151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 35

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 27 мая 2015, 02:42


Автор книги: Владимир Свиньин


Жанр: Документальная литература, Публицистика


Возрастные ограничения: +12

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 35 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 39 страниц]

Свидетельства и мнения
Мих. Зощенко «Приключения обезьяны»[46]46
  Впервые рассказ М. М. Зощенко «Приключения обезьяны» был опубликован в детском юмористическом журнале «Мурзилка» в 1945 г., № 12. В журнале «Звезда» этот рассказ был опубликован без согласия автора. Данной публикацией редакция, очевидно, хотела помочь писателю, который испытывал в это время материальные трудности. Всего М. М. Зощенко имел в 1945–1946 гг. в журналах, «Звезда» и «Ленинград» пять разных публикаций.


[Закрыть]

В одном городе на юге был зоологический сад. Небольшой биологический сад, в котором находились – один тигр, два крокодила, три змеи, зебра, страус и одна обезьяна, или, попросту говоря, мартышка. И, конечно, разная мелочь – птички, рыбки, лягушки и прочая незначительная чепуха из мира животных.

В начале войны, когда фашисты бомбили этот город, одна бомба попала прямо в зоологический сад. И там она разорвалась с громадным оглушительным треском. Всем зверям на удивленье.

Причем были убиты три змеи – все сразу, что, быть может, и не является таким уже тяжелым фактом, и, к сожалению, страус.

Другие же звери не пострадали и, как говорится, только лишь отделались испугом.

Из всех зверей больше всего была перепугана обезьяна-мартышка. Ее клетку опрокинуло воздушной волной. Эта клетка упала со своего возведенья. Боковая стенка сломалась. И наша обезьяна выпала из клетки прямо на дорожку сада.

Она выпала на дорожку, но не осталась лежать неподвижно по примеру людей, привыкших к военным действиям. Наоборот. Она тотчас влезла на дерево. Оттуда прыгнула на забор. С забора на улицу. И, как угорелая, побежала.

Бежит и, наверное, думает: «Э, нет, – думает, – если тут бомбы кидают, то я не согласна». И, значит, что есть силы бежит по улицам города, и до того шибко бежит, – будто ее собаки за пятки хватают.

Пробежала она через весь город. Выбежала на шоссе. И бежит по этому шоссе прочь от города. Ну – обезьяна. Не человек. Не понимает, что к чему. Не видит смысла оставаться в этом городе.

Бежала, бежала и устала. Переутомилась. Влезла на дерево.

Съела муху для подкрепления сил. И еще пару червячков. И заснула на ветке, там, где сидела.

А в это время ехала по дороге военная машина. Шофер увидел обезьяну на дереве. Удивился. Тихонько подкрался к ней. Накрыл ее своей шинелькой. И посадил в свою машину. Подумал: «Лучше я ее подарю каким-нибудь своим знакомым, чем она тут погибнет от голода, холода и других лишений военного времени». И, значит, поехал вместе с обезьяной.

Приехал в город Борисов. Пошел по своим служебным делам. А мартышку в машине оставил. Сказал ей:

– Подожди меня тут, милочка. Сейчас вернусь.

Но мартышка не стала ждать. Она вылезла из машины через разбитое стекло и пошла себе по улицам гулять.

И вот идет она по улице как миленькая. Гуляет, прохаживается, задрав хвост. Народ, конечно, удивляется, хочет ее поймать.

Но поймать ее не так-то легко. Она живая, проворная, бегает быстро. Так что ее не поймали, а только замучили напрасной беготней.

Замучилась она, устала и, конечно, кушать захотела (…).

(Далее сюжет рассказа таков: обезьяна заскочила в овощной магазин и стянула там пучок моркови. Люди бросились в погоню за обезьяной, даже милиционер побежал. Обезьяна бежит и думает: «Эх, зря покинула зоосад. В клетке спокойнее дышится. Непременно вернусь в зоосад при первой возможности».

