Читать книгу "Клинок Сибура: Наёмник"

Молодой гахарец ненадолго задумался, оглянувшись на пустой коридор за спиной, а затем, видимо решив, что ничего страшного не случится, если пленник узнает то, что и так очевидно всякому на борту, кивнул.

– Понимаешь, чужак, – начал он, – мы – раса воинов, и среди нас нет места слабым. К сожалению, чистокровных представительниц из нашего рода осталось не так уж много, поэтому мы берём себе женщин из других, близких нам по генетике рас, способных дать потомство. Если оно рождается сильным, то по достижении зрелости претендент должен сразиться в рукопашной схватке с вооружённым противником и одолеть его голыми руками. Только так он доказывает, что достоин называться настоящим гахарцем. Тогда ему устанавливают нейросеть, и он может участвовать в делах клана.

– А ты уже проходил это испытание? – с интересом спросил Стакс, разглядывая крепкое телосложение собеседника – под тёмной кожей отчётливо перекатывались тугие узлы мышц.

– Мне ещё нужно ждать как минимум цикл, хотя я считаю, что давно к этому готов, – с некоторой обидой в голосе признался Дрин. – Знаешь, из тебя вышел бы отличный противник. Я с удовольствием прикончил бы тебя в честном бою.

Лакин мысленно отметил, что если этот крепкий, полный сил парень считается ещё не готовым, то тот, кого выставят против него самого, будет наверняка ещё крупнее и опаснее. А значит – легкой схватки ждать не приходится.

– А что случится, если кто-то типа меня победит претендента? – поинтересовался сибурианец, вспомнив, что именно на этом моменте разговор прервался в прошлый раз.

Колт на секунду помрачнел, словно сама эта крамольная мысль показалась ему в равной мере и абсурдной и неприятной.

– Такого никогда не случалось, – медленно проговорил он. – Война течёт в наших генах, чужак. Мы созданы для неё, вскормлены ею с самого рождения. Претендент либо побеждает, либо умирает достойно, но полностью проиграть в бою против даже вооружённого дикаря... – он покачал головой. – Просто немыслимо. Впервые слышу, чтобы кто-то задавался таким вопросом. Можешь считать, что тебя уже нет.

– Я просто хочу знать, на что мне рассчитывать, – невозмутимо пояснил Лакин.

– Рассчитывать тебе следует только на быструю и желательно безболезненную смерть, – отрезал Дрин, впрочем, без особой злобы в голосе, скорее с искренним недоумением по поводу самой постановки вопроса. – Впрочем, я слышал, ты убил какого-то имперского аристократа и его боевого синтетика. Может, у тебя и есть какой-то шанс позабавить зрителей подольше, прежде чем сдохнуть. – Он вновь неловко усмехнулся, явно не находя в этой мысли ничего оскорбительного – лишь констатацию факта, известного каждому на борту старого крейсера.

– Спасибо за откровенность, – кивнул Лакин.

– Не благодари, – отмахнулся парень, поднимаясь на ноги. – Мне просто скучно, а с тобой хоть поговорить можно, не часто у нас тут появляются гости. Ладно, до завтра, чужак.

Дни потянулись друг за другом, почти неотличимые один от другого: раз в сутки приходил молодой гахарец с пищей и краткими новостями о жизни корабля, изредка – молчаливый и настороженный Дохля с ведром и тряпкой, старательно избегавший всякого зрительного контакта с пленником после случившегося избиения. Лакин заметил, что после того дня уборщик стал двигаться иначе – сгорбленно, будто вжимая голову в плечи, и убирал нечистоты, которыми его исправно снабжал Стакс, теперь молча, без единого слова, лишь иногда бросая на клетку взгляды, в которых читалась уже не только прежняя ненависть, но и что-то новое, тяжёлое, похожее на затравленное отчаяние самоубийцы.

