Текст книги "Магия безумия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/magiya-bezumiya-159512.jpg)
Автор книги: А. Говард
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
4
Нити бабочки
Чтобы устроить Элисон в палате, уходит столько времени, что папе приходится самому отвезти меня на работу. Мы останавливаемся у единственного в Плезансе магазинчика винтажной одежды. Он находится в людном торговом комплексе, в историческом центре города. С одного бока с ним соседствует бистро, а с другого ювелирный салон. «Спорттовары Тома» – через дорогу.
– Если что, я на месте. Один звонок – и я отвезу тебя домой.
Папа хмурится, и в углах рта у него собираются морщинки.
Я молчу, по-прежнему пытаясь понять, не померещилось ли мне. Смотрю на розовый кирпичный фасад, на черный железный забор. Мой взгляд то сосредотачивается на витых черных буквах над дверью магазина – «нити бабочки», – то отплывает.
Я держу перед глазами освежитель-бабочку. Запах напоминает о весне, прогулках, счастливых семьях. Но внутри у меня зима, и моя семья несчастнее, чем когда-либо. Я хочу сказать папе, что галлюцинации Элисон реальны, но без доказательств он просто решит, что я тоже схожу с ума.
– Тебе необязательно сегодня работать, – говорит папа, взяв меня за руку.
Даже сквозь перчатку его прикосновение кажется ледяным.
– Всего два часа, – отвечаю я охрипшим от крика голосом. – Джен никого не успела найти себе на замену, а Персефона уехала.
По пятницам наш босс, Персефона, отправляется на охоту: она ездит в ближайшие города на барахолки и гаражные распродажи в поисках интересных вещей. Что бы там ни думал папа, я вовсе не мученица.
С трех до пяти – мертвый час; лишь вечером к нам начинают заглядывать покупатели. Я намерена воспользоваться затишьем, чтобы сесть за магазинный компьютер и поискать тот сайт с бабочкой.
– Мне пора, – говорю я, сжав папину руку.
Он кивает.
Я открываю бардачок, чтобы убрать освежитель, и оттуда высыпается куча бумаг. Мое внимание привлекает оказавшаяся наверху брошюра. На нежно-розовой обложке самым обычным белым шрифтом написано: «ЭШТ. Шоковая терапия – правильный выбор».
Я поднимаю брошюру.
– Что это?
Папа наклоняется, чтобы убрать вывалившиеся бумаги.
– Потом поговорим.
– Папа, пожалуйста.
Он словно коченеет – и смотрит в окно.
– Ей пришлось вколоть еще одну дозу успокоительного.
Я вздрагиваю, словно от удара. Мне не хватило смелости последовать за Элисон, когда ее в кресле на колесах вкатили в палату с мягкими стенами. Я съежилась на кушетке в вестибюле и стала смотреть какое-то дурацкое реалити-шоу по телевизору, машинально дергая свои испорченные дреды.
Нормальная жизнь? Нет, не встречали.
– Ты меня слышишь, Элли? Две дозы меньше чем за час. Все эти годы Элисон успокаивали при помощи лекарств. – Папа стискивает руль. – Но ей становится хуже. Она кричала про кроличьи норы, про бабочек… про потерянные головы. Лекарства уже не помогают. И врачи предложили другой вариант.
Мой язык впитывает слюну, как губка.
– Если ты прочитаешь первый абзац, – продолжает папа и показывает мне какие-то цифры на странице, – то увидишь, что этот метод снова входит в обращение спустя много…
Я перебиваю – поспешно и потому слишком громко:
– Для этого используют электрических угрей?
– Так было раньше. Их оборачивали вокруг головы пациента. Электрический тюрбан.
Я слышу слова, но ничего не понимаю. Все, что я могу, – думать о своих домашних питомцах. Я рано выяснила, что завести кошку или собаку у меня не получится. И не потому что животные со мной разговаривают; на моей частоте только насекомые и растения. Но каждый раз, когда кошка Дженары ловила и убивала таракана, я чуть не сходила с ума, слушая его крики. Поэтому я завела угрей. Они такие элегантные и загадочные – и поражают добычу электрическим током. Это тихая, исполненная достоинства смерть. Точно так же умирают от удушья насекомые в моих ловушках.