Потом обезьяна попала к мальчику Алеше Попову, он ее принес домой, накормил. Но обезьянку невзлюбила бабушка Алеши, и обезьянка сбежала снова на улицу. Там ее подобрал инвалид Гаврилыч и задумал продать на рынке. Прежде чем продать обезьяну, Гаврилыч решил ее помыть в бане. В бане произошел переполох, и люди опять бросились в погоню за обезьянкой. В конце концов обезьянка попала снова к Алеше Попову.).

И вот с тех пор обезьяна стала жить у мальчика Алеши Попова. Она и сейчас у него живет. Недавно я ездил в город Борисов. И нарочно зашел к Алеше – посмотреть, как там она у него живет. О, она хорошо живет! Она никуда не убегает. Стала очень послушной. Нос вытирает платком. И чужих конфет не берет. Так что бабушка теперь очень довольна, не сердится на нее, и она уж больше не хочет переходить в зоологический сад.

Когда я вошел в комнату к Алеше, обезьяна сидела за столом. Она сидела важная такая, как кассирша в кино. И чайной ложкой кушала рисовую кашу.

Алеша сказал мне:

– Я воспитал ее, как человека, и теперь все дети и даже отчасти взрослые могут брать с нее пример.

Опубликовано: «Звезда». 1946. № 5–6. С. 144–147
А. Ахматова. «Стихи разных лет». Журнал «Ленинград», № 1–2, 1946

Страница из № 1–2 журнала «Ленинград» за 1946 год (Новосибирская областная научная библиотека). Такова была реакция одного из читателей на Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Денинград“».


Из книги Д. Бабиченко
«Писатели и цензоры» (Советская литература 1940‑х годов под политическим контролем)
Жданов, Маленков и дело ленинградских журналов

Так чем же все-таки была вызвана неожиданная атака против ленинградских журналов спустя почти четыре месяца? Почему на протяжении нескольких лет, критикуя толстые журналы (как мы успели заметить, в основном московские) и открыто предлагая часть из них закрыть, ЦК свой выбор в конце концов остановил на «Звезде» и «Ленинграде»? Поскольку эти журналы не подлежали проверке, то и в документах Управления первое упоминание о них появилось в августе 1946 г. Подробное многолетнее изучение исследователями всех известных эпизодов, связанных с травлей Ахматовой и Зощенко, публиковавшихся в ленинградских журналах от случая к случаю, свидетельствует о том, что все предъявленные им обвинения были сплошной выдумкой. Поэтому-то и всякая апелляция к здравому смыслу руководства страны, содержавшаяся в письмах Михаила Зощенко (как известно, Анна Ахматова не сочла нужным прибегать к такого роде защите) была по меньшей мере наивной. Значит, дело не только в именах писателей.

Обратим внимание на следующее обстоятельство. В постановлении ЦК от 14 августа 1946 г., в принципе посвященном литературным делам, было предъявлено обвинение партийному руководству Ленинграда: «Ленинградский горком ВКП(б) проглядел крупнейшие ошибки журналов… зная отношение партии к Зощенко и его «творчеству»… т.т. Капустин и Широков, не имея на то права, утвердили решением горкома… новый состав редколлегии журнала «Звезда»… Тем самым Ленинградский горком допустил грубую политическую ошибку». В то же время, в принятых тогда же постановлениях «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» и «О кинофильме „Большая жизнь“», касавшихся прежде всего столичной партийной организации, упоминаний об ошибках Московского горкома партии, а тем более оргвыводов, как в случае с Ленинградскими секретарями Широковым и Капустиным, не последовало.

Само по себе предположение о «двойном назначении» резолюции ЦК не является открытием. О нем подробно и аргументировано пишет Виталий Волков. Или, например, в работе «Последний удар» В. И. Демидов, анализируя обстоятельства принятия постановления от 14 августа, задается вопросом: «Ну зачем Жданову столь крупный скандал вокруг партийной организации и культурного социума, которые он лично – одиннадцать лет! – формовал и пестовал?.. Разве же не страдал и его политический авторитет?..» И хотя отсутствие каких-либо достоверных источников оставили поставленные вопросы без ответа, автором было очень точно замечено: «Похоже, что кроме Сталина и Жданова там был кто-то третий, ускользнувший от нашего пытливого взгляда».