Сибурианец продолжал тренировать тело, ковыряться в нейросети и терпеливо ждать, зная, что рано или поздно за ним придут. И действительно, на седьмые сутки его заточения, когда очередной день уже начал клониться к завершению по внутренним часам, шлюз трюма снова с шипением отъехал в сторону, впуская внутрь одинокую стройную фигуру.

Та самая девушка – Севиль шла неторопливо, её лёгкая, почти невесомая походка резко контрастировала с тяжёлыми, уверенными шагами воинов, которых Лакин уже успел наслушаться на этом корабле. Она остановилась в паре метров от решётки и замерла, разглядывая пленника своими янтарными глазами – молча, без единого слова приветствия.

Лакин медленно, стараясь не напугать визитера поднялся на ноги, ощущая, как где-то в затылке рождается уже знакомое лёгкое давление, а затем – тот самый гул, что он почувствовал при первой встрече в коридоре. На этот раз ощущение было сильнее, отчётливее, будто чужой взгляд не просто скользил по поверхности, а погружался вглубь, перебирая, словно старательный искатель, каждый уголок его памяти. Перед внутренним взором на мгновение промелькнули обрывки образов – болота Сибура, окровавленный клинок, заглот, лицо умирающего Ар-Хейма, – и Лакин почувствовал странное, неприятное ощущение, будто кто-то посторонний листает страницы книги его жизни, не спрашивая на то разрешения.

– Что ты делаешь? – резко спросил он, инстинктивно делая шаг назад, хотя прекрасно понимал, что отнюдь не безразмерная клетка всё равно не даст ему уйти дальше.

Севиль не ответила. Её взгляд оставался прежним – спокойным, изучающим, немного отстранённым, как у ученого, разглядывающего занятный образец инопланетной жизни. Гул в голове Лакина медленно пошёл на убыль, а затем прекратился совсем, оставив после себя лишь лёгкое эхо головной боли и неприятное чувство собственной обнажённости – как будто с него сняли не только одежду, но и кожу.

– Какой интересный, – тихо произнесла она наконец, ни к кому конкретно не обращаясь, а затем, так и не сказав больше ни слова, развернулась и вышла из трюма так же беззвучно, как и появилась.

Лакин долго смотрел ей вслед, чувствуя себя непривычно неуютно – будто побывал на охоте не в роли охотника, а в роли добычи. Впервые с момента пленения он всерьёз задумался, что среди всех опасностей, подстерегающих его на этом корабле, вооружённые воины и грядущее испытание могут оказаться далеко не самыми страшными.

Глава 3. Кровь клана

Дни после визита девушки потянулись иначе – Лакин это почувствовал почти сразу, хотя не смог бы объяснить словами, что именно в них изменилось. Быть может, дело было в интонациях Дрина, приходившего теперь чуть более сдержанным, чем прежде, а быть может – в том, что Дохля вовсе перестал появляться в трюме, и уборкой занялся кто-то другой, такой же мелкий безликий и молчаливый, кого Стакс даже не пытался запомнить. Сибурианец не спрашивал, в чём дело, на его родной планете не принято было выпытывать то, что тебе не собираются рассказывать сами – рано или поздно всё становится ясно, а лишние вопросы только выдают твою слабость и неуверенность.

На четвёртый день после ухода Севиль Дрин Колт явился с обычным подносом, однако задержался у решётки дольше, чем требовалось для простой передачи еды.

Молодой гахарец выглядел не так, как всегда – его обычная лёгкая насмешливость сменилась чем-то более серьёзным, почти торжественным, будто новость, которую он принёс, настойчиво требовала вырваться наружу.

– Тебе осталось два дня, – сказал он без предисловий.

Лакин молча кивнул, принимая контейнеры с пищей, к которой уже успел привыкнуть. Спрашивать «что именно случится через два дня» не было нужды – он и сам давно догадался, к чему идёт дело, а тратить слова на очевидное считал пустой тратой слов и времени.

– Если хочешь знать, против кого ты выйдешь, – продолжил Дрин, понизив голос, хотя в трюме, кроме них двоих, никого не было. – Карт Янгу. Второй сын Батала Янгу, одного из старших воинов клана. Крупный. Сильный. Выше меня почти на голову, и руки у него – как твоя нога, чужак.