И все-таки я лезу в аквариум, только надев предварительно резиновые перчатки. Даже не представляю, что угри способны сделать с человеческим мозгом.
– Элли, теперь все не так, как семьдесят лет назад. Терапия производится при помощи электродов, под анестезией. Мышечный релаксант делает человека нечувствительным к любой боли.
– Побочный эффект – поражение мозга.
– Нет, – и папа вслух читает перевернутый вверх ногами текст: – «Почти все пациенты, подвергшиеся ЭШТ, впоследствии жалуются на некоторую рассеянность, невозможность сосредоточиться и непродолжительную потерю памяти, но достоинства метода перевешивают эти временные неудобства».
Он встречается со мной взглядом; левый глаз у папы подергивается.
– Кратковременная потеря памяти – это просто неудобство, а не поражение мозга.
– Нет, это форма поражения мозга.
Будучи в течение одиннадцати лет дочерью душевнобольной женщины, трудно не набраться сведений о психологических аномалиях.
– Не исключаю, что это было бы даже к лучшему, поскольку воспоминания последних лет у твоей мамы связаны только с лечебницей, бесконечными уколами и обследованиями.
Глубокие складки вокруг папиного рта напоминают ущелья. Я бы что угодно отдала, лишь бы увидеть сейчас его улыбающимся, как Элвис Пресли…
У меня перехватывает горло.
– Кто ты такой, чтобы решать за нее?
Губы у него сжимаются, лицо делается суровым, как всегда, когда я переступаю черту.
– Я – человек, который любит свою жену и дочь. И я смертельно устал.
В папиных глазах – смесь покорности и бунтарства. Мне хочется свернуться клубочком и заплакать.
– Элисон пыталась покончить с собой у тебя на глазах. Даже если она физически неспособна себя удушить, это не важно. Очевидно, лекарства не действуют. Нужно идти дальше.
– А если и это не сработает, что тогда? Лоботомия открывалкой для консервов?
Я отшвыриваю брошюру, и она ударяет папу по ноге.
– Элли! – резко восклицает он.
Я вижу его насквозь. Папе отчаянно хочется, чтобы Элисон вернулась, но не ради меня. Одиннадцать лет он тосковал по ней – по женщине, которая ходила с ним в кино, шлепала по лужам после дождя, пила лимонад, сидя на качелях, и, как и он, мечтала о счастливом будущем.
Но если папа согласится на шоковую терапию, Элисон, возможно, никогда уже не станет прежней.
Я распахиваю дверцу и выбираюсь на тротуар.
Пусть даже вечернее солнце пробилось сквозь облака, все мое тело охватывает дрожь.
– По крайней мере, разреши, я подам тебе костыли.
Папа принимается вытаскивать их из-под пассажирского сиденья.
– Они мне больше не нужны.
– Но Джеб сказал, что ты растянула…
– Мысль свежая и оригинальная, папа: Джеб не всегда прав.
Я развязываю бандану, которая прикрывает повязку на колене. Лодыжка перестала болеть, после того как мы с Элисон соприкоснулись родимыми пятнами. Более того, даже разбитая коленка выглядит лучше. Еще одна необъяснимая странность. Допустим. Мне некогда об этом думать. Есть дела и посерьезнее.
Папа смотрит в даль, сжав зубы.
– Бабочка…
– Не называй меня так, – огрызаюсь я.
Мимо, разговаривая, проходят две покупательницы. Папа мрачнеет. Меньше всего я хочу обидеть его: он годами поддерживал Элисон, не говоря уж о том, что в одиночку растил меня.
– Извини. – Я придвигаюсь ближе. – Давай просто как следует выясним, хорошо?
Он вздыхает:
– Я уже подписал согласие.
И тогда я перестаю изображать понимание и сочувствие. Меня захлестывает гнев.
– Зачем?!
– Доктор предложил мне этот вариант несколько месяцев назад. Я долго его обдумывал. Поначалу просто в голове не укладывалось. Но… короче, они начнут в понедельник. Потом мы вместе съездим повидать маму.
По моей шее поднимается волна неприятного жара. Влажность после грозы и белый шум от вьющихся вокруг насекомых лишь усугубляют положение.
– Пожалуйста, постарайся понять, – просит папа. – Я очень хочу, чтобы она вернулась домой.
– И я тоже хочу.