Имеющаяся ныне информация позволяет утверждать, что этим третьим был Маленков. В марте 1946 г. пленум ЦК утвердил члена Оргбюро, секретаря ЦК Г. Маленкова членом Политбюро ЦК. Помимо него высшие посты в партии занимали только Сталин и Жданов. 13 апреля Маленков по постановлению Политбюро стал отвечать за подготовку вопросов и ведение заседаний Оргбюро. Однако уже вскоре после взлета над Маленковым начали сгущаться тучи. Его удалили с важнейшего поста начальника Управления кадров ЦК ВКП(б) и вызвали в Москву для работы на этом участке ближайшего сотрудника Жданова, энергичного первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) А. А. Кузнецова. Он стал председательствовать на заседаниях Секретариата, контролировать органы внутренних дел и безопасности. Параллельно с ленинградцами укреплялись позиции и москвичей. Секретарем ЦК и членом Оргбюро был избран Г. М. Попов.

Появление на политической арене новых сил в лице Кузнецова и Попова, и одновременное избрание Маленкова и Берия в Политбюро таили в себе начавшуюся борьбу последних за упрочение своих позиций. В начале 1946 г., по указанию Сталина, было сфабриковано так называемое «дело авиационных работников». По обвинению в умышленном нанесении вреда военно-воздушным силам СССР арестованы Главный маршал авиации А. А. Новиков, нарком авиапромышленности А. А. Шахурин и другие. Аресты этих людей не могли не затронуть Маленкова, курировавшего этот наркомат в Секретариате. 4 мая на Политбюро и 6 мая на Пленуме ЦК, по предложению Сталина, Маленков был снят с поста секретаря ЦК ВКП(б) так как «зная об этих безобразиях (в авиационной промышленности и военно-воздушных силах. – Д. Б.), не сигнализировал о них ЦК ВКП(б)». В конце концов Маленков оказался в Средней Азии. Хотя он и отвечал за работу союзных ЦК, тем не менее, уезжал Маленков не в командировку. От более серьезных санкций Маленкова спас Берия, он же помог ему быстро вернуться в Москву.

Ко времени возвращения в столицу прежние позиции Маленкова были утрачены, а многие ответственные посты в ЦК заняты «ленинградцами»: Жданов еще с апреля 1946 г. единолично отвечал за идеологическую работу, ведал некоторое время в Секретариате вопросами авиапромышленности, следил за работой Управления по проверке партийных органов, руководил Отделом внешней политики. Кузнецов, ставший вместе с Маленковым секретарем ЦК на мартовском Пленуме ЦК 1946 г., активно работал на посту начальника Управления кадров, отмечая на различных совещаниях крупные недостатки в деятельности Управления при прежнем начальстве.

Непросто складывались отношения тандема Маленков – Берия и с московской организацией. Историк Л. Опенкин приводит в своем исследовании воспоминания секретаря Московского комитета партии в 1941–1948 гг. М. И. Малахова: «Успехи московских коммунистов военной поры воспринимались не без зависти определенной частью руководящих работников… как Мехлис, Шкирятов, Берия, даже Маленков… к концу 1946 года стало сильно ощущаться явно предвзятое отношение со стороны центра к Московской партийной организации». Дело ленинградских журналов невозможно рассматривать вне этого контекста.

Атака на москвичей и ленинградцев, когда положение Маленкова несколько пошатнулось, была достаточно рискованным предприятием. После возвращения в столицу основное внимание им было обращено на Ленинград. Маленков отлично понимал: литературные журналы, оставшиеся вне контроля УПА, т. е. в исключительном положении, вызовут обязательные нарекания при первом же их просмотре.

