112 000 произведений, 32 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Золотая рыбка"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 18:34


Автор книги: Ивакура Масадзи


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Масадзи Ивакура

Золотая рыбка

1

О своем решении выйти замуж Мугино сообщила родителям еще осенью. Вскоре же начались сборы к переезду в Токио. Это было связано с работой ее будущего мужа, художника-иллюстратора.

Кроме младшей дочери – Мугино, – у супругов Адзума было еще двое взрослых детей. Сын преподавал в университете в городе Сэндае. старшая дочь, драматическая актриса, играла в театре Сингэки и постоянно жила в Токио. После отъезда Мугино старикам было суждено доживать свой век под холодным небом Хокурику вдвоем, ёхэю было уже за семьдесят, его жене, Мияко, – около шестидесяти пяти. Они все еще продолжали работать, но в последнее время не проходило и дня, чтобы кто-то из них не пожаловался другому то на звон в ушах, то на боль в пояснице. Словом, старики усердно старались привлечь внимание к своим недугам.

По утрам Мугино частенько выходила к родителям с красными, опухшими глазами.

– Опять проплакала ночь напролет… Все думаю, думаю, как-то вы обойдетесь без меня… – говорила она с виноватой улыбкой, а руки ее между тем проворно и ловко укладывали вещи в расставленные повсюду картонные коробки и плетеные дорожные корзины.

Как бы ни относилась Мугино к предстоящей разлуке с матерью и отцом, старикам оставалось лишь пожелать ей счастья.

До сих пор Мугино с Рюкити – ребенком от первого брака – жила в доме родителей. Она помогала матери вести прием в зубоврачебном кабинете, была активисткой местного женского движения. На ней лежали и все заботы по хозяйству. Только теперь, когда Мугино было уже далеко за тридцать, ей, наконец, выпала возможность вновь устроить свою личную жизнь.

Для матери отъезд Мугино был просто ударом. Не в силах скрыть свои чувства, она готова была расплакаться всякий раз, как только заходил разговор о Токио. Ёхэй же, напротив, одобрял решение дочери и чуть ли не поторапливал с отъездом.

– Неужели тебе не грустно? – как-то шепотом спросила жена Ёхэя вечером, лежа в постели.

– Вот чудачка! Это же так естественно. Нашей дочке, можно сказать, счастье привалило. Чего же тут грустить?

– Честно говоря, я тревожусь не столько о Мугино, сколько о Рю. Мы без конца бранили его, но, несмотря на это, он никогда не унывал, всегда был ласков и доверчив… каково-то придется малышу на новом месте?…

– Это все так. Но для мальчика, может быть, даже лучше, если он освободится от опеки такого сварливого деда, как я! – убежденно заявил Ёхэй, будто безошибочно знал, какого отношения со стороны внука он заслуживает.

– Теперь уже ничего не изменишь, только не думала я, не гадала, что в старости мне выпадет такая доля.

– Не смеши, пожалуйста. Оглянись вокруг, и ты убедишься, что в нашей жизни произошло совершенно обычное событие.

– Ох уж эта мужская выдержка! – не без насмешки заметила Мияко.

– При чем тут выдержка? Просто я считаю, что в наши годы нужно суметь отойти в сторонку, чтобы не мешать собственным детям. Это наш прямой долг! И надо следовать ему в той мере, в какой это нам по силам.

– Ты, как всегда, великолепен. Ясная, четкая позиция, только вот…

– Четкая, говоришь?

Мияко не отвечала.

А на Ёхэя снова нахлынули воспоминания, связанные с кончиной его матери, умершей тридцать лет назад.

Мать Ёхэя прожила до девяноста трех лет. Ёхэй чувствовал, как горячо она любила его. Однако работа заставляла Ёхэя почти постоянно жить в городе, и он не мог оставаться при матери и ухаживать за ней. Старость матери пришлась на страшные годы войны, Ёхэй со дня на день ждал, что его или призовут в армию, или репрессируют. Повидаться с матерью в те годы не было абсолютно никакой надежды. Именно в ту пору он проникся еще большим уважением и любовью к ней и очень страдал от вынужденной разлуки.

Ёхэй был потрясен, когда ему вручили телеграмму о смерти матери, но в тот же миг он ощутил какое-то внезапное облегчение. Он не ожидал от себя такого, и ему стало ужасно стыдно. Ведь это было похоже на чувство избавления от матери, мысль о которой долгие годы подсознательно угнетала его. Это ощущение врезалось ему в сердце и продолжало жить в нем до сих пор.