– Значит, надо сделать все возможное, чтобы это произошло.
Внутри меня, хлопая крыльями, вновь оживает тень. И, поддавшись ей, я напрямую говорю то, что думаю:
– Да. Ради этого я готова даже прыгнуть в кроличью нору.
Я хлопаю дверцей.
Папа сигналит, несомненно желая объяснений. Но я вбегаю в магазин, не оглядываясь.
Чирикает автоматический дверной звонок, порыв ветра колышет хрустальные каплеобразные подвески на люстре. Я стою как громом пораженная, и под струей воздуха из кондиционера моя сырая одежда становится холодной. Густой кокосовый запах свечей, которые горят вдоль стен, наконец помогает мне расслабиться.
– Эл, это ты? – раздается из кладовки приглушенный голос Дженары.
Я откашливаюсь и стискиваю в руке освежитель. Торопясь сбежать, я забыла оставить его в машине.
– Ага.
– Ты видела мое платье для выпускного? Оно на стойке.
Я снимаю со стойки единственную вешалку с платьем, завернутым в полиэтилен.
Несколько месяцев назад Джен купила в «Нитях бабочки» два платья. Она резала и кромсала их, и в результате получился облегающий корсаж на бретельках, переходящий в расклешенную юбку. Все вместе – сочетание полосатого принта и розовой сетки. Нашитые вручную радужные блестки переливаются на свету, когда я вешаю платье обратно на стойку.
– Неплохо, – говорю я.
На самом деле – просто замечательно, и при нормальных обстоятельствах я бы восхитилась очередным модным творением Джен. Но сегодня мне не хватает сил.
Я бросаю бабочку-освежитель под прилавок, рядом с косметичкой Дженары. Мой махаон приземляется на книжки по мифологии, которые читает Персефона.
У меня вдруг возникает ощущение, что за мной наблюдают, и я оглядываюсь через плечо на постер, висящий на стене. Это плакат из фильма «Ворон». Персефона обожает главного героя – черный кожаный костюм, белое лицо, черный макияж, постоянная мрачная ухмылка. С этим актером, помнится, связана какая-то тайна. Он погиб на съемках.
Постер всегда привлекал мое внимание. Даже в плоском изображении взгляд у Ворона очень проникновенный. Он как будто знает меня, а я его. Хотя я ни разу не смотрела фильм, актер кажется знакомым – до такой степени, что я чувствую запах кожаных одежд, скрывающих его тело, чувствую щекой их гладкость…
«Он здесь». Я подпрыгиваю, когда моего слуха касаются те самые слова, которые недавно сказала муха. Только на сей раз это не шепот, не белый шум, к которому я привыкла. Это мужской голос с ощутимым акцентом кокни.
Вдоль стен магазина тянутся зеркала, и в них что-то быстро мелькает. Я присматриваюсь – и не вижу ничего, кроме собственного отражения.
«Он оседлал ветер». Этот голос гулом отдается в моей крови. Порыв холодного ветра прилетает неизвестно откуда и задувает свечи, оставив только лучи заката и лампу над головой.
Я пячусь задом, пока не стукаюсь о прилавок. Бездонные глаза с постера следят за каждым моим движением, как будто этот актер и есть тот человек, который разговаривает с моим сознанием и повелевает ветром. Меня охватывает холодная дрожь…
– Эл! – Зов Джен разрушает чары. – Помоги вынести вещи! Пока я не ушла, надо выставить «Темного ангела».
Я заставляю себя оторваться от гипнотического взгляда Ворона и шагаю в кладовку. С щелчком выключается кондиционер. Порыв воздуха, загасивший свечи, возможно, донесся из вентиляции.
Я нервно смеюсь. Я устала, проголодалась и еще не отошла от шока. Мои галлюцинации реальны, а родные прокляты. Только и всего. Какие пустяки, правда?
Нет.
Мои влажные ботинки хлюпают, когда я ступаю по черно-белому кафелю. Дженара ждет на пороге, держа в руках такую высокую стопку одежды и всякого барахла, что поверх нее она ничего не видит.
– Неплохое платье, да? – доносится из-за вещей ее голос. – Учти, ты можешь здорово поднять своей лучшей подруге самооценку.
– Просто супер. Брету понравится.
Все еще чувствуя на себе взгляд парня с плаката, я привстаю на цыпочки и снимаю с верху груды синий парик и миниатюрную дым-машину.
– Как будто это имеет какое-то значении, – говорит Дженара из-за покачивающейся стопки. – Между прочим, Джеб обещал разбить Брету голову, как тыкву, если я не вернусь домой к полуночи. Вот так милая сказка про Золушку превращается в кошмар. Мой брат псих.
– Да, в последнее время он вошел в роль.
Стопка начинает расползаться. Я хватаю с верха еще несколько вещей, и наконец появляется лицо Джен.
Ее густо накрашенные зеленые глаза лезут на лоб, когда она видит меня.
– Блинский пень. С кем ты сцепилась? Вы что, устроили с Джебом битву в грязи?
– Ха.
Я иду к витрине и складываю вещи на подоконнике рядом с Оконной Приблудой, манекеном Персефоны.
Дженара кладет поверх груды угольно-черные крылья. Они поблескивают, расшитые черными пайетками.
– Я серьезно. В чем дело? Я думала, ты собиралась навестить маму. Эл… – Джен касается моей руки. – Что-то случилось?
Несколько темно-розовых прядей выпали из ее высокой прически. Пряди извиваются, как язычки пламени, на фоне узкого черного платья, и я вспоминаю, как бесновались волосы Элисон.
– Она слетела с катушек, – говорю я. – Набросилась на меня.
Остальные подробности застревают в горле. Как Элисон обрили, чтобы она больше не попыталась удавиться (теперь я догадываюсь, что это была часть подготовки к шоковой терапии). Как ей вытирали слюну, как надели на нее подгузник, потому что человек, которому вкололи сильное успокоительное, не контролирует свои отправления. И самое страшное – как они вкатили Элисон, затянутую в смирительную рубашку и похожую на высохшую старуху, в камеру с мягкими стенами. Вот почему я не смогла войти туда и попрощаться. Я решила, что уже видела достаточно.
– Эл… – негромко и ласково говорит Джен. Она притягивает меня к себе и обнимает.
Я чувствую успокаивающий запах ее шампуня – цитрусы и жвачка.
– Я сама накрашусь и все тут разложу. Иди домой.
– Не могу. – Я крепче прижимаюсь к ней. – Не хочу быть среди вещей, которые напоминают об Элисон. Не сейчас.
– Тебе лучше не оставаться одной.
Чирикает звонок, и неспешно входят три женщины. Мы с Джен отступаем в тень.
– Я буду не одна, – отвечаю я. – Магазин же открыт.
Джен наклоняет голову набок и оценивающе смотрит на меня.
– Слушай, я могу побыть здесь еще полчаса. Отдохни, приведи себя в порядок. Я займусь покупателями.
– Ты уверена?
Она отводит с моего лица спутанные волосы.
– Абсолютно. Не можешь же ты принимать клиентов в таком виде, как будто сбежала из цирка. А вдруг зайдет какой-нибудь клевый парень?
Я выдавливаю улыбку.
– Возьми мою косметичку, – продолжает Джен. – У меня есть еще шиньоны.
Я роюсь в отложенных вещах в кладовке, беру, в числе прочей одежды, сапоги на платформе и запираюсь в крохотной душевой. Из вентиляции над раковиной тянет ледяным холодом. Флуоресцентный цвет крошечной лампы искажает мое отражение в зеркале. Я расчесываю спутанные волосы и прикрепляю фиолетовые дреды, которые выдала мне Дженара.
Почти весь макияж у меня потек, оставив грязные разводы на лице. Передо мной маячит лицо Элисон. Но если всмотреться внимательнее, это не она, а я – в смирительной рубашке и тюрбане из электрических угрей. Я гримасничаю, как Чеширский кот, прихлебывая тушеное мясо из чайной чашки.
Сколько есть времени, прежде чем проклятие начнет действовать по-настоящему?
Я прислоняюсь к раковине, развязываю бандану и вдыхаю запах Джеба.
До сегодняшнего дня я мечтала лишь о том, чтобы поехать в Лондон, тусить там с Джебом и зарабатывать баллы для колледжа. Просто удивительно, как меняются приоритеты за несколько часов.