Поначалу события в Ленинграде не привлекали особого внимания в ЦК. 26 июня 1946 г. бюро Ленинградского горкома приняло постановление: «п. 2. О журнале «Звезда» т.т. Широков, Кожемякин, Капица, Саянов, Прокофьев (участники обсуждения-этого вопроса. – Д.Б.). В целях улучшения качества работы журнала «Звезда» бюро горкома ВКП(б) постановляет: 1. Утвердить редколлегию журнала «Звезда» в следующем составе: т.т. Капица П. И. (ответственный редактор), Герман Ю. П., Груздев И. А., Зощенко М. М., Мейлах Б. С., Никитин Н. Н., Прокофьев А. А. и Саянов В. М. 2. Обязать новый состав редколлегии в области художественной прозы уделять больше внимания советской тематике, не увлекаясь чрезмерно историческими сюжетами, в ущерб актуальным вопросам советской действительности».

6 июля орган горкома партии «Ленинградская правда» публикует статью Ю. Германа о творчестве М. Зощенко, позднее оцененную в постановлении ЦК как «подозрительно хвалебную». В конце этого же месяца читатели получили сдвоенный 5‑6‑й номер «Звезды» с рассказом писателя «Приключения обезьяны».

А потом что-то произошло в Москве. Спешно, буквально за несколько дней в ЦК готовится постановление о ленинградских журналах. Только 7 августа Александров и Еголин посылают Жданову докладную «О неудовлетворительном состоянии журналов „Звезда“ и „Ленинград“»; и первый вариант проекта постановления ЦК, а уже через день, 9 августа, вопрос выносится на заседание Оргбюро. То есть на рассмотрение Маленкова, который продолжал готовить материалы и вести заседания этого органа. В обширной восьмистраничной докладной Александрова и Еголина сообщалось о наличии в ленинградских журналах за последние два года «ряда идеологически вредных и в художественном отношении „очень слабых произведений“». Ахматовой, в одном ряду (!) с поэтами Садофьевым и Комиссаровой, вменялись в вину «упаднические, ущербные» настроения в творчестве, наполненном «чувством безысходной тоски». В качестве примера приводился отрывок из ее стихотворения, опубликованного в первом номере «Звезды» за 1946 год «Вроде монолога»:

 
Мой городок игрушечный сожгли,
И в прошлое мне больше нет лазейки,
Там был фонтан, зеленые скамейки,
Громада парка царского вдали,
На масляной – блины, ухабы, вейки,
В апрели – запах прели и земли,
И первый поцелуй…
 

Это произведение было наделено следующими эпитетами: «Стихотворение… полно пессимизма, разочарования в жизни. Действительность представляется Ахматовой мрачной, зловещей, напоминающей „черный сад“, „осенний пейзаж“. Звуки города воспринимаются поэтессой, как услышанные „с того света“… „чуждые навеки“. Симпатии и привязанность Ахматовой на стороне прошлого».

Выяснилось, что неправильно характеризовался советский патриотизм в поэме «Всадник» С. Спасского. «Неправильность» заключалась в сравнении патриотических чувств советского гражданина с ощущениями русского человека в прошлом. Кроме того, автор идеализировал образ Петра Великого. Не показались созвучными времени оторванность «эстетствующей интеллигенции» от «советской действительности». В повести Г. Гора один герой – художник, заботился только о судьбе своих картин, а другой – садовод, был занят исключительно сохранением кактусов. Вызвал недовольство и герой рассказа писателя А. Штейна «Лебединое озеро», «интересующийся не столько авиацией, сколько балетом, о котором он непрестанно вспоминает».

«Объективную» оценку получило произведение В. Кнехта «На невской позиции», где Григорий Победоносец был «провозглашен символом русского воинства». Пьесе Л. Малюгина «Старые друзья», позднее удостоенной Сталинской премии, пока предъявлялись упреки в изображении «идейно обедненной» советской молодежи. На взгляд Александрова и Еголина, в рассказах Д. Острова «Мир» и «Побег» неоправданно подчеркивалась стойкость немецких офицеров и солдат.

О рассказе М. Зощенко «Приключения обезьяны», чуть ли не в последнюю очередь, сообщили: «Описание похождений обезьяны автору понадобилось только для того, чтобы издевательски подчеркнуть трудности жизни нашего народа в дни войны… В конце рассказа автор цинично заявляет, что обезьяна, обученная и быстро привыкшая вытирать нос платком, чужих вещей не брать, кашу есть ложкой, может быть примером для людей. Рассказ Зощенко является порочным, надуманным произведением. В изображении Зощенко советские люди очень примитивны, ограничены. Автор оглупляет наших людей».