Во взаимоотношениях с детьми, и прежде всего с Мугино, Ёхэй старался руководствоваться своим горьким опытом. Ему припомнился прошлогодний случай со старшим сыном. Всей душой стремясь порадовать родителей и встретить с ними Новый год в Тояме, Ётаро с женой и двумя детьми выехали из Сэндая на машине, но застряли в пути из-за снегопада. Двое суток они пытались преодолеть перевал Огуни и все-таки вынуждены были повернуть назад. Сочувствуя сыну в его неудаче, Ёхэй с женой сами приехали в Токио и вызвали туда Ётаро с его семейством.

Немало хлопот доставил, пожалуй, Ёхэй своей старшей дочери Тадзуми. Пять лет назад он перенес операцию на почке. Как раз в то время Тадзуми репетировала ответственную роль, о которой она долго мечтала. Однако, узнав о состоянии отца и о том, насколько опасна в его возрасте такая операция, Тадзуми отказалась от участия в пьесе. Сразу же после телефонного звонка матери она примчалась в Тояму и почти двадцать дней провела в клинике возле больного отца.

А разве не жертвой со стороны младшей дочери Мугино было то, что она до сих пор жила с родителями и помогала матери в ее работе? Размышляя теперь о трудностях, которые они с женой доставляли своим детям, уже растившим собственных детей, Ёхэй невольно вновь и вновь возвращался к прошлому. О, это чувство облегчения в день смерти матери, которое он никогда не сможет забыть. Ёхэй не решился рассказать об этом даже жене, опасаясь, что оскорбит ее материнские чувства. Ведь их собственные дети были так искренне привязаны к ним.

До отъезда Мугино и внука в Токио Ёхэй особенно не печалился. Он, конечно, сознавал, что без Рюкити – этого постоянного источника шума в их доме – ему первое время, может быть, и будет грустновато, но вместе с тем тайно лелеял надежду, что наконец-то в тишине и спокойствии сможет целиком отдаться работе.

И вот настал этот день. Ёхэй с женой отправились на вокзал проводить дочь и внука. Глядя вслед удалявшемуся поезду, старик вдруг ощутил, что вместе с красным сигнальным огоньком хвостового вагона в темноту уплывает все, что до сих пор поддерживало их с женой, что составляло для них смысл жизни.

Не проронив ни слова, возвращались они домой по улицам города, погруженного в ночную тишину, нарушавшуюся только звуками их собственных шагов. Войдя в темный дом, где теперь некому было ждать их, Ёхэй почувствовал себя совершенно опустошенным. Он шагнул вперед, нащупал выключатель и зажег свет. Они переобулись. Ёхэй поспешно отвел взгляд от двух пар резиновых сапог, аккуратно поставленных в прибранной прихожей. По настывшему коридору старики прошли в общую комнату. В доме царила мертвая тишина. Безысходная тоска от сознания того, что ты вернулся в опустевшее жилье, сдавила сердце.

Они только изредка обменивались взглядами, понимая, что ничего не смогут сказать друг другу.

– Может быть, выпьешь сакэ? – не выдержав гнетущего молчания, предложила Мияко. В ее речи неожиданно проскользнула интонация, выдававшая в ней уроженку префектуры Ибараки.

– Хм… сакэ? С каких это пор в нашем доме завелось сакэ?

– Да это мне недавно привезли из Гокаямы бутылочку мататабидзакэ.

– Мататабидзакэ? Сакэ, настоянное на актинидии?[1] Но я же не кот…

– А мне просто захотелось полюбоваться на своего рассудительного, «правильного» муженька, когда его в кои-то веки хмель разберет.

Ёхэй едва улыбнулся.

Вскоре наступила зима, и старики как-то особенно почувствовали всю суровость этой поры. Город стоял на берегу моря, и в пасмурные дни у них частенько шел снег. Сидя в полумраке своего кабинета, Ёхэй невольно прислушивался к злобному завыванию пурги. Собирался писать, но ему не писалось. Так мог пройти целый день. Возвратившись домой после приема больных, Мияко иногда заглядывала к мужу и присаживалась возле жаровни. Как многие супруги, долго прожившие вместе, они пони друг друга с полуслова, и темы для разговора у них быстро иссякали, а они все продолжали сидеть, точно безмолвные, неподвижные изваяния.

– Похоже, мы погружаемся в зимнюю спячку… – заметила как-то Мияко.

Ёхэй беззвучно усмехнулся.

Перед Новым годом он написал поздравительную открытку:

...