Если я не сумею попасть в Англию и найти кроличью нору, Элисон поджарят мозг, а я через несколько лет окажусь там же, где и она. Но я ни за что не смогу к понедельнику заработать достаточно денег на билет.
Не говоря уж о паспорте.
Стиснув зубы, я снимаю порванные лосины и повязку.
Рана на колене уже почти затянулась, нет даже струпа.
Я слишком измучена, чтобы гадать о причинах. Я включаю холодную воду и смываю с себя физические напоминания о случившемся, потом сушу феном тело и белье. Подведя глаза темно-зеленым и натянув колготы в фиолетовую, зеленую и красную клетку, я надеваю мини-юбку с пышными красными оборочками. Зеленая футболка с рукавами-крылышками, красный корсаж, фиолетовые перчатки без пальцев – и я готова встречать клиентов.
Я бросаю последний взгляд в зеркало. Что-то движется у меня за спиной – блестящее и черное, как крылья, которые лежат в куче вещей. Мне на ум приходит странное предупреждение Элисон: «Он придет за тобой. Он выйдет из твоего сна. Или из зеркала… Держись подальше от зеркал».
Я взвизгиваю и оборачиваюсь.
Там нет никого, кроме моей собственной тени. Комнатка как будто съеживается. Она становится маленькой и начинает вращаться, как будто меня засунули в коробку и спихнули с холма.
В отчаянной попытке поскорей вернуться к Джен, я выскакиваю в тускло освещенную кладовку и чуть не падаю, запутавшись в шнурках.
Она бросается ко мне навстречу.
– Господи…
И ведет к высокому табурету за прилавком.
– Ты так выглядишь, как будто у тебя сейчас голова треснет. Ты что-нибудь ела?
– Суп из мороженого, – отвечаю я.
Хорошо, что покупательницы уже ушли и не видели моего появления.
Я вся дрожу.
Джен щупает мой лоб.
– Тебя, кажется, знобит. Наверно, сахар в крови упал. Я принесу что-нибудь из бистро.
Я хватаю подругу за руку.
– Не уходи.
– Да ладно, я сейчас вернусь.
Поняв, что Джен вот-вот примет меня за ненормальную, я меняю тактику.
– Витрина. Нам же надо…
Я замолкаю, заметив, что Джен уже все разложила.
– О.
– Да, – говорит та, высвобождая свой рукав из моих пальцев. – И свечи я тоже зажгла. Зачем ты их задула? Тебе надо расслабиться, они бы не помешали. Я сейчас схожу куплю круассан и что-нибудь попить – без кофеина. Никогда еще не видела тебя в таком состоянии.
Она выходит из магазина, прежде чем я успеваю ответить.
За ней закрывается дверь, и я остаюсь наедине с витриной, которую она украсила. Оконная Приблуда наряжена в синий парик и костюм темного ангела. Огромные крылья прикреплены к плечам манекена при помощи кожаных ремней. На перьях сверкают черные блестки, из миниатюрной дым-машины, окутывая зловещую композицию, струится пар. Почему-то всё это очень органично смотрится вместе.
Я думаю о своем знакомом махаоне. Почему Элисон гонялась за ним с ножницами? Только ли потому, что бабочка выманила меня из дома во время грозы? Нет, дело в чем-то более серьезном, в какой-то давней вражде, которой я не понимаю.
Я неохотно поворачиваюсь лицом к постеру. Темные глаза Ворона смотрят прямо на меня, как будто пронизывая насквозь.
– Ты ведь знаешь, так? – шепотом спрашиваю я. – Ты знаешь.
Тишина.
Я фыркаю – и вполне сознаю своё одиночество. Очевидно, я совсем схожу с ума. Шепчущие насекомые и цветы – это уже само по себе плохо. Но ожидать ответа от рисунка?..
Дурдом по мне плачет.
Дрожа, я подхожу к компьютеру, который стоит по ту сторону прилавка, и нахожу сайт, который видела в машине. Я проматываю все, что уже успела прочитать, ища хоть какую-нибудь связь с бредом Элисон.
Там есть и другие картинки – белый кролик, костлявый как скелет, цветы с руками, ногами и окровавленными пастями, морж, у которого из нижней части туловища растет нечто вроде древесных корней. Это, видимо, персонажи «Страны Чудес» после большой дозы радиации. Но определенная логика есть: бабочка и обитатели подземного мира каким-то образом связаны с историей Льюиса Кэрролла. Неудивительно, что бабушка Алисия рисовала на стенах персонажей книжки.
Начиная с Алисы Лидделл, женщины из нашей семьи сходили с ума. Может быть, Алиса действительно спустилась по кроличьей норе, а потом вернулась и рассказала о том, что увидела, но после пережитого так и не стала прежней. А кто бы после такого остался прежним?
И тут у меня волосы встают дыбом, как будто я получила удар током. В самом низу страницы, на черном фоне, я вижу рамку в стиле ретро, с плющом и цветами, и стихотворение, набранное затейливым белым шрифтом.
Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.
Я видела этот стишок в книге. Схватив блокнот, я помечаю страничку – «Страна Чудес» – и переписываю стихотворение от слова до слова.
Потом открываю новое окно и ищу толкования. На одном сайте приведены четыре возможных объяснения. А вдруг они все ошибочны? Я бегло просматриваю два, и вдруг мое внимание привлекает третье.
Рядом с текстом есть иллюстрации – создания с длинными носами, похожими на штопор, роют норки под солнечными часами. Я узнаю то, что вижу, – и закрываю глаза. На внутренней стороне моих век, словно на экране, играют дети. Крылатый мальчик и белокурая девочка ныряют в нору под статуей, изображающей ребенка, который держит на голове солнечные часы.
Не знаю, откуда взялась эта сцена. Наверное, я видела ее в кино, только не помню, в каком. Но дети кажутся абсолютно реальными – и очень знакомыми.
Я переписываю в блокнот определения. «Варкалось» – это четыре часа дня, «шорьки» – сказочные существа, помесь барсука и ящерицы. Вместо носа у них штопор, и они вьют гнезда под солнечными часами. «Пыряться» – значит ввинчиваться в землю, как гигантское сверло, чтобы получился туннель. В контексте стихотворения нору роют не просто так, а в определенном месте, поскольку «нава» – это трава, растущая под солнечными часами.
У остальных слов определений нет, но хотя бы есть с чего начать.
Если суммировать стишок и образы в моей голове, то кроличья нора, очевидно, находится под статуей мальчика с солнечными часами. Нужно просто ее найти.
Я снова возвращаюсь на сайт, посвященный подземцам, и просматриваю его на тот случай, если какие-то детали от меня ускользнули. В самом низу, до самого конца страницы, – большое черное пространство. Ни текста, ни картинок, хотя места вполне достаточно. Может быть, администратор сайта решил оставить его про запас.
Я уже собираюсь закрыть страницу и поискать в Англии статую в виде мальчика с часами, в надежде узнать, где она находится, как вдруг замечаю какое-то движение на черном фоне. Как будто сверчок плавает в чернилах. Но это не сверчок – на экране порхает нарисованная черная бабочка, точь-в-точь тот махаон из моего прошлого.
Я начинаю думать, что он имеет отношение ко всему – к детям, которых я видела под солнечными часами, и к проклятию, постигшему мою семью. Если бы я только могла припомнить о нем что-нибудь еще! Но воспоминания размыты и смутны, как будто я смотрю сквозь облака с головокружительной высоты.
Мой взгляд вновь привлекает движущаяся картинка на сайте. Она появляется на верху пустого черного пространства и ползет вниз. Когда бабочка преодолевает примерно четверть пути, за ней проявляется яркая синяя надпись.
«Найди сокровище».
Я читаю и перечитываю эти слова, пока глаза не начинает щипать. Поразительно. Элисон ведь сказала то же самое: «Маргаритки скрывают клад. Спрятанное сокровище».
Папа перекопал цветник много лет назад, когда Элисон впервые оказалась в лечебнице. Он уничтожил клумбы. Там ничего не может быть зарыто. Так что это значит?
На экране появляется следующая строчка. «Если хочешь спасти мать, используй ключ».
Я отскакиваю от компьютера. Сердце колотится, обтянутые перчатками ладони потеют. Мне ведь не мерещится?
Слова продолжают мерцать.
Каким образом кто-то может со мной общаться?
Откуда ему известно про Элисон и как он нашел меня?
Я обвожу взглядом пустой магазин.
Надо кому-то рассказать. Не папе, конечно, – он запишет меня на шоковую терапию, зуб даю. А Дженара решит, что это кто-то из моих школьных мучителей сыграл идиотскую шутку.
Но Джеб… Хотя в последнее время между нами повисло странное напряжение, я знаю, что он всегда будет на моей стороне. Я покажу ему сайт. Одна мысль о его ободряющей улыбке – улыбке, которая говорит, что он понимает меня, как никто, – придает мне сил.
Я слышу звонок и поднимаю голову. Передо мной стоит Таэлор. Я с трудом подавляю стон. Ее шикарные, до плеч, волосы отливают золотом на солнце. На сумочке, которую она держит в руках, сверкающими буквами написано «Шик, блеск, красота».
Я снова поворачиваюсь к компьютеру. Но на экране пусто, мерцает сообщение об ошибке.
– Привет, Алисса, – говорит Таэлор и перебирает украшения на стойке рядом с прилавком. – Продала сегодня что-нибудь?
Она держит в руке блестящую брошку из искусственного хрусталя в виде черепа со скрещенными костями.
– Тут есть хоть одна вещь, от которой не несет погребальным бюро?
Не обращая на нее внимания, я ищу URL. Снова появляется сообщение об ошибке.
Я дергаю мышкой. Если сайт пропал с концами, я никогда не сумею убедить Джеба, что мне не померещилось.
Таэлор неспешно подходит ближе. Одна из ручек дизайнерской сумочки соскальзывает с ее загорелого плеча.
– Хотя, наверное, не важно. Таких, как ты, не волнует, кто носил эти вещи. Даже если они взяты с мертвых.
Она ненадолго замолкает, чтобы посмотреть на какую-то блузку и поморщиться, а потом небрежно бросает сумочку на прилавок и упирается в край стола изящными руками. Некогда Таэлор была звездой теннисного корта, но ее отец ни разу не пришел не матч, и она бросила. Какая досада.
Благодаря десятисантиметровой платформе моих сапог наши глаза оказываются почти на одном уровне.
– Тебе что, не надо готовиться к выпускному? – спрашиваю я, надеясь, что Таэлор уйдет.
Глаза у нее делаются круглыми и невинными.
– Именно поэтому я здесь. Я зашла в соседний магазин, чтобы купить Джебу подарок на выпускной. Завезу ему сегодня же, чтобы он сразу надел.
Я не спрашиваю, что такое она могла купить Джебу в ювелирном магазине.
– Что это? – спрашивает Таэлор и придвигает к себе мой блокнот.
Я пытаюсь его выхватить, но она оказывается проворнее.
– Страна Чудес? Собираешь инфу о фамильных кроликах?
– До свиданья, – говорю я, отбирая у Таэлор блокнот и случайно сталкивая сумочку на пол.
Она даже не удосуживается ее поднять. Взгляд у Таэлор становится ледяным.
– Нет, не до свиданья. Нам надо поговорить.
Что-то, как всегда, трепещется в голове и подзуживает меня дать отпор. Почувствовав прилив адреналина, я даю волю языку.
– Спасибо, но я, скорее, предпочту говорить с навозным жуком.
Глаза Таэлор расширяются, как будто она не ожидала услышать в ответ оскорбление. Я улыбаюсь. Очень приятно в кои-то веки оставить последнее слово за собой.
Лишь через несколько секунд ей удается придумать ответ.
– Значит, ты разговариваешь с навозными жуками? Очень приятно, что наконец-то ты нашла себе новых друзей. И не думай, что сможешь и дальше изображать бедную и несчастную, чтобы через месяц помешать Джебу уехать в Лондон со мной.
– С тобой?
А я-то думала, что выиграла первый раунд. Такое ощущение, будто на меня в упор направили свет шахтерского фонарика, точь-в-точь как утром, когда я упала со скейта.
– А он тебе еще не сказал? – спрашивает Таэлор, буквально сияя. – Ну, неудивительно. Его так беспокоит твоя хрупкая нервная система.
Она опирается о прилавок, так что ее лицо оказывается совсем рядом с моим. Запах дорогих духов щекочет ноздри.
– В следующем году я буду учиться на подготовительных курсах в Лондоне. Мне предложили там модельный контракт. Папа снимет для Джеба квартиру. Сплошные плюсы. Джеб сможет завести полезных знакомых среди людей, с которыми я буду пересекаться, а на выходных мы будем тусить у него. Очень мило, правда?
У меня все сжимается в груди.
Таэлор отодвигается, и на ее лице я вижу страх. Почему? Из-за Таэлор я лишилась единственной возможности вернуть дружбу Джеба. Она победила.
– Ого. А ты правда думала, что у тебя есть шанс? – насмешливо спрашивает она. – Ну, если он несколько раз попросил тебя попозировать, это еще не значит, что он к тебе неравнодушен.
Я роняю челюсть. Джеб никогда не просил меня позировать. Он иногда набрасывал что-то в альбоме, когда мы проводили время вместе, но я никогда и не подозревала, что он рисовал меня.
– Его тема – трагедия и смерть, поэтому, конечно, Джебу нравится твой замогильный стиль. Это не комплимент, не заблуждайся.
Я слишком потрясена, чтобы ответить.
– Нам обеим он нравится, – говорит Таэлор уже мягче, и я понимаю, что в кои-то веки она искренна. – Но если ты любишь Джеба по-настоящему, то позволишь ему жить так, как будет лучше для него. Он слишком талантлив, чтобы до конца жизни нянчиться с тобой, как твой бедный папа. Тебе не кажется, что это было бы огромной трагедией?
Мне нестерпимо хочется выцарапать ей глаза…
– По крайней мере, мой папа достаточно меня любит и всегда поддерживает.
Эти слова – как отравленные стрелы. Я вижу, что Таэлор уязвлена, и немедленно сожалею о сказанном.
Чирикает звонок, и я чувствую аромат эспрессо.
– Блин, – говорит Джен, злобно глядя на Таэлор с порога. – Ты что тут делаешь?
Она протягивает мне круассан и фруктовый смузи.
Таэлор приходит в себя и вновь притворяется беззаботной.
– Мы с Алиссой просто говорили про Лондон. И про то, почему я не буду рада видеть ее в гостях у нас с Джебом.
Она поворачивается к двери:
– Здесь воняет. Я пошла.
Таэлор выходит, и Дженара поворачивается ко мне.
– Однажды она не выдержит и покажется Джебу во всем своем безобразии.
Я отщипываю краешек круассана.
– Это из-за Таэлор Джеб не хотел, чтобы я ехала в Лондон. Он не хотел, чтобы я… им мешала.
Поддевая ячейку чулок-сеточек карандашом, Джен молчит.
– Почему ты мне не сказала? – спрашиваю я.
Глаза подруги полны сожаления.
– Я только сегодня утром узнала, что Таэлор едет в Лондон. Когда ты пришла, я совсем растерялась и не знала, как сказать. Тебе хватает неприятностей с мамой.
Закрыв блокнот с записями, я снова смотрю на пустой экран.
Уже не важно, что я не могу найти нужный вебсайт. Джеб бросил меня, и прошлое уже не вернуть.
– Эл?
В моей груди нарастают рыдания, которые я подавляла с той самой минуты, когда поссорилась с папой. Теперь они вырываются на поверхность тысячей ядовитых пузырьков, сжигая мне сердце. Но я отказываюсь плакать.
– Ну же, – говорит Джен. – Если кто-то и может убедить Джеба бросить Таэлор, то только ты. Поговори с ним наконец. Объяснись.
Я думаю про удивительные картины Джеба. Про то, каким великим художником он может стать, если не мешать ему. Он не нуждается в дополнительном эмоциональном балласте. А у меня этого балласта достаточно, чтобы потопить танкер.
И потом, я не выдержу, если услышу прямой отказ. Джеб уже предпочел Таэлор нашей дружбе.
Я засовываю блокнот в карман юбки.
– Мне нечего ему сказать. Я была влюблена в Джеба в шестом классе, так что это не считается. – Дженара хочет возразить, но я не позволяю. – И ты будешь молчать. Поклянись на всю жизнь.
Ее лоб прорезает глубокая морщина.
– Неужели все кончено?
– Да. Джеб сделал свой выбор.
Качая головой, Дженара забирает платье и косметичку и уходит.
Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к Ворону. Парень, похожий на эмо, смотрит на меня и плачет черными слезами, как будто разделяет мою боль. Я испытываю странное желание оказаться в его объятиях, закутаться в черный кожаный плащ…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?