Не пришлись по душе контролерам из ЦК «идеалистические взгляды» Л. Борисова в повести «Волшебник из Гель-Гью». В критической статье «Письмо о поэзии» С. Спасского было отмечено «полное молчание идейного содержания» творчества поэтов. В журнале «Ленинград», по мнению руководителей УПА «за последние годы… не было опубликовано ни одного полноценного художественного произведения. Нередко печатаются отрывки из романов, не представляющие, вследствие своей разрозненности, никакого интереса для читателей».

Среди «малохудожественных и идейно порочных произведений» назывались рассказы С. Варшавского, Б. Реста «Случай над Берлином», М. Слонимского «На заставе». Среди стихов с низким художественным уровнем значилось произведение И. Сельвинского «Севастополь», где «описывались… впечатления от посещения города-героя после освобождения его Красной Армией. Но поэт ничего не говорит о мужественных защитниках города, он вспоминает лишь о том, как когда-то в дореволюционные годы он встретил на улице девушку». Пародия А. Флита «Мой Некрасов» на повесть Е. Катерли была расценена «как глумление над великим поэтом». «Некрасов, – пишет А. Флит, – цитируют руководители УПА без доли иронии, – проснулся с отрыжкой и поздно. Мучила изжога и царская цензура. Всю ночь снились моченые яблоки и цензор Никитенко. Ныло под ложечкой, на душе было кисло. Икалось с вечера. – Что мне сказать мужику? – мрачно подумал Николай Алексеевич, затягиваясь дорогой душистой папиросой. Мучила совесть и помещики-крепостники. Некрасов вяло сунул изможденные желтые пятки в стоптанные туфли и поплелся к окну. Мутило от сознания бессилия перед царем и его приспешниками и от выпитого накануне французского коньяка. Некрасов увидел в окно парадный подъезд и толпу мужиков, вздохнул, желтой рукой обмакнул вставочку в чернила и, нехотя позевывая и почесываясь, написал: „Размышления у парадного подъезда“. Захотелось к Тургеневу, но он был за границей. Некрасов лег на диван и повернулся помятым лицом к облезлой стене. Уснуть он не мог. Давило крепостное право».

Примерно в таком же духе была расценена и пародия А. Хазина «Возвращение Онегина. Глава одиннадцатая. Фрагменты». «В этих стихах, – писали Александров и Еголин, – со злой издевкой и зубоскальством описан быт современного Ленинграда…»

«В трамвай садится наш Евгений. О, бедный, милый человек! Не знал таких передвижений Его непросвещенный век. Судьба Евгения хранила, Ему лишь ногу отдавило, И только раз, толкнув в живот, Ему сказали: „Идиот“! Он, вспомнив древние порядки, Решил дуэлью кончить спор, Полез в карман… но кто-то спер Уже давно его перчатки…»

Что ж, строки и впрямь вызывающие.

Заканчивалась докладная предложением утвердить новый состав редколлегии «Звезды», а «Ленинград» из-за «нецелесообразности» закрыть вообще.

Однако собранные в спешке обвинения против основных обвиняемых были столь неосновательны и несерьезны, что на заседании Оргбюро 9 августа Сталину пришлось потратить немало слов, чтобы хоть как-то объяснить присутствующим писателям, например, порочность творчества Ахматовой:

«[А.] Прокофьев (ответственный секретарь Ленинградского отделения ССП и член редколлегии «Звезды». – Д. Б.)… Я считаю, что не является большим грехом, что были опубликованы стихи Анны Ахматовой. Эта поэтесса с небольшим голосом, и разговоры о грусти, они присущи и советскому человеку.

Сталин. Анна Ахматова, кроме того, что у нее есть старое имя, что еще можно найти у нее?

Прокофьев. В сочинениях послевоенного периода можно найти ряд хороших стихов. Это стихотворение „Первая дальнобойная“ о Ленинграде.

Сталин. Одно-два-три стихотворения и обчелся, больше нет.

Прокофьев. Стихов на актуальную тему мало, но она поэтесса со старыми устоями, уже утвердившимися мнениями и уже не сможет, Иосиф Виссарионович, дать что-то новое.

Сталин. Тогда пусть печатается в другом месте где-либо, почему в «Звезде»?

Прокофьев. Должен сказать, что то, что мы отвергли в „Звезде“, печаталось в „Знамени“.

Сталин. Мы и до „Знамени“ доберемся, доберемся до всех.

Прокофьев. Это будет очень хорошо».

Как видим, конкретных обвинений нет. Больше того, Сталин прилюдно признавал что «недостатки» ленинградских и московских изданий ничем не отличаются друг от друга. Не случайно поэтому Жданов, готовясь к докладам в Ленинграде по итогам обсуждения на Оргбюро, в своих тезисах смог лишь набросать: «Взбесившаяся барыня. Тематика ее поэзии – между будуаром и моленной… Губы да зубы, груди да колени… Тоска. Одиночество… Ковыряние в своих эмоциях. Отравляет сознание…». Так и не найдя нужного криминала в последних стихах Ахматовой, Жданов весьма своеобразно восполнил этот бросавшийся в глаза пробел. В опубликованную в конце сентября сокращенную и обобщенную стенограмму своих докладов он вписал отрывок из стихотворения Ахматовой «А, ты думал – я тоже такая…», которое вышло в сборнике стихов 1940 г. (!).

Еще более нелепая ситуация сложилась вокруг Зощенко. Рассказ «Приключения обезьяны», на который обрушился огонь критики, многократно публиковался ранее: первый раз в детском журнале «Мурзилка», во второй – в начале 1946 г. – в его книге «Фельетоны, рассказы, повести», затем в «Избранных произведениях» (книга вышла в свет в июле) и сборнике рассказов, вышедшем в библиотеке журнала «Огонек» примерно тогда же. Все это время на него никто не обращал внимания. Именно поэтому, желая помочь Зощенко, редактор «Звезды» В. Саянов решил опубликовать этот безопасный и уже «апробированный» рассказ в новой рубрике журнала «Новинки детской литературы». Как утверждала жена писателя В. Зощенко в письме к Сталину, «попал» в «Звезду» рассказ «без ведома автора – его просто перепечатали из „Мурзилки“ по почину Прокофьева и Саянова, об этом он узнал уже после свершившегося факта и был этим весьма недоволен, так как сам никогда бы не дал такой пустячный, шуточный рассказ, к тому же написанный полтора года назад, в серьезный журнал». Очень подробно история появления рассказа в «Звезде» рассматривается М. Долинским. «Анализ текста в „Мурзилке“, – пишет исследователь, – категорически отвергает версию о прямой перепечатке оттуда, якобы предпринятой „Звездой“. Все было не так».

Как бы там ни было, предположить, что рассказ для школьников младших классов будет расценен Ждановым в его докладе как «наиболее яркое выражение всего того отрицательного, что есть в литературном творчестве Зощенко», не мог, конечно, ни сам писатель, ни его друзья, способствующие публикации. Торопившиеся работники ЦК не слишком заботились о форме обвинения. Им был нужен повод и они его изобрели. Сохранилось любопытное свидетельство П. Капицы: «Утром того же дня (9 августа 1946 г. – Д. Б.) мы попали на прием к начальнику Управления пропаганды ЦК Александрову. Нам думалось, он сразу начнет распекать нас, но говорил он каким-то приглушенным тихим голосом, оба, мол, журнала печатали сырые, малохудожественные, а порой и идейно вредные произведения, но чашу весов переполнил рассказПриключения обезьяны».

Атака против уже «битых» писателей, казалось, должна была пройти с легкостью. Однако дело готовилось столь поспешно, что обвинения против Зощенко не были достаточно хорошо продуманы. Это привело к ряду «накладок». На заседании Оргбюро, вмешавшись в обсуждение рассказа Зощенко, Сталин попал в неловкое положение, продемонстрировав полное незнание сути вопроса. Прервав выступление Саянова, он спросил: «Этот ваш журнал для детей издается?» И после отрицательного ответа заявил: «А почему в детский журнал не поместили?.. У вас требовательности элементарной нет. Это же пустяковый рассказ… Это же пустейшая штука, ни уму, ни сердцу ничего не дающая. Какой-то базарный, балаганный анекдот. Непонятно, почему, безусловно, хороший журнал (в апреле Сталин признавал его «вторым снизу». – Д. Б.) предоставил свои страницы для печатания пустяковой балаганной штуки?». Саянов ушел от прямого ответа и попытался затеять разговор об общих проблемах литературы: «Мы указывали авторам на их ошибки, но у некоторых писателей было суждение такое, что вот война кончилась, теперь они отдохнут и теперь надо развлекать советского читателя… Наша вина, что против таких настроений мы не сумели отделить передовую писательскую часть… Вот, мне кажется, то основное, что следовало сейчас сказать».

Действительно ли никто не информировал Сталина о том, что рассказ был ранее помещен в «Мурзилке», или он только сделал вид, что не знает об этом? Видимо, мы так и не узнаем, насколько Сталин был искренен в своем неведении. Важно другое. Виссарион Саянов, судя по различным источникам (воспоминания П. Капицы, письмо В. Зощенко) отлично знал о первой публикации рассказа. Представим, что могло случиться, если бы он осмелился об этом сказать вождю. Хотя едва ли разъяснения редактора смогли коренным образом изменить ход и тональность заседания или положений постановления, но все-таки…

В этой связи приведем один факт. В материалах Управления пропаганды и агитации сохранилось дело, где задним числом к материалам, собранным против Зощенко, была приложена его автобиография, написанная в 1939 г., а также личная карточка-анкета члена ССП, подписанная Зощенко в 1945 г. В деле появилась также небольшая справка о литературном объединении «Серапионовы братья» и, как показали дальнейшие события, появилась не случайно. Жданов в своих известных докладах 1946 г. достаточно много места уделил оценке деятельности Зощенко в этом «чуждом советской литературе» объединении.

Был подшит к «делу» и материал, подготовленный Еголиным. И хотя по объему он занимал всего половину странички, в нем фиксировался круг знакомых Зощенко, его приятельские отношения с ленинградскими писателями Саяновым, Прокофьевым, Слонимским, Кавериным и Никитиным. Утверждалось, что рассказы Зощенко о войне «по своему содержанию также страдали целым рядом политических ошибок. В этих рассказах автор и герой относились слишком либерально к немцам, развивали чрезвычайно слабую ненависть к немцам со стороны русских людей». Последними документами в этом деле были книжка избранных рассказов Зощенко и злополучный журнал «Мурзилка» № 12 за 1945 г. Позднее «прозрение» литературоведов из Управления пропаганды уже не смогло изменить положение опального Зощенко.

Выступление редактора журнала «Ленинград» Б. М. Лихарева на заседании Оргбюро свелось к одному: он пытался убедить руководство страны в необходимости сохранить этот журнал. Лихарев признавал все ошибки, на которые ему указывали по ходу его выступления Сталин и Жданов, и публикацию рассказа Зощенко «Происшествие на Олимпе» и «чрезмерное уважение к иностранцам».

А. Прокофьев согласился с вождем:

«Очевидно, у нас не хватало и вкуса.

Сталин: И произведений, видимо, не хватало, чтобы помещать, вот вы и валили в одну кучу.

Прокофьев: Журнал у нас не мусорная куча, мы хотели, чтобы наш журнал был достоин нашего города, но, очевидно, не получилось этого.

Сталин: Материала, видимо, не хватает, и потому, видимо, в „Звезде“ иногда появлялись замечательные вещи, прямо бриллианты, а наряду с бриллиантами – навоз.

Прокофьев: На Вашу реплику отвечаю, половина или ¾ вины нашей с нас складывается (смех), потому что все-таки наша работа не прошла впустую, мы давали и хорошие вещи.

Сталин: Безусловно».

Так же, как и Лихарев, Прокофьев просил сохранить журнал «Ленинград». Однако его мнение руководителей партии не интересовало. Они требовали, чтобы Прокофьев определенно высказал свое отношение к творчеству Зощенко, точнее – осудил его. Прокофьев же увиливал от погромных оценок и пытался объяснить вождям, что писатели – народ ранимый и обращаться с ними следует бережно. У Союза писателей, – говорил он, – «не хватает мужества, в ряде случаев, сказать правду, имея в виду, что люди, с которыми мы работаем… будут обижены. У нас некоторые очень болезненно обиды принимают… Даже иногда небольшая критика оставляет глубокую царапину». Но на Сталина это не подействовало. «Этого бояться не следует. Как же иначе людей воспитывать без критики», – заявил он. И тут же, продемонстрировав образец такой критики, обрушился на Зощенко: «Вся война прошла, все народы обливались кровью, а он ни одной строки не дал. Пишет он чепуху какую-то, прямо издевательство. Война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху, ничего не дающую ни уму, ни сердцу. Он бродит по разным местам, суется в одно место, в другое, а вы податливы очень. Хотели журнал сделать интересным и даете ему место, а из-за этого вам попадает, и не могут быть напечатаны произведения наших людей. Мы не для того советский строй строили, чтобы людей обучали пустяковщине».

(Заметим в скобках, что, отвергая выдвинутые в его адрес обвинения, Зощенко доказывал в письме к Сталину: «В годы Отечественной войны с первых же дней я активно работал в газетах и журналах. И мои антифашистские фельетоны нередко читались по радио. И мое сатирическое антифашистское обозрение „Под липами Берлина“ играли на сцене Ленинградского театра „Комедия“ в сентябре 1941 года»).

Единственным писателем, выступившим на заседании Оргбюро в унисон со Сталиным, был Вишневский, в то время главный редактор «Знамени». «Человек этот начинал писать в 1923–1924 годах, – говорил он о Зощенко. – У него везде персонажами являются пьяные, калеки, инвалиды, везде драки, шум. И вот возьмите его последний рассказ „Приключения обезьяны“, возьмите и сделайте анализ его. Вы увидите, что опять инвалиды, опять пивные, опять скандалы.

Сталин: И баня.

Вишневский: Баня, совершенно правильно. У него получается так. Вот вы меня критиковали, и вот получайте, уважаемые».

Вместе с тем Вишневский, как и все другие писатели, просил оставить Ленинграду второй журнал. Однако воля вождя была непреклонной.

Что касается второй составляющей августовского постановления о журналах – обвинений в адрес Ленинградского горкома, то здесь совершенно очевидно свою роль сыграл Маленков.

Хотя сам факт критики ленинградских журналов бросал тень на руководство города, каких-либо серьезных претензий к нему первоначально не предъявлялось, В проекте постановления ЦК, подготовленном Александровым и Еголиным еще до заседания Оргбюро были сделаны лишь замечания УПА и Отделу пропаганды Ленинградского горкома, которые «не уделяют должного внимания журналам» и «не проявляют о них достаточной заботы».

На самом заседании, как мы заметили, обсуждение первоначально пошло в русле, заданном проектом постановления. Редакторы «Ленинграда» и «Звезды» Лихарев, Саянов и Прокофьев осуждали свои ошибки, публикацию произведений «безыдейных» авторов. На прегрешения литераторов напирал и первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии П. С. Попков. Задача, стоявшая перед ним, была непростой. С одной стороны, ему нужно было объясниться по поводу слабого руководства журналами («За это полугодие мы, горком партии, не удосужились ни разу поставить отчет или доклад редакционной коллегии и посмотреть план работы… как „Звезды“, так и „Ленинграда“), а с другой, – отвести от горкома конкретные обвинения по поводу самостийного, без согласования с ЦК, утверждения нового состава редколлегии «Звезды» и включения в нее Зощенко. Ответственность за инцидент с редколлегией Попков постарался полностью возложить на писателей: «Я считаю, что [виновата] редакционная коллегия и, в частности, т. Саянов и тот состав редакции, который был. У них у всех очень большой авторитет имеет Зощенко… когда обсуждали последний состав редакции я не был, но они все рекомендовали Зощенко».

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации