Читать книгу "Клинок Сибура: Наёмник"

Сибурианец поднялся на ноги одним слитным движением, привычно проверил, насколько послушны его собственные мышцы после долгих суток относительно ограниченной подвижности, и коротко выдохнул. Времени на раздумья больше не оставалось – впереди ждал грузовой трюм номер два, те кто пришел посмотреть на рождение воина своего племени и молодой гахарец по имени Карт Янгу, для которого этот день должен был стать либо величайшим триумфом, либо самым позорным поражением в его короткой жизни. Лакин не питал иллюзий по поводу того, чего ему самому будет стоить эта схватка, но он давно решил для себя: если умирать – то стоя, с открытыми глазами, глядя в лицо тому, кто пришёл за его жизнью. Именно так учил его отец. Именно так поступают дети Сибура. Впереди у него оставался вполне возможно всего кусочек последнего дня его жизни, и Стакс намеревался провести его так, чтобы завтра, если оно для него конечно наступит, не пришлось ни о чём жалеть.

Глава 4. Испытание

Конвоиры вывели Лакина из клетки и повели по новому маршруту, невольно давая понять сибурианцу насколько огромен их корабль. Они шли куда-то на несколько палуб выше, через череду узких технических коридоров, и по мере того, как воздух вокруг становился всё холоднее, а вибрация двигателей – ощутимее, Стакс осознал: возможно это его последний путь в этом мире. Когда наконец распахнулся последний шлюз, перед ним открылось огромное, гулкое пространство, потолок которого терялся где-то в полумраке технических ферм и подвесных кран-балок, а по обе стороны от расчищенного центра рядами стояли поджатые к переборкам одноместные истребители и штурмовики – те самые «москиты», которые экипаж, судя по всему, полдня стаскивал с архаичных транспортировочных пантографов, чтобы освободить достаточно места для предстоящего зрелища. Тяжёлый запах каких-то химикатов и холодного металла плавал в воздухе, смешиваясь с ароматами издаваемыми сотнями разгорячённых тел гахарцев, собравшихся поглазеть на предстоящее зрелище.

И разумных этих оказалось куда больше, чем мог себе представить Лакин. Вдоль всей расчищенной площадки, оставляя лишь узкий проход у самой границы поединка, толпились, кажется, все воины клана, свободные в этот час от вахты, – сотни глаз, обращённых в сторону приведённого пленника, десятки голосов, сливающихся в один сплошной, постепенно нарастающий гул, в котором Стакс без труда различал отдельные выкрики: кто-то торговался, повышая ставку, кто-то бранился, требуя отмену пари, в связи с недостойным претендентом, кто-то просто скандировал имя его противника – Карта Янгу, подбадривая его заранее.

В дальнем конце площадки, там, где ряды соплеменников расступались, освобождая почётное место, стоял массивный трон Джара Гару – специально притащенный сюда из зала, в котором происходила их первая и единственная встреча с сибурианцем, усилиями по меньшей мере четырёх крепких воинов, судя по глубоким свежим царапинам на палубе там, где основание кресла волочили по металлу. Сам глава клана уже восседал в нём, облачённый в те же тёмные доспехи с фиолетовыми, явно относящимися к культуре этого народа, прожилками, что и в прошлый раз, – неподвижный и тяжёлый, как сама судьба.

Прохладный воздух практически неотапливаемого помещения наполнял лишь этот густой, кажущийся монотонным гул толпы. Почему-то Лакин подумал, что в этом месте нашли свою смерть множество существ, позволяя каждому из присутствующих занять свое место. Только вот на этот раз они совершили ошибку, потому что сибурианец, повидавший на своем веку такое, что многим из этих мужчин и не снилось не планировал умирать. Нет, он будет сражаться, и он или победит, или погибнет, но легкой победы его противник однозначно не получит.

Лакин почувствовал этот неприятный гул кожей ещё до того, как вошел и разглядел саму толпу – все его нервные окончания находились в готовности, впрочем, так было практически всегда. Он остановился у границы освобождённого для проведения ритуала пространства и обвёл холодным и удивительно спокойным для данной ситуации взглядом собравшихся, привычно фиксируя массу мелких деталей: расположение выходов, примерное число зрителей, лица и экипировку тех, кто стоял ближе прочих к самому кругу и потому мог представлять для него опасность, если что-то пойдёт не так.

Комбинезон на нём за неделю плена и без того успел изрядно пострадать – лоскуты, оторванные для самых прозаичных нужд, оставили от некогда цельной ткани лишь нижнюю часть, обмотанную вокруг бёдер и голеней, тогда как торс остался обнажённым, покрытым вперемешку свежими и уже давно зарубцевавшимися шрамами. Прохладный воздух лётной палубы неприятно холодил обнажённую кожу, но парень давно научился не обращать на подобные мелочи никакого внимания.

С противоположной стороны, сквозь ряды одобрительно гудящих и периодически хлопающих претендента по плечам воинов, медленно, явно красуясь, вышел Карт Янгу.

Он выглядел совсем иначе, чем ожидал увидеть его Лакин, – не тем настороженным, немного тревожным бойцом, каким описывал его Дрин Колт, а спокойным, почти вальяжным гигантом, двигавшимся с той ленивой, снисходительной уверенностью, какая появляется у матерого хищника, заранее знающего исход охоты. Претендент на звание воина клана смерил придирчивым взглядом обнажённого, потрёпанного жизнью пленника – довольно тощего по гахарским меркам, покрытого коркой недельной грязи и застарелыми гематомами, которые еще не успели рассосаться, – и на его крупном, грубоватом лице отразилось нечто вроде лёгкого, почти снисходительного разочарования, будто ему обещали достойного противника, а привели жалкое и измождённое подобие такового. Гахарец был облачен в простой пустотный комбинезон, хоть тут шансы были примерно уравновешены, ведь если бы боец дрался в скафандре, даже в легком, то победить его было бы практически невозможно, по крайней мере голыми руками.

– Так вот кто заставил половину корабля делать ставки, – с легкой усмешкой произнёс он, остановившись в двух метрах напротив серокожего ксеноса, и обвёл взглядом собравшихся с явным удовольствием от направленного на него со всех сторон внимания. – Не впечатляет. Какое-то дерьмо харша, а не мужчина.

Лакин промолчал. Отвечать на подобные слова не было ни малейшего смысла – пустая трата дыхания и нервов перед схваткой, в которой каждый вдох ещё ой как пригодится.

Один из воинов, стоящих в первом ряду, по кивку Джара вышел вперед, приблизился, протягивая, в сущности, приговоренному к казни ксеносу клинок куда более внушительный, чем тот которым он владел прежде: длинный, тяжёлый, с широким обоюдоострым лезвием, безукоризненно наточенным, играющим тусклыми бликами в свете ламп лётной палубы. Хорошее оружие, достойное настоящего охотника, оно с первого взгляда понравилось сибурианцу, порождая желание им владеть – и именно поэтому Лакин, на мгновение задержав взгляд на предложенном клинке, отрицательно покачал головой.

– Не нужно, – коротко произнёс он. – Мы будем драться на равных.

По вмиг притихшей толпе вновь прокатился гул – на этот раз одобрительный, и куда более громкий, будто зрители только и ждали от чужака подобного жеста. Кто-то даже засвистел, кто-то забарабанил кулаком по ближайшей переборке, а откуда-то из задних рядов донёсся возглас: «У дикаря есть яйца! Ставлю сотню кредитов на то, что этот дохляк продержится две минуты!»

Лакин про себя отметил этот отклик толпы – короткое, но полезное наблюдение: уважение здесь зарабатывалось не хитростью, и даже не личной силой, а демонстративным презрением к собственной безопасности, и соответственно жизни. На Сибуре подобный фортель дался бы куда труднее, чем на этом холодном, пропахшем металлом крейсере, – здесь всё было проще и одновременно жёстче: сила уважает только силу, а показная слабость, даже продиктованная разумной осторожностью, каралась презрением вернее любого явного поражения.

Джар Гару поднялся со своего трона, и толпа, повинуясь этому движению, начала замолкать – не сразу, а постепенно, волнами, от ближних рядов к дальним.

– Братья! Сегодня клан Хар'Агахар вновь станет свидетелем ритуального испытания, – торжественно произнёс вождь, и его тяжёлый голос без труда перекрыл затихающий гул. – Карт Янгу, сын Батала, готов доказать право называться воином. – Он выдержал паузу, обводя взглядом собравшихся. – Пусть эта схватка будет честной и красивой. И да победит достойнейший. Мы ждем тебя в наших рядах, брат!

Затем, повернувшись к молодому гахарцу, вождь произнёс отдельно, с той теплотой в голосе, какой Лакин от него не ожидал:

– Карт Янгу. Я уверен, что твой отец гордится своим сыном уже сейчас. Покажи нам красивую победу, чтобы и мы разделили с ним радость приобретения.

Польщенный такой речью воин коротко склонил голову, и по его лицу пробежала тень – нет не страха, а скорее удовлетворения от того, что его наконец-то приняли всерьёз, признали достойным подобных слов.

– Начинайте, – махнул рукой Джар, опускаясь обратно в кресло, и вместе с этим действием затихли последние звуки, погрузив летную палубу в зловещую тишину.

* * *

Карт двинулся вперёд неспешно, почти лениво – но эта мнимая вальяжность оказалась обманчивой: едва сократив дистанцию, он взорвался стремительным, неожиданно тяжёлым выпадом, целясь мощным кулаком в голову противника с такой скоростью, какую трудно было ожидать от существа подобных габаритов. Лакин ушёл в сторону в самый последний момент, ощутив, как поток воздуха от пронёсшегося мимо удара обдал щёку прохладным ветерком.

«Быстрый», – мысленно отметил про себя сибурианец, тут же отступая на безопасное расстояние и лихорадочно пересматривая собственные планы на этот бой. Дрин не преувеличивал ни в чём: этот гахарец действительно был подготовлен куда лучше, чем можно было ожидать от вчерашнего подростка. Крупный, тяжёлый, но при этом способный взорваться вихрем ударов на короткой дистанции, – впрочем, и здесь читалась одна маленькая слабость: с каждым мощным выпадом гахарец слегка терял равновесие, компенсируя недостаточную для собственной массы поворотливость избыточным вложением силы в каждое движение.

Стакс попытался закрепить это первичное наблюдение практикой – сместился влево, вынуждая противника развернуться всем корпусом, и в момент этого разворота нанёс быстрый, режущий удар ребром ладони туда, где, по логике, практически не может иметься мышц – в подмышечную впадину. Удар достиг цели, но результат разочаровал: плотная, почти дублёная кожа гахарца выдержала его практически без следа, лишь заставив Карта чуть скривиться и ударить в ответ наотмашь, отгоняя от себя ловкого ксеноса.

– Слабо, дикарь, – фыркнул тот, тут же рывком сократив дистанцию и ответив коротким, но невероятно мощным ударом в грудь, от которого Лакин, хоть и пытался, но не смог увернуться и отлетел на добрых два шага, лишь чудом устояв на ногах.

Боль обожгла корпус, а дыхание на мгновение перехватило так, что Стаксу показалось, что он попал в открытый космос – сибурианец мысленно взмолился о том, чтобы кости остались целы, и, кажется, судьба в этот раз проявила снисхождение: рёбра, хоть и отозвались резью при следующем вдохе, однако не хрустнули. Толпа взревела, одни предвкушали скорую развязку, другие разочарованно подсчитывали проигрыш на ставках, а Карт, воодушевлённый первым серьёзным нанесенным противнику уроном, снова бросился вперёд, стремясь развить успех.

Лакин отступал, кружа, выискивая брешь в защите противника, и постепенно, шаг за шагом, начал вспоминать ту самую простую практическую истину, которую отец вбивал в него с раннего детства на охоте: у любого крупного зверя есть уязвимые места, независимо от толщины шкуры, степени ядовитости или силы, и таких мест, как правило, несколько. У обычного сибурианца их ровно три – там, где природа не смогла защитить жизненно важные органы, не пожертвовав при этом самой функцией. Глаза. Горло. Пах. Гахарцы мало чем отличаются по своей физиологии, поэтому и тут подобный подход должен был сработать.

Он попытался воплотить эту стратегию в жизнь почти сразу же – улучив момент, когда Карт вновь бросился вперёд с очередным градом ударов по корпусу, Лакин ушёл вниз и попытался достать ногой в пах противника, вкладывая в удар весь остаток сил. Но гахарец, обладая куда более развитыми рефлексами, чем ожидал сибурианец, среагировал молниеносно – чуть скрутил корпус, снижая свою устойчивость, но вместе с тем, лишая удар противника всей его разрушительной силы, а затем ответил мощным встречным хуком прямо в лицо ксеноса.

Мир на мгновение вспыхнул алой пеленой. Лакин почувствовал, как что-то хрустнуло в переносице, а рот наполнился горячей, солёной кровью. Парень отшатнулся, теряя ориентацию, и лишь охотничьи рефлексы, отточенные годами выживания на одной из самых безжалостных планет, спасли его от следующего, добивающего удара – он рухнул на палубу и откатился в сторону, тем самым избежав тяжёлого кулака, прорезавшего воздух в считанных сантиметрах от того места к котором еще секунду назад находилась его многострадальная голова.

– Поднимайся, падаль! – взревел Карт, явно упиваясь моментом триумфа под одобрительный рёв толпы. – Или ты хочешь сдохнуть на коленях?

Стакс морщась встал – медленно, пошатываясь, тяжело дыша сквозь разбитый, кровоточащий нос, – и, вытерев юшку тыльной стороной ладони, вновь принял боевую стойку. Попытка достать пах не удалась; горло было надёжно защищено толстой мускулистой шеей, а глаза – единственная по-настоящему уязвимая цель – принадлежали противнику, который двигался быстрее, чем можно было ожидать, и держался Карт настороже, привычно уклоняясь от любого движения в сторону лица.

Следующие несколько минут схватки превратились в жестокий, кровавый обмен ударами, в котором Лакин методично, шаг за шагом, продолжил уступать и без того незавидные позиции. Ещё один тяжёлый хоть и слегка смазанный оперкот пришёлся ему в бок, заставив харкнуть кровью; второй до кости рассёк бровь, закрыв правый глаз горячей, липкой пеленой; захват кисти, которого он не сумел избежать, стоил ему вывихнутого пальца на левой руке, хрустнувшего с отвратительным, тошнотворным звуком. Тут уже Карт явно играл на толпу, потому что в этот момент однозначно мог бы завершить поединок, однако тщеславие взяло над ним верх. Тело ксеноса покрывалось всё новыми и новыми повреждениями, а силы, и без того истощённые долгими сутками заточения и скудным питанием, таяли куда быстрее, чем хотелось бы.

«Так я не выиграю, – подумал сибурианец, отступая и тряся головой, пытаясь избавиться от заливающей глаз крови и звона в ушах. – Нужно менять план».

Прямая атака на уязвимые точки не работала – Карт оказался слишком хорошо подготовлен и прекрасно защищал и горло, и пах, компенсируя габаритами и реакцией любую попытку прорваться к цели напролом. Значит, нужно было заставить его самого открыться, а не пытаться пробить профессионально поставленные блоки силой. Лакин начал сознательно изображать большую усталость, чем испытывал на самом деле, – замедлил движения, начал чуть заметнее пошатываться после каждого пропущенного удара, позволяя противнику окончательно поверить в скорую, лёгкую победу.

Уловка сработала быстрее, чем он рассчитывал. Сын Батала, всё более уверенный в исходе схватки, отбросил остатки осторожности и бросился вперёд с очередным сокрушительным замахом, целясь в голову, – размашистым, широким движением, оставляющим корпус и лицо на долю секунды полностью открытыми.

Лакин, собрав последние остатки сил и скорости, нырнул под руку, сближаясь, и, оказавшись почти вплотную к противнику, резким, коротким тычком выбросил указательный палец точно в левый глаз Карта Янгу.

Гахарец взревел – на этот раз не яростно, а пожалуй, впервые ощутив чистую, первобытную боль, лишающую на короткое время возможности здраво рассуждать – и отшатнулся, зажимая ладонью повреждённый глаз, из-под которой тут же засочилась тёмная, вязкая жидкость. Толпа ахнула единым выдохом, а Лакин, не давая противнику опомниться, отступил на безопасное расстояние, тяжело дыша и одновременно лихорадочно оценивая произошедшее.

Минус один глаз. Ещё не полная слепота, но уже серьёзное преимущество – теперь у гахарца оставалась лишь половина обзора, а вместе с ней и уязвимая, незащищённая сторона.

* * *

Карт, тряся головой и пытаясь сморгнуть застилающую единственный здоровый глаз кровавую муть, отступил на шаг, и его прежняя вальяжная уверенность впервые за всю схватку дала трещину. Он огляделся, насколько позволял суженный обзор, и в его единственном прищуренном глазу мелькнуло нечто похожее на панику – осознание того, что противник, которого он полминуты назад считал лёгкой добычей, только что лишил его половины зрения одним точным движением.

– Ты пожалеешь об этом, – прохрипел он, и эти слова прозвучали уже не столько как угроза, а как плохо скрываемая тревога. – Ты сейчас сдохнешь!

Именно в этот момент, повинуясь скорее отчаянию, порожденному отсутствием должного опыта, чем холодному расчёту, Карт Янгу дёрнул языком, резко сжал зубы, и раскусил нечто, спрятанное им за щекой на протяжении всей схватки, – крохотную, почти незаметную капсулу, которую он держал во рту с самого начала боя, ожидая момента, когда без неё будет уже не обойтись, и до последнего надеясь, что она не понадобится.