– Почему именно он? – коротко спросил Лакин, разглядывая содержимое очередного контейнера – какая-то жёсткая, но вроде съедобная на вид белковая масса, отдалённо напоминающая мясо.

– Потому что уже давно к этому готов, а Джар всё откладывал его испытание – ждал подходящего противника. Слабого рвать голыми руками – не честь, а забава для детей. А тут ты – неплохой вариант, я так считаю. Лучшего повода сделать Карта полноценным воином было не найти. – Дрин слегка усмехнулся, впрочем, без прежней весёлости. – Ему повезло, чужак. А вот тебе – увы.

Лакин промолчал, продолжая невозмутимо пережевывать пищу. Он давно понял, что задавать вопросы стоит только там, где ответ действительно нужен, а не там, где хочется просто заполнить тишину разговором – привычка, впитанная не то с молоком матери, которой он не помнил, не то с уроками отца, которого помнил хуже, чем хотелось бы. Космос научил его многому за те несколько недель, что он провёл среди звёзд, но кое-что осталось прежним: сибурианец по-прежнему предпочитал слушать, а не говорить, наблюдать, а не спрашивать, и делать выводы молча, оставляя чужакам иллюзию того, что перед ними – обычный дикарь, ничего не смыслящий в происходящем.

– А что за разумный этот Карт? – всё-таки спросил он, помедлив, потому что этот вопрос имел конкретный практический смысл.

Дрин задумался, словно прежде никогда всерьёз не оценивал своего соплеменника с этой стороны.

– Очень сильный боец. И быстрый для своих габаритов. Отец с самого детства гонял его – Батал Янгу помешан на том, чтобы его сын стал воином раньше, чем кто-либо ещё из его поколения. Я знаю, что Карт не хотел ждать столько времени – рвался пройти испытание ещё цикл назад, но Джар не позволил, посчитал его недостаточно готовым. – Парень чуть помолчал, а потом добавил, понизив голос ещё сильнее: – Если хочешь знать моё мнение, чужак, для него это не просто испытание. Это последний шанс доказать отцу, что он не пустое место. А такие, как он, когда бьются не только за себя, но и за чужое одобрение – иногда становятся опаснее обычного. Отчаяннее. Я с ним в контрах, он считает, что его кровь чище. Не говорит, но я вижу это в его взгляде.

Лакин отложил опустевший контейнер и посмотрел на собеседника долгим, пронзительным взглядом – впрочем, веки его, как обычно, чуть подрагивали, находясь в постоянном, едва заметном движении.

– Спасибо за информацию, – коротко поблагодарил он.

– Не за что, – фыркнул Дрин, поднимаясь. – Тебе это всё равно не поможет. Выжить тут, уж прости, без вариантов. Мне просто интересно посмотреть на интересный бой, а не на резню беспомощного пленника. Так что не разочаруй меня, дикарь.

Он ушёл, а Лакин остался наедине с новой информацией, которую принялся методично раскладывать по полочкам – так, как когда-то учился разбирать повадки болотных тварей перед охотой. Крупный, сильный, отчаянный, с чем-то вроде личной психологической проблемы за плечами – драмы, которая может как придать сил, так и лишить самообладания в решающий момент. Такой сюжет уже не раз встречался сибурианца во время просмотра галопостановок. Стакс понимал: у него нет ни единого достоверного факта о том, как именно двигается этот Карт Янгу, какие удары предпочитает, куда смотрит перед атакой. Всё, чем он владел – это несколько слов от заинтересованного, но не слишком опытного собеседника. Не много. Но всё-таки, чуть больше, чем ничего.

***

Батал Янгу стоял в тренировочном отсеке, скрестив мощные руки на своей широкой мускулистой груди, и наблюдал, как его сын методично избивает подвешенный к подволоку манекен из спрессованного композита – снова и снова, с каждым разом всё сильнее, пока костяшки на его кулаках не начали кровоточить.

– Хватит, – наконец бросил отец, когда очередной удар заставил манекен качнуться на цепи с гулким металлическим звоном. – Ты не победишь в испытании с поврежденными руками.

Карт остановился, тяжело дыша, и повернулся к мужчине – крупный, широкоплечий, с тем же характерным двухцветным узором на лице, какой Лакин уже видел у главы клана, только чуть менее выраженным – верный признак того, что кровь в его жилах, хоть и достаточно чистая, всё же не была абсолютной и образцовой.

– Я готов, отец.

– Ты готов уже давно, – холодно отозвался Батал. – Вопрос не в Этом. Вопрос в том, понимаешь ли ты, против кого выходишь. Этот ксенос убил имперского аристократа. И его боевого синтетика. Голыми руками таких тварей не берут. Я навел справки и проанализировал возможный ход того боя. И должен признать, что там сработала или удача, или точный и холодный расчет.

– Значит, я стану первым, кто возьмёт, – упрямо ответил сын.

Батал долго молчал, разглядывая отпрыска так, как оценивают дорогую, но не до конца проверенную покупку.

– По-другому и быть не может. Ты унаследовал мои лучшие гены и скоро станешь полноправным воином клана.

Парень, который по своим физическим габаритам давно догнал родителя медленно кивнул, потому что прекрасно понимал мысли отца.

Когда старший Янгу покинул тренировочный отсек, Карт ещё долго стоял неподвижно, разглядывая собственные разбитые в кровь костяшки. Все воины, от самого младшего до главы клана Джара Гару, проходили через этот ритуал единственным дозволенным способом – бой голыми руками против вооружённого противника, лицом к лицу, без обмана. Именно эта традиция и делала их теми, кто они есть, а не просто убийцами.

«Отец хочет для меня победы, – наконец решил он, снова принимаясь методично избивать многострадальный манекен, но теперь уже медленнее, размереннее. – И я сделаю всё для этого, чего бы мне это не стоило.»

***

Слух о предстоящем испытании расползся по крейсеру быстрее, чем распространяется предрассветный туман по болотной топи, и уже на следующий день в общем отсеке для отдыха, куда набивались свободные от службы воины, только об этом и говорили.

– Ставлю двадцать кредитов, что Карт справится за минуту, – заявил Кром, тот самый воин со шрамом через бровь, разваливаясь на грубой металлической скамье и с хрустом разминая плечи.

– Двадцать кредитов на такое дело? Не смеши, – фыркнул второй боец, тот, что молча наблюдал за избиением Дохли, но которого так и не назвали по имени. – Ставлю сорок, что этот серокожий протянет дольше минуты. Слишком уж он спокоен для того, кому вскоре свернут шею.

– Спокоен, потому что глуп и не понимает, сто ему предстоит, – возразил Кром. – Дикари вообще плохо считают собственные шансы. Помню одного с третьей луны Дренаара – тот тоже улыбался перед испытанием. Улыбка быстро исчезла, когда ему выдрали хребет.

– А мне не нравится, что Джар вообще дал слово этому чужаку, – вставил третий, помоложе, с явным недовольством в голосе. – Раньше пленников просто убивали, без разговоров и церемоний. А теперь мы получается даем шанс для дикарей, которые даже галактус наверняка коряво выучили.

– Ты хочешь обвинить главу клана в слабости? – резко повернулся к нему Кром, и в его голосе прозвучала явная угроза. – Попридержи язык, щенок, пока кто-нибудь не оторвал его вместе с твоей тупой головой. Джар держит слово – вот и всё, что тебе нужно знать. А насчёт шансов – так их у ксеноса нет, и лично мне будет очень приятно посмотреть, как сын Батала наконец докажет, что достоин имени своего отца.

– А я слышал другое, – вставил четвёртый воин, до этого молча полировавший абордажный клинок на коленях. – Говорят, дочь Джара заинтересовалась этим чужаком. Заходила к нему в трюм, смотрела на него. Видящие никогда ничего не делают просто так.

При этих словах Ан Дар, до этого молча цедивший что-то из металлической кружки в дальнем углу отсека, резко поднял голову, и его лицо на мгновение исказилось той же самой лютой злобой, которую Лакин уже видел в трюме несколько дней назад.

– Севиль смотрит на всех дикарей одинаково, – процедил он, не оборачиваясь. – Ей просто любопытно, что за существо попало на борт. Не более того.

– Конечно, конечно, – примирительно поднял руки владелец клинка, впрочем, с трудом сдерживая усмешку. – Я ничего такого не имел в виду, Ан.

– Тогда захлопни пасть, за подобные разговоры можно и зубов лишиться, – отрезал тот и вновь уставился в свою кружку, хотя по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих металл, было ясно: слова соплеменника задели его куда глубже, чем он хотел показать.

Кром переглянулся со вторым бойцом, но благоразумно решил не развивать эту тему дальше – с Ан Даром в последние дни шутить на подобные темы становилось всё опаснее, а свежие воспоминания о том, как легко он готов был сорваться на безобидном полукровке, у многих ещё оставались в памяти. Он и раньше не отличался особой сдержанностью, однако с этим мирились, потому что он как ни крути, а являлся очень хорошим бойцом, и всегда стоял на острие любой атаки.

Разговор плавно перетёк в очередной круг ставок и предположений, а в дальнем углу отсека, забытый почти всеми, тихо сидел Дохля, натирающий очередной кусок палубы тряпкой, которую давно следовало заменить. Он слушал каждое слово, не поднимая головы, и на его тонких, обветренных губах медленно расползалась улыбка – злая, предвкушающая, почти счастливая.

Он узнал дату и точное время предстоящего испытания раньше почти всех остальных на борту крейсера – доступа к расписанию учебных и церемониальных мероприятий у него конечно же не было, но вот только кто обращает внимание на убогого уборщика, которому положено только и заниматься тем, что наводить чистоту, именно поэтому никто из старших и не посчитал нужным скрывать от полукровки подобные мелочи, полагая, что он всё равно слишком глуп, ничтожен и труслив, чтобы этим воспользоваться. Дохля же, наоборот, в последние дни только и думал о том, как бы обернуть это знание себе на пользу, подстроив всё таким образом, чтобы оказаться в месте проведения ритуала. Пусть он и не мог сам поднять руку на чужака – за это ему точно свернули бы шею, – но при мысли о том, что этого серокожего дикаря, смотревшего на его унижение с ленивым равнодушием, скоро разорвут на части голыми руками, в его тщедушной груди разливалось что-то похожее на тёплое, почти праведное удовлетворение.

«Пусть этот мерзкий ксенос думает, что я труслив и слаб, – думал полукровка, методично протирая давно чистую поверхность консоли. – Но Карт Янгу голыми руками сделает то, чего я не смог бы даже с ножом в руке. А я буду стоять рядом и смотреть, как он умирает. И буду смеяться, глада как потухают его глаза».

***

В тот же вечер, когда Батал Янгу вышел из тренировочного отсека, оставив сына наедине с манекеном и собственными сомнениями, в коридоре его поджидала Севиль. Девушка, наделенная редким для гахарцев даром стояла у переборки, скрестив руки, с тем самым отстранённым, изучающим выражением, которое так не понравилось Лакину при первой встрече.

– Приветствую тебя, Севиль, – с деланой почтительностью произнёс Батал, склонив голову. – Ты ведь не просто так оказалась в этом месте?

– Твой сын взволнован сильнее, чем полагается перед его главным испытанием, – заметила она, не отводя взгляда от мужчины. – А ты выходишь из отсека довольным, будто уже знаешь исход. Странное сочетание, Батал.

– Отцовская гордость, не более, – невозмутимо отозвался тот, натянув на лицо довольную ухмылку. – Карт готовился к этому дню с самого рождения. Да и наверняка ты бы тоже была спокойна, если бы верила в своего ребёнка так, как я верю в сына.

Севиль несколько секунд молчала, и её янтарные глаза едва заметно потемнели – верный признак того, что она пыталась заглянуть глубже слов, туда, где прячутся истинные мотивы собеседника. За это видящих и опасались, и если бы не статус её отца, то девушка вряд ли бы позволяла себе подобные высказывания. Батал Янгу, впрочем, был воином далеко не первый день и умел держать разум закрытым перед чужими взорами не хуже, чем тело – перед чужими клинками; годы, проведённые рядом с самим Джаром, кое-чему его научили, а купленный с десяток циклов назад имплант пси-защиты практически гарантировал возможность стороннего воздействия на собственный разум.

– Хорошо, – наконец произнесла девушка, так и не сумев прочитать ничего конкретного в мыслях собеседника. – Надеюсь, твоя гордость не будет стоить твоему сыну чести, Батал Янгу. У нас и без того слишком мало воинов, чтобы позволять себе терять их из-за гордыни.

– Твоя забота трогательна, – с тонкой издёвкой поклонился гахарец и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше по коридору.

Севиль осталась стоять на месте, задумчиво разглядывая опустевший коридор. Что-то в этом разговоре царапнуло её – не факт, а скорее общее ощущение, тень тревоги, которую она пока не могла облечь в конкретные слова. Впрочем, вмешиваться в дела чужого рода без веской причины она не собиралась – у неё имелись собственные планы, куда более далёкие, чем судьба молодого и перспективного претендента и одного случайного чужака, и тратить на них силы раньше времени не было никакого смысла. Дочь главы клана лишь мысленно отметила этот разговор – как охотник отмечает примятую траву на едва заметной тропе, – и неспешно направилась прочь, оставив свои подозрения при себе до того момента, когда они, быть может, окажутся подтверждены.

***

Оставшиеся до испытания дни Лакин провёл, деля время между физическими упражнениями и тем внутренним состоянием сосредоточенности, которое отец когда-то называл коттис – умением сделаться частью окружающего мира, отринуть суетные мысли и слушать лишь свое сердце и дух родной планеты. Здесь, в металлической утробе чужого корабля, вдалеке от родных болот, добиться этого состояния оказалось труднее, чем на Сибуре, но кое-что оставалось прежним: дыхание, ритм сердца, тишина внутри, которая наступает только тогда, когда перестаёшь бояться собственной смерти.

Парень мысленно обращался к духу планеты – привычка, впитанная с раннего детства, – хотя прекрасно понимал, что здесь, в гиперпространстве, за тысячи и тысячи световых лет от родного дома, Сибур едва ли сможет его услышать. И всё же слова, не произнесённые вслух, помогали собраться с мыслями не хуже настоящей, искренней молитвы.

«Сибур, отец мой. Я не забыл твои уроки, даже здесь, среди звёзд. Дай мне ясность разума и твёрдость руки. Я не знаю этих существ – их язык, их обычаи, их слабости. Но я научился быстро постигать неведомое, а значит, научусь и этому. Позволь мне выжить ещё раз».

Он не знал, слышит ли его то неведомое, что было для него столь важным, но эта короткая, привычная церемония неизменно возвращала ему то самое спокойствие, которое сейчас требовалось больше, чем что бы то ни было.

Дрин появлялся ежедневно, приносил еду и понемногу – новые, разрозненные обрывки сведений, которые Лакин молча складывал в общую картину. Он узнал, что кожа на груди и плечах у чистокровных заметно плотнее, почти как хитин, а вот шея, подмышки и внутренняя сторона бёдер остаются относительно уязвимыми местами, куда и целятся опытные бойцы во время внутриклановых дуэлей; что победивший в испытании не сразу получает нейросеть – сперва счастливчик должен пройти обряд посвящения перед всем экипажем, а уже потом отправляется в медицинский отсек. Сведений было немного, но Лакин запоминал каждую деталь с той же скрупулёзностью, с какой когда-то запоминал повадки болотных хищников, зная: на охоте мелочей не бывает, есть только то, что спасает жизнь, и то, что её отнимает.

– Ты почти не разговариваешь, чужак, – заметил молодой гахарец на второй день после того, как назвал пленнику дату предстоящего испытания, с любопытством разглядывая сибурианца, методично отжимающегося от палубы. – Другие на твоём месте бы или молили о пощаде, или ругались бы на весь трюм.

– Слова-грязь, если они ничего не меняют, – коротко ответил Лакин, не прерывая упражнения. – Я лучше послушаю. Так узнаю побольше.

– Хм, – Дрин на мгновение задумался, словно эта простая мысль показалась ему неожиданно разумной. – Вполне возможно, из тебя бы и вышел неплохой воин, если бы ты родился среди нас.

– Может быть, – отозвался Лакин, наконец остановившись и поднимаясь на ноги. – Но я родился на Сибуре. И научился выживать там, где выжить почти невозможно. Ваш мир другой. Я его пока не знаю. Но учусь быстро.

– Это я уже заметил, – хмыкнул Дрин, окидывая взглядом клетку, которая за прошедшую неделю приобрела почти обжитой вид – свёрнутый коврик в углу, аккуратно сложенные пустые контейнеры у края решётки, ровные, размеренные жировые следы на палубе, оставленные тысячами повторений одних и тех же движений. – Ты ведь совсем недавно в космосе, верно? Даже говорить толком не умел, когда впервые оказался у звёзд, я слышал такое.

– Почти месяц, – подтвердил сибурианец. – Но здесь либо учишься быстро, либо умираешь. Я выбрал первое. И планирую продолжать.

Оставаясь один, Лакин мысленно вызывал доступный ему раздел базы знаний по тактике малых групп – тот самый, второго ранга, который он изучил ещё на станции перед первым контрактом. Знаний там было немного, и почти все они касались людей расы хомо, а не гахарцев, но кое-какие общие принципы всё же могли пригодиться: как распределять вес перед ударом, как учитывать смещение центра тяжести противника за долю секунды до атаки и вводить поправки в алгоритмы работы нейросети, чтобы она оказывала помощь в бою, как использовать инерцию более крупного и тяжёлого врага против него самого. Он никогда прежде не сражался голыми руками против кого-то настолько превосходящего его в физической силе, но именно этому его учило само детство на Сибуре – там, где почти каждый достойный знака на теле хищник крупнее и опаснее любого охотника, и побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто хитрее.

Дрин негромко рассмеялся, впрочем, без прежней издёвки – в этом смехе теперь звучало что-то похожее на невольное уважение.

– Тогда постарайся не умереть сразу послезавтра, – сказал он, поднимаясь. – Я сделаю ставку, что ты продержишься больше двух минут. Не разочаровывай меня.

Уже у самого выхода гахарец остановился, будто вспомнив что-то важное, и обернулся.

– Спроси меня, как именно это будет происходить, – сказал он. – Ты ведь именно это хочешь знать, а я всё тебе расскажу – просто я считаю, что это нужно сделать прямо, а не выпытывать.

Лакин коротко кивнул, признавая право парня на собственное мнение:

– Как это будет происходить?

– В грузовом трюме номер два освободят пространство – там палуба шире, да и потолок выше, есть, где развернуться. Соберётся почти весь свободный от смены экипаж – таких зрелищ на борту немного, и никто не упустит случая поглядеть на становление нового воина. Джар будет сидеть в своём кресле – на этот раз его вынесут туда, а не наоборот, – и начнёт церемонию сам, как и полагается вождю. Тебе дадут нож. Хороший, боевой, не какую-нибудь тупую железку для вида – важно, чтобы у Карта была настоящая причина бояться, а не просто разыгранное представление. Он выйдет с голыми руками. Бой продолжается до тех пор, пока один из вас не перестанет дышать. Никаких перерывов, никакой пощады с чьей-либо стороны – ни твоей, ни его. Если ты попытаешься сбежать за границы освобождённого пространства, тебя остановят силой, поэтому даже не думай об этом.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Лакин, складывая эту очень важную информацию в общую копилку – туда же, где уже лежали сведения об уязвимых местах организма расы к предстваителям которой его угораздило попасть в плен, об их манере ведения боя, о гахарце по имени Карт Янгу, который, судя по всему, ничего не боится, кроме собственного отца.

– Не стоит благодарности, – хмыкнул Дрин. – Мне было приятно с тобой иногда поболтать. Не такой ты оказывается и дикий.

Он ушёл, оставив пленника наедине с новыми знаниями и стремительно сокращающимся временем до начала испытания. За стенами трюма, невидимый Лакину, но вполне ощутимый через едва заметную дрожь переборок, крейсер продолжал жить своей обычной жизнью – сменялись рабочие смены у экипажа, гудели вентиляционные системы, где-то в глубине корабля технические бригады перебирали устаревшее оборудование, латали очередную поврежденную коррозией переборку, а весть о завтрашнем ритуале расходилась по коридорам всё шире, обрастая слухами, ставками и злыми, предвкушающими улыбками.

***

В последний вечер перед испытанием, когда по внутренним часам крейсера наступила глубокая ночь, и большая часть экипажа погрузилась в сон, Лакин долго сидел в темноте своей клетки, прислушиваясь к глухому, ровному гулу внутренних систем – тому самому дыханию старого корабля, которое он подметил ещё в первый день плена. Он думал не о Карте Янгу – тревожиться о противнике, которого никогда в жизни не видел, было бессмысленной тратой сил, – а о том пути, что привёл его сюда: болота родной планеты, звёздные корабли, обман и предательство, нейросеть, первый контракт, Ар-Хейм с его гончими и синтетиком, и наконец – этот старый, пропахший сотнями странных и незнакомых запахов крейсер, ставший для него тюрьмой. И надо надеяться, что временной.

Стакс до конца не был уверен, что переживёт завтрашний день. Но был точно знал одно: если уж ему и суждено тут умереть, то он сделает это так, как учил его отец – сражаясь, а не моля о пощаде.

Перед закрытыми веками сам собой возник образ, который он не звал, но которому был рад – отец, каким он его запомнил: сильный, жилистый мужчина с внимательными, чуть насмешливыми глазами, присевший на корточки рядом с пятилетним мальчишкой у самого края болота, к которому он привел совсем еще несмышленого Лакина, чтобы показать, как надо собирать ползунов.

– Страх – не враг тебе, сынок, – говорил он тогда, вкладывая в маленькие детские руки первое, ещё грубое, самодельное оружие. – Страх – это голос Сибура, который предупреждает тебя об опасности. Слушай его, но не позволяй ему говорить за тебя. Настоящий охотник не тот, кто не боится. Настоящий охотник – тот, кто, испугавшись, всё равно делает шаг вперёд.

Тогда, много лет назад, эти слова показались маленькому мальчику чем-то само собой разумеющимся – отец всегда знал, что сказать, и всегда оказывался прав. Сейчас же, вспоминая тот день посреди чужого, старого корабля, за тысячи световых лет от родных топей, юноша впервые задумался, каким усилием воли давалась отцу эта уверенность – ведь он тоже, должно быть, боялся. Каждый день, каждую охоту. И всё равно шёл вперёд, потому что иначе на Сибуре не выжить, да и, наверное, не выжить нигде во всей необъятной вселенной.

«Я сделаю шаг вперёд, отец, – мысленно пообещал он тому образу, что жил теперь только в его памяти. – Как ты меня учил».

Сон пришёл незаметно, простой, спокойный и без сновидений, а когда Лакин открыл глаза, лязг открывающегося шлюза уже возвестил о наступлении дня, которого с таким нетерпением дожидались и Карт Янгу с его отцом, и десятки заключивших ставки воинов, и один тщедушный, злобно ухмыляющийся полукровка где-то в глубине «Ворона», или как его называли сами гахарцы – «Рейвара».