«Разлетелись все наши детки. И нам, старикам, приходится встречать Новый год вдвоем. Два трухлявых, ни на что не пригодных дерева… Только похрустывание наших старых косточек временами напоминает о том, что мы еще живы. Но мы постараемся собрать все силы и выдержку, чтобы достойно прожить остаток наших дней.

С неизменной любовью».

Ёхэй сам был несколько смущен минорно-патетическим стилем своего послания и по пути к почтовому ящику даже заколебался было, стоит ли отправлять его в таком виде.

Как ни странно, сердобольные соседи восприняли перемену в жизни двух стариков в еще более мрачном свете. В их городе не могло быть секретов. Неудивительно, что судьба молодой разведенной женщины вызывала повышенный интерес у любопытных соседей. Все привыкли к тому, что на улицах города то тут, то там мелькала фигурка Мугино в джинсах и красном свитере, похожая, по ее собственному выражению, на «развевающийся флажок». Было бы даже странно, если бы внезапное исчезновение Мугино не стало темой для пересудов.

Отъезд Мугино и Рюкити не только привлек всеобщее внимание. Дальнейшие события следовали одно за другим, как при цепной реакции, и скрыть их было невозможно. То вдруг уже после отъезда Рюкити на его имя пришло больше двадцати цветных новогодних открыток от школьных друзей. То спустя некоторое время какие-то третьеклассницы принесли старикам сверток с «вещами, забытыми Рюкити»: пианикой[2] и памятной картиной, нарисованной всем классом по случаю перехода Рюкити в другую школу. Все это приводило хМияко в смятение.

С отъездом Мугино молодые мужчины больше не захаживали в зубоврачебный кабинет Мияко, теперь в приемной можно было видеть только пожилых людей. Ёхэй целыми днями угрюмо сидел перед своим письменным столом. Временами он начинал беспокоиться о жене: как-то она справляется теперь там без помощницы?… И, ковыляя по заснеженной тропинке, Ёхэй спешил к Мияко. Случалось, что новые пациенты принимали его за «главного специалиста» и начинали' забрасывать вопросами:

– Доктор, мне вот вставили зуб, но…

Ёхэй поспешно ретировался. Он снова усаживался за письменный стол, но ему удавалось написать не больше двух-трех строк. Тишина безлюдного дома затягивала его в свое безмолвие, и, уронив седую голову на спинку кресла, старик погружался в дремоту.

Встречаясь иногда на улице с соседкой из дома напротив, Мияко рассказывала ей кое-что об уехавшей дочери. Вот откуда и растекались по городу новости. Сочувствие к одиноким старикам переросло в какое-то особое, заботливое отношение к ним, каждое проявление которого поражало и смущало Ёхэя и его жену.

Вот что случилось однажды зимой. В начале февраля вдруг резко похолодало, и несколько дней подряд валил снег. В такую погоду ужасно не хотелось вылезать из-под одеяла. Все утро старики оттягивали этот момент до последней минуты, когда Мияко уже было пора отправляться на прием больных. Подойдя к окну, изумленный Ёхэй увидел, что тропинка от их дома до приемной Мияко тщательно расчищена от снега, будто выметена метлой. Ёхэй догадался, что это дело рук одного из их соседей – преподавателя средней школы. Когда смущенный старик пришел к соседу поблагодарить его, тот, теребя свою лыжную шапочку и выдыхая клубы пара, принялся простодушно возражать:

– Какие тут могут быть благодарности?! Я ж понимаю, что разгребать снег – дело тяжелое. Людям преклонного возраста это совсем не по силам. А я мигом управлюсь. Да и хозяйка у меня еще молодая. Вы уж положитесь на нас и не тревожьтесь – все будет в порядке…

Учитель с женой явно решили опекать Ёхэя и Мияко.

Нечто подобное произошло и в булочной. Как-то ранним утром в метель Ёхэй отправился разносить газету «Акахата».[3] Навстречу ему из пекарни вышел булочник и восторженно воскликнул:

– Какой же вы необыкновенный человек, Адзума-сан!

– Чем это необыкновенный? – недоумевая, выглянул из-под своего капюшона Ёхэй.

– Ну как же! Ведь ваша доченька Муги-тян уехала от вас, и вы с супругой остались на старости лет вдвоем… И, несмотря ни на что, вы даже в такую пургу знай себе шагаете привычным маршрутом. Разве это не достойно восхищения?!

– А-а, вот вы о чем.

– И не только об этом! Одно дело, если бы можно было рассчитывать, что общественный строй, к которому вы призываете, будет установлен не сегодня завтра. Но ведь никому не известно, когда это свершится. А вы, семидесятилетний старик… Нет, как хотите, Адзума-сан, но вы замечательный человек.

– Ничего замечательного во мне нет, Я просто чувствую потребность заниматься этим, вот и занимаюсь.

– Не возражайте, не возражайте! Человек вы замечательный…

Ёхэю почудился в словах булочника какой-то скрытый смысл, но приближалось время утреннего завтрака, и, сочтя неудобным затягивать беседу, он направился к выходу.

– А что, Мути-тян и Рюкун больше не вернутся сюда? – спросил булочник вдогонку.

– Хм… Во всяком случае, постоянно они будут жить в Токио.

– Может быть, я и лишнее болтаю… Но ведь вам самому и вашей супруге не по сто же лет отпущено… Словом, берегите себя! Берегите себя…

С таким напутствием хозяин завернул в бумагу две только что вынутые из печи французские булочки и вручил их Ёхэю. Благодатное тепло волной разлилось по закоченевшим рукам. После этой встречи булочник нет-нет да и присылал домой к Ёхэю дочь, всякий раз приносившую старикам свежевыпеченный хлеб.

2

...

«Как-то вы поживаете, мои дорогие?

Выпорхнув из родительского гнездышка, мне теперь, хочешь не хочешь, приходится изворачиваться, рассчитывая только на свой тощий кошелек. Услыхав, что где-то идет распродажа сайры, я мчусь туда на велосипеде. Наткнувшись на дешевую листовую капусту, подолгу мерзну в очередях на улице. Однако все эти хлопоты доставляют мне радость. Пусть мы живем бедно, но для меня важнее всего сознание собственной самостоятельности и независимости. Надеюсь, мама поймет меня».

Вот какие письма приходили теперь от Мугино. Родители радовались долгожданному, заслуженному счастью дочери, восхищались трудолюбием и терпением Мугино и в конце концов успокоились за нее. Теперь все их мысли сосредоточились на Рюкити. В доме то и дело что-нибудь напоминало старикам о внуке, вызывая прилив любви и щемящей жалости к малышу. Стоило увидеть какую-нибудь старую игрушку Рюкити – робота, солдатика, бумеранг или пистолет с портупеей, – как в памяти тотчас всплывала сосредоточенная, большеглазая мордашка с плотно стиснутыми губами.

Иногда Ёхэй проходил мимо школы. Заметив его, одноклассники Рюкити всякий раз радостно подпрыгивали, махали Ёхэю руками, громко оповещая:

– Вон пошел дедушка нашего Рю-тяна!

«Не-ет, все-таки надо было добиться, чтобы мальчика оставили с нами!» – с сожалением думал Ёхэй.

Последнее время, готовя уроки, Рюкити часто обращался за помощью к Ёхэю, это как-то еще больше сблизило их. С домашней тетрадью в руках улыбающийся Рюкити появлялся в кабинете деда. Даже если Ёхэй и не бывал особенно занят, он имел обыкновение встречать каждого, кто отваживался нарушить его покой, недовольным вопросительным взглядом. Но это ни капельки не смущало Рюкити, и он преспокойно усаживался за стол напротив Ёхэя.

– Дедуля, не знаю, как пишется иероглиф «песня». Покажи, какой тут порядок черт.

– Что еще за «порядок черт»?!

– Хм… «порядок черт» – это порядок, который надо соблюдать при письме. Ну, какая черта сначала, какая потом…

– А-а, вот ты о чем. Опять эти никому не нужные вопросы…

– Вовсе нет! Учитель сказал, что это важно для изучения родного языка! – настаивал Рюкити.

– Видишь ли, Рю, может быть, и следует обучать школьников наиболее простому порядку начертания иероглифов. Но я категорически против чрезмерных придирок.

– Да-а, по родному языку я числюсь хорошо успевающим, а по каллиграфии чуть не в отстающих хожу…

Ёхэй сдался.

– Послушай, Рю. Я против этих правил. Но дай-ка вспомнить, как же все-таки пишется твоя «песня»?… Не-ет, никак не соображу…

– Дедуля, ты что, не знаешь?!

– Да понимаешь ли, я привык писать, как мне заблагорассудится.

– О-го! – поразился Рюкити и со словами: «Ладно, ладно… я спрошу в библиотеке…» – вскочил и выскользнул из кабинета.

«Уж этот мне Рюкити!..» – подумал раздосадованный Ёхэй, глядя вслед внуку.

Подобные эпизоды повторялись не раз.

Мияко разыскала где-то моментальную фотографию Рюкити и приколола ее рядом с телевизором. Снимок был сделан прошлой весной по случаю перехода Рюкити в третий класс.

Фотограф запечатлел радостный миг: сияющий Рюкити занес ногу на педаль только что купленного велосипеда. И чертами лица, и сложением Рюкити необыкновенно походил на мать. Глядя на его тщательно выписанные брови и поражавшие всех огромные черные глаза, окаймленные длинными пушистыми ресницами, трудно было поверить, что перед вами мальчик. Глаза его, как широко распахнутые окна, открывали перед каждым доверчивую душу ребенка. Еще когда Рюкити быт грудным младенцем, Ёхэй называл его «наш доверчивый глазастик». На девочку Рюкити был похож не только глазами, но и гибкостью, мягкостью и нежностью движений.

Невольно привлекая внимание своей внешностью, мальчик, в общем-то, рос и воспитывался, как все дети его возраста. Иногда, правда, с ним случались нелепые истории. Сколько шума было из-за того, что он «нарушил правила поведения», якобы забравшись в женский туалет… Рюкити горько плакал, отрицая свою вину. Классный руководитель и Мугино стали выяснять, что же произошло. Оказалось, дело было совсем иначе: какие-то мальчишки из пятого класса силком затолкали Рюкити в женскую уборную и заперли его там.

– Они сами впихнули меня да еще насмехались: «У тебя небось и петушка-то нет!» – всхлипывал Рюкити, обиженно сверкая глазами.

– Ты только полюбуйся на его стриженую головку, на эту красненькую маечку с круглым вырезом и сама поймешь, что чего-то подобного следовало ожидать! – выговаривал Ёхэй дочери.

Потом он завел какой-то странный разговор с женой.

– Для женщины это в порядке вещей, но для истинного японца?… Разве можно надеяться, что мужчина с такими глазами добьется в жизни чего-то серьезного?!

– Это что, все утверждения френологов? – укоризненно спросила Мияко.

– Нет, я исхожу из личного опыта. У Рюкити ко всему еще такой крошечный ротик, с такими нежными очертаниями… Меня это очень беспокоит. У мужчины должен быть крупный рот, узко прорезанные глаза, твердый взгляд.

– И что за мерзкие мысли лезут тебе в голову! Мне в нашем Рю нравится все! – возмущалась Мияко и после некоторого раздумья продолжала: – Не тревожься понапрасну! У тебя-то рот в два раза больше обычного, будто мискантом прорезан… Когда мы с тобою познакомились, ты показался мне истинным представителем народа Ямато…[4]

Вспоминая свою пикировку с женой, Ёхэй горько усмехнулся. Надо сказать, что особые надежды он возлагал на то, что у внука была на редкость большая голова. За последние годы Рюкити порядком вытянулся, и это стало не так бросаться в глаза. Но когда ему было годика четыре, он частенько падал оттого, что голова просто перевешивала. Упав на землю, малыш и не пытался подняться, а продолжал играть лежа – так ему было, очевидно, удобнее. Встревожившаяся Мугино потащила сынишку к врачу. Тот не обнаружил никакой патологии, а расценил это как один из случаев ускоренного формирования черепной коробки. И действительно, Рюкити была впору лыжная шапка самого Ёхэя.

Убеждение о преимуществах людей с крупным черепом сложилось у Ёхэя тоже, как говорил он, «из практики». Ведь чем больше сосуд, тем больше в него вмещается. И в самом деле, кроме физкультуры, Рюкити с первого класса хорошо успевал по всем предметам. Оставалось ждать, как проявятся его способности в будущем. «У меня-то с рождения голова вытянутая, как баклажан. Вот и не удалось выбраться в знаменитости», – философствовал Ёхэй.

В начальной школе с ним учился мальчик из соседнего поселка по имени Кикумацу, очень выделявшийся своими способностями. Голова у него была так непропорционально велика, что ребята прозвали его Тыквой. А в средней школе староста их класса Каритани был похож на Фукусукэ – куклу, изображающую большеголового мальчугана, приносящего счастье. В истории Японии известен своей большой головой премьер-министр эпохи Мэйдзи – Таро Кацура… На память Ёхэю приходили и такие имена, как Гёте, Гегель, Маркс… Это обнадеживало старика.

Ёхэй выискивал поводы, чтобы позвонить по междугородному телефону в Токио. Переговорив с дочерью, он просил позвать внука.

– Это я, Рю! – без всякого смущения, тихо отвечал Рюкити.

– Чем занимаешься?

– Смотрю телик.

– Появились ли у тебя друзья?

– Появились!

Заканчивался их разговор неизменной фразой внука:

– Больше рассказывать нечего, передаю трубку маме.

Страницы книги >> 1 2 3 4 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю

Рекомендации