
Я в раж вошел! Я вышел из…
Я карандаш от злости сгрыз!
 
 
Я чайник полный вскипятил,
Я штопор со стола схватил:
 
 
«Ну, я вас разбужу теперь!» –
И бросился с размаху в дверь…
 
 
Но кто-то дверь заколдовал.
Я тряс ее, лягал, толкал,
 
 
Я тер ее разрыв-травой,
Царапал, бился головой,
 
 
Я дергал ключ, крутил замок…
Я рвался к львам – но я не мог…
 

Песня безумного садовника

 
Он думал – перед ним Жираф,
Играющий в лото;
Протер глаза, а перед ним –
На Вешалке Пальто.
«Нигде на свете, – он вздохнул, –
Не ждет меня никто!»
 
 
Он думал – на сковороде
Готовая Треска;
Протер глаза, а перед ним –
Еловая Доска.
«Тоска, – шепнул он, зарыдав, –
Куда ни глянь, тоска!»
 
 
Он думал, что на потолке
Сидит Большой Паук;
Протер глаза, а перед ним –
Разгадка Всех Наук;
«Учение, – подумал он, –
Не стоит этих мук!»
 
 
Он думал, что над ним кружит
Могучий Альбатрос;
Протер глаза, а это был
Финансовый Вопрос.
«Поклюй горошку, – он сказал, –
Мне жаль тебя до слез!»
 
 
Он думал, что его ждала
Карета у Дверей;
Протер глаза, а перед ним –
Шесть Карт без козырей.
«Как странно, – удивился он, –
Что я не царь зверей!»
 
 
Он думал – на него идет
Свирепый Носорог;
Протер глаза, а перед ним –
С Микстурой Пузырек.
«Куда вкусней, – подумал он, –
Был бабушкин пирог!»
 
 
Он думал – прыгает Студент
В автобус на ходу;
Протер глаза, а это был
Хохлатый Какаду.
«Поосторожней! – крикнул он, –
Не попади в беду!»
 
 
Он думал – перед ним Осел
Играет на трубе;
Протер глаза, а перед ним –
Афиша на Столбе.
«Пора домой, – подумал он, –
Погодка так себе!»
Он думал – перед ним Венок
Величья и побед;
Протер глаза, а это был
Без ножки Табурет.
«Все кончено! – воскликнул он. –
Надежды больше нет!»
 

Три барсука

 
Сидели на горе три барсука
И грезили, витая в облаках,
Внимая гулу бурь издалека
И в ближней роще – щебетанью птах.
Они могли бы так сидеть века
В мечтах, в мечтах, в мечтах.
 
 
Гуляли три Селедки под горой
(Уж так оно нечаянно сошлось)
И, заняты то песней, то игрой,
На Барсуков поглядывали вкось:
Авось, они заметят – под горой…
Авось, авось, авось!
 
 
Селедка-мать рыдала на заре
На камне, слезы горькие лия;
Барсук-отец стонал в своей норе
И повторял: – Вернитесь, сыновья!
Вам пирога с черникою отре –
– жуя, – жуя, – жуя!
 
 
И тетушке Селедке говорил:
– Теперь нам с вами тосковать все дни,
Век доживая из последних сил
Без деток, без семьи и без родни;
Остались мы – так, видно, Рок судил! –
Одни, одни, одни!
 
 
А дочери Селедкины втроем
Плясали на лужайке краковяк
И распевали песенки о том,
Что жизнь – такой пленительный пустяк:
– Давай, подруженька, еще споем –
Пустяк, пустяк, пустяк!
 
 
Был хор Селедок так громкоголос,
Что Барсуков отвлек от их мечты.
– А знает ли их Мать – вот в чем вопрос! –
Где бродят дочери до темноты?
Давно пора им накрутить всерьез
Хвосты, хвосты, хвосты.
 
 
А были эти трое Барсуков
Неопытны, наивны, не хитры,
Они не ели жирных Судаков,
Не пробовали никогда икры;
Они не знали даже, вкус каков –
Селедочной икры!
 
 
Но вера их в добро была крепка,
И на ветвях затихло пенье птах,
Когда к волнам сошли три Барсука,
Неся беглянок бережно в зубах,
Туда, где Мать Селедка их ждала
В слезах, в слезах, в слезах!
 

Охота на снарка
Агония в восьми воплях
(Отрывки)

Вопль первый

Высадка на берег

 
«Вот где водится Снарк! – возгласил Балабон, –
Его логово тут, среди гор!»
И матросов на берег высаживал он
За ушко, а кого – за вихор.
 
 
«Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю:
Пусть вам духу придаст эта весть!
Вот где водится Снарк! В третий раз говорю.
То, что трижды сказал, то и есть».
 
 
Был отряд на подбор! Первым шел Билетер,
Вслед за ним – с полотенцами Банщик,
Барахольщик с багром, чтоб следить за добром,
И Козы Отставной Барабанщик.
 
 
Биллиардный Маэстро – отменный игрок –
Мог любого обчистить до нитки;
Но Банкир всю наличность убрал под замок,
Чтобы как-то уменьшить убытки.
 
 
Был меж ними Бобер, на уловки хитер,
По канве вышивал он прекрасно
И, по слухам, не раз их от гибели спас,
Но вот как – совершенно неясно.
 
 
Был там некто, забывший на суше свой зонт,
Сухари и отборный изюм,
Плащ, который был загодя отдан в ремонт,
И практически новый костюм.
 
 
Тридцать восемь тюков он на пристань привез,
И на каждом – свой номер и вес;
Но потом как-то выпустил этот вопрос
И уплыл в путешествие без.
 
 
Можно было б смириться с потерей плаща,
Уповая на семь сюртуков
И три пары штиблет; но, пропажу ища,
Он забыл даже, кто он таков.
 
 
Его звали: «Эй-там» или «Как-тебя-бишь»;
Отзываться он сразу привык
И на «Вот-тебе-на», и на «Вот-тебе-шиш»,
И на всякий внушительный крик.
 
 
Ну а тем, кто любил выражаться точней,
Он под кличкой иной был знаком,
В кругу самом близком он звался «огрызком»,
В широких кругах – «дохляком».
 
 
«И умом не Сократ, и лицом не Парис, –
Отзывался о нем Балабон. –
Но зато не боится он Снарков и крыс,
Крепок волей и духом силен!»
 
 
Он с гиенами шутки себе позволял,
Взглядом пробуя их укорить,
И однажды под лапу с медведем гулял,
Чтобы как-то его подбодрить.
 
 
Он как Булочник, в сущности, взят был на борт,
Но позднее признаньем потряс,
Что умеет он печь только Базельский торт,
Но запаса к нему не запас.
 
 
Их последний матрос, хоть и выглядел пнем,
Это был интересный пенек:
Он свихнулся на Снарке, и только на нем,
Чем вниманье к себе и привлек.
 
 
Это был Браконьер, но особых манер:
Убивать он умел лишь бобров,
Что и всплыло поздней, через несколько дней,
Вдалеке от родных берегов.
 
 
И вскричал Балабон, поражен, раздражен:
«Но Бобер здесь один, а не пять!
И притом это мой, совершенно ручной,
Мне б его не хотелось терять».
 
 
И, услышав известье, смутился Бобер,
Как-то съежился сразу и скис,
И обеими лапками слезы утер,
И сказал: «Неприятный сюрприз!»
 
 
Кто-то выдвинул робко отчаянный план:
Рассадить их по двум кораблям.
Но решительно не пожелал капитан
Экипаж свой делить пополам.
 
 
«И одним кораблем управлять нелегко,
Целый день в колокольчик звеня,
А с двумя (он сказал) не уплыть далеко,
Нет уж, братцы, увольте меня!»
 
 
Билетер предложил, чтобы панцирь грудной
Раздобыл непременно Бобер
И немедленно застраховался в одной
Из надежных банкирских контор.
 
 
А Банкир, положение дел оценя,
Предложил то, что именно надо:
Договор страхованья квартир от огня
И на случай ущерба от града.
 
 
И с того злополучного часа Бобер,
Если он с Браконьером встречался,
Беспричинно грустнел, отворачивал взор
И, как девушка, скромно держался.
 

Вопль второй

Речь капитана

 
Балабона судьба им послала сама:
По осанке, по грации –  лев!
Вы бы в нем заподозрили бездну ума,
В первый раз на него поглядев.
 
 
Он с собою взял в плаванье Карту Морей,
На которой земли – ни следа;
И команда, с восторгом склонившись над ней,
Дружным хором воскликнула: «Да!»
 
 
Для чего, в самом деле, полюса, параллели,
Зоны, тропики и зодиаки?
И команда в ответ: «В жизни этого нет,
Это – чисто условные знаки.
На обыденных картах – слова, острова,
Все сплелось, перепуталось – жуть!
А на нашей, как в море, одна синева,
Вот так карта – приятно взглянуть!»
 
 
Да, приятно… Но вскоре после выхода в море
Стало ясно, что их капитан
Из моряцких наук знал единственный трюк –
Балабонить на весь океан.
 
 
И когда иногда, вдохновеньем бурля,
Он кричал: «Заворачивай носом!
Носом влево, а корпусом – право руля!» –
Что прикажете делать матросам?
 
 
Доводилось им плыть и кормою вперед,
Что, по мненью бывалых людей,
Характерно в условиях жарких широт
Для снаркирующих кораблей.
 
 
И притом Балабон (говорим не в упрек)
Полагал, и уверен был даже,
Что раз надо, к примеру, ему на восток,
То и ветру, конечно, туда же.
 
 
Наконец с корабля закричали: «Земля!» –
И открылся им брег неизвестный.
Но взглянув на пейзаж, приуныл экипаж:
Всюду скалы, провалы и бездны.
 
 
И, заметя броженье умов, Балабон
Произнес утешительным тоном
Каламбурчик, хранимый до черных времен:
Экипаж отвечал только стоном.
 
 
Он им рому налил своей щедрой рукой,
Рассадил и призвал их к вниманью,
И торжественно (дергая левой щекой)
Обратился с докладом к собранью:
«Цель близка, о сограждане! Очень близка!»
(Все поежились, как от морозу.
Впрочем, он заслужил два-три жидких хлопка,
Разливая повторную дозу)
 
 
«Много месяцев плыли мы, много недель,
Нам бывало и мокро, и жарко,
Но нигде не видали – ни разу досель! –
Ни малейшего проблеска Снарка.
 
 
Плыли много недель, много дней и ночей,
Нам встречались и рифы, и мели;
Но желанного Снарка, отрады очей,
Созерцать не пришлось нам доселе.
 
 
Так внемлите, друзья! Вам поведаю я
Пять бесспорных и точных примет,
По которым поймете – если только найдете, –
Кто попался вам: Снарк или нет.
 
 
Разберем по порядку. На вкус он не сладкий,
Жестковат, но приятно хрустит,
Словно новый сюртук, если в талии туг, –
И слегка привиденьем разит.
 
 
Он встает очень поздно. Так поздно встает
(Важно помнить об этой примете),
Что свой утренний чай на закате он пьет,
А обедает он на рассвете.
 
 
В-третьих, с юмором плохо. Ну, как вам сказать?
Если шутку он где-то услышит,
Как жучок, цепенеет, боится понять
И четыре минуты не дышит.
 
 
Он, в-четвертых, любитель купальных кабин
И с собою их возит повсюду,
Видя в них украшение гор и долин.
(Я бы мог возразить, но не буду)
В-пятых, гордость! А далее сделаем так:
Разобьем их на несколько кучек
И рассмотрим отдельно – Лохматых Кусак
И отдельно – Усатых Колючек.
 
 
Снарки, в общем, безвредны. Но есть среди них…
(Тут оратор немного смутился)
Есть и БУДЖУМЫ…» Булочник тихо поник
И без чувств на траву повалился.
 

Вопль шестой

Сон барабанщика

 
И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.
 
 
И тогда Барабанщик (и Бывший Судья)
Вздумал сном освежить свои силы,
И возник перед ним из глубин забытья
Давний образ, душе его милый.
 
 
Ему снился таинственный сумрачный Суд
И внушительный Снарк в парике
И с моноклем в глазу, защищавший козу,
Осквернившую воду в реке.
 
 
Первым вышел Свидетель, и он подтвердил,
Что артерия осквернена.
И по просьбе Судьи зачитали статьи,
По которым вменялась вина.
 
 
Снарк (защитник) в конце выступления взмок,
Говорил он четыре часа;
Но никто из собравшихся так и не смог
Догадаться, при чем тут коза.
Впрочем, мненья присяжных сложились давно,
Всяк отстаивал собственный взгляд,
И решительно было ему все равно,
Что коллеги его говорят.
 
 
– Что за галиматья! – возмутился Судья.
Снарк прервал его: – Суть не в названьях,
Тут важнее, друзья, сто восьмая статья
Уложения о наказаньях.
 
 
Обвиненье в измене легко доказать,
Подстрекательство к бунту – труднее,
Но уж в злостном банкротстве козу обвинять,
Извините, совсем ахинея.
 
 
Я согласен, что за оскверненье реки
Кто-то должен быть призван к ответу,
Но ведь надо учесть то, что алиби есть,
А улик убедительных нету.
 
 
Господа! – тут он взглядом присяжных обвел. –
Честь моей подзащитной всецело
В вашей власти. Прошу обобщить протокол
И на этом суммировать дело.
 
 
Но Судья никогда не суммировал дел –
Снарк был должен прийти на подмогу;
Он так ловко суммировать дело сумел,
Что и сам ужаснулся итогу.
 
 
Нужно было вердикт огласить, но опять
Оказалось Жюри в затрудненье:
Слово было такое, что трудно понять,
Где поставить на нем ударенье.
 
 
Снарк был вынужден взять на себя этот труд,
Но когда произнес он: ВИНОВЕН! –
Стон пронесся по залу, и многие тут
Повалились бесчувственней бревен.
Приговор зачитал тоже Снарк – у Судьи
Не хватило для этого духу
Зал почти не дышал, не скрипели скамьи,
Слышно было летящую муху.
 
 
Приговор был: «Пожизненный каторжный срок,
По отбытьи же оного – штраф».
– Гип-ура! – раза три прокричало Жюри,
И Судья отозвался: Пиф-паф!
 
 
Но тюремщик, роняя слезу на паркет,
Поуменыпил восторженность их,
Сообщив, что козы уже несколько лет,
К сожалению, нету в живых.
 
 
Оскорбленный Судья, посмотрев на часы,
Заседанье поспешно закрыл.
Только Снарк, верный долгу защиты козы,
Бушевал, и звенел, и грозил.
 
 
Все сильней, все неистовей делался звон –
Барабанщик очнулся в тоске:
Над его головой бушевал Балабон
Со звонком капитанским в руке.
‹…›
 

Вопль восьмой

Исчезновение

 
И со свечкой искали они, и с умом,
С упованьем и крепкой дубиной,
Понижением акций грозили притом
И пленяли улыбкой невинной.
 
 
Из ущелий уже поползла темнота,
Надо было спешить следотопам,
И Бобер, опираясь на кончик хвоста,
Поскакал кенгуриным галопом.
– Тише! Кто-то кричит! – закричал Балабон.
Кто-то машет нам шляпой своей.
Это – Как Его Бишь, я клянусь, это он,
Он до Снарка добрался, ей-ей!
 
 
И они увидали: вдали, над горой,
Он стоял средь клубящейся мглы,
Беззаветный Дохляк – Неизвестный Герой
На уступе отвесной скалы.
 
 
Он стоял, горд и прям, словно Гиппопотам,
Неподвижный на фоне небес,
И внезапно (никто не поверил глазам)
Прыгнул в пропасть, мелькнул и исчез.
 
 
«Это Снарк!» – долетел к ним ликующий клик,
Смелый зов, искушавший судьбу,
Крик удачи и хохот… и вдруг, через миг,
Ужасающий вопль: «Это – Бууу!..»
 
 
И – молчанье! Иным показалось еще,
Будто отзвук, похожий на «джум»,
Прошуршал и затих. Но, по мненью других,
Это ветра послышался шум.
 
 
Они долго искали вблизи и вдали,
Проверяли все спуски и списки,
Но от храброго Булочника не нашли
Ни следа, ни платка, ни записки.
 
 
Недопев до конца лебединый финал,
Недовыпекши миру подарка,
Он без слуху и духу внезапно пропал –
Видно, Буджум ошибистей Снарка!
 

Кит, который был Честертоном

Гилберт Кит Честертон (1874–1936) – один из лучших английских писателей XX века, автор романов и детективных рассказов, неподражаемый эссеист и отличный поэт. Честертон был человеком консервативных, порой утопических взглядов, он сильно сомневался в прогрессе человеческого рода, с ностальгией оглядываясь на баснословные времена «доброй старой Англии». Поэзия нонсенса была для него – так же, как и для Хилэра Беллока, с которым они много лет дружили, – жанром, в котором писатель дебютировал. Сборник «Шутки седобородых» (1895), вопреки своему названию, написан двадцатилетним автором и посвящен другу юности Эдмунду Клерихью Бентли, чье «среднее имя», между прочим, стало термином для обозначения особого жанра абсурдной поэзии «клерихью», который Бентли с Честертоном изобрели и в котором немало преуспели.

Многие из самых знаменитых стихов Честертона содержатся в тексте его романа «Перелетный кабак», откуда нами взята «Песня Квудля» (напомним, что Квудль – имя собаки). Юмористические стихотворения Честертона разнообразны по жанру – комические баллады, пародии, шутки, сатира, романтическая ирония, но уклон к безудержной фантазии, к нонсенсу для него весьма характерен. Недаром У. Х. Оден, впервые прочтя «Шутки седобородых», заметил, что они относятся к «лучшим, чистейшим образцам английской поэзии нонсенса», а несколько далее высказался еще сильнее: «Я не могу назвать ни одного комического стихотворения Честертона, которое не было бы своего рода шедевром» («triumphant success»).

Гилберт Кит Честертон. Фото Е. Х. Миллса, 1909 г.

Драгоценное свойство Честертона в том, что все в нем органично, серьезное является естественным продолжением смешного, и наоборот; поэтому у него могут быть стихи, начинающиеся как чистый нонсенс, а кончающиеся как нормальные романтические стихи. Ему не нужно надевать маску – он сам стал неким цельным, неразложимым характером: облик слился с сутью.

С годами фигура Честертона приобрела некоторую солидность, даже монументальность. Не изменились лишь его моментальная реакция, юмор, неистощимость экспромтов, стихотворных шуток. Он был также прекрасным рисовальщиком, иллюстрировавшим не только собственные стихи, но и некоторые книги своих друзей (например Беллока).

Кроме стихов в подборку Честертона включен и его научный» опус под названием «Помидор в прозе и в поэзии» – нонсенс в стихах и прозе, пародирующий и ученых критиков, и якобы цитируемых в сочинении авторов.

Посвящение к «шуткам седобородых» Э. К. Б.

 
Мы были не разлей вода,
Два друга – я и он,
Одну сигару мы вдвоем
Курили с двух сторон.
 
 
Одну лелеяли мечту,
В два размышляя лба;
Все было общее у нас –
И шляпа, и судьба.
 
 
Я помню жар его речей,
Высокой страсти взлет,
Когда сбивался галстук вбок,
А фалды наперед,
 
 
Я помню яростный порыв
К свободе и к добру,
Когда он от избытка чувств
Катался по ковру.
 
 
Но бури юности прошли
Давно – увы и ах! –
И вновь младенческий пушок
У нас на головах.
 
 
И вновь, хоть мы прочли с тобой
Немало умных книг,
Нам междометья в трудный час
Приходят на язык.
 
 
Что нам до куколок пустых!
Не выжать из дурех
Ни мысли путной, сколько им
Не нажимай под вздох.
 
 
Мы постарели, наконец,
Пора и в детство впасть.
Пускай запишут нас в шуты –
Давай пошутим всласть!
 
 
И если мир, как говорят,
Раскрашенный фантом,
Прельстимся яркостью даров
И краску их лизнем!
 
 
Давным-давно минули дни
Унынья и тоски,
Те прежние года, когда
Мы были старики.
 
 
Пусть ныне шустрый вундеркинд
Вникает с головой
В статистику и в мистику
И в хаос биржевой.
Анаши мысли, старина,
Ребячески просты;
Для счастья нужен мне пустяк –
Вселенная и ты.
 
 
Взгляни, как этот старый мир
Необычайно прост, –
Где солнца пышный каравай
И хороводы звезд.
 
 
Смелей же в пляс – и пусть из нас
Посыплется песок, –
В песочек славно поиграть
В последний свой часок!
 
 
Что, если завтра я умру? –
Подумаешь, урон!
Я слышу зов из облаков:
«Малыш на свет рожден».
 

Единение философа с природой

 
Люблю я в небе крошек-звезд
Веселую возню;
Равно и Солнце, и Луну
Я высоко ценю.
 
 
Ко мне являются на чай
Деревья и Закат;
И Ниагарский у меня
Ночует водопад.
 
 
Лев подтвердить со мною рад
Исконное родство
И разрешает Лёвой звать
По-дружески его.
 
 
Гиппопотам спешит в слезах
Припасть ко мне на грудь.
«Крепись, дружище, – я твержу, –
Былого не вернуть!»
 
 
Порой, гуляя между скал,
Встречаю я Свинью –
С улыбкой грустной и смешной,
Похожей на мою.
 
 
Гусь на меня косит зрачком,
Точь-в-точь как я глазаст.
Слон позаимствовал мой нос
И вряд ли уж отдаст.
 
 
Я знаю тайный сон Земли,
Преданье Червяка;
И дальний Зов, и первый Грех –
Легенды и века.
 
 
Мне мил не меньше, чем Жираф,
Проныра Кашалот,
Нет для меня дурных зверей
И нет плохих погод.
 
 
Люблю я в поле загорать;
А если дождь и гром,
Неплохо и на Бейкер-стрит
Сидеть под фонарем.
 
 
Зову я снег! – но если вдруг
Увесистый снежок,
С какого неба он упал,
Ребятам невдомек.
 
 
Зову я морось и туман:
Меня не огорчит,
Что кончик носа моего
В дали туманной скрыт.
 
 
Скорей сюда, огонь и гром,
И дождь, и снег, и мрак:
Сфотографируемся все
В обнимочку – вот так!
 

Песня Квудля[136]136
  Из романа «Перелетный кабак».


[Закрыть]

 
О люди-чело веки,
Несчастный, жалкий род!
У вас носы – калеки,
Они глухи навеки,
Вам даже вонь аптеки
Носов не прошибет.
 
 
Вас выперли из рая,
И, видно, потому
Вам не понять, гуляя,
Как пахнет ночь сырая,
Когда из-за сарая
Ты внюхаешься в тьму
 
 
Прохладный запах влаги,
Грозы летучей знак,
Следы чужой дворняги
И косточки, в овраге
Зарытой, – вам, бедняги,
Не различить никак.
 
 
Дыханье зимней чащи,
Любви укромный вздох,
И запах зла грозящий,
И утра дух пьянящий, –
Все это, к славе вящей,
Лишь нам дарует Бог.
 
 
На том кончает Квудль
Перечисленье благ.
О люди, вам не худо ль?
На что вам ваша удаль –
 
 
На что вам ваша удаль
Безносых бедолаг?
 

Баллада журналистская

 
Средь вечных льдов, где царствует Борей,
И в сумерках саванн, под вой шакала,
На островах тропических морей
Среди скучающего персонала,
Куда б нога британца не ступала,
В хибаре сельской и во храме муз,
Под сводами таверны и вокзала
Читают «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».[137]137
  «Иллюстрированные лондонские новости» – журнал, в котором Честертон // тридцать лет вел рубрику «Блокнот».


[Закрыть]
 
 
Так с незапамятных ведется дней:
Еще Бенгалия не восставала,
Еще не вышел в Ротшильды еврей
И Патти на театре не блистала,
А уж почтенный предок наш, бывало,
Закурит трубку да закрутит ус
И, погружаясь в новости Непала,
Читает «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».
 
 
Так что же я сижу как дуралей
И жду, ворочая мозгами вяло?
Ведь мне необходимо поскорей
Еще одну заметку для журнала
Придумать. За задержку матерьяла
Меня уволят – вот какой конфуз!
А там найдут другого зубоскала
Писать для «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».
 
 
Посылка
 
 
Принц! Если вдруг хандра на вас напала,
Бегите в кресло от пустых обуз,
И запалив «гавану» для начала,
Читайте «Иллюстрейтед Лондон Ньюс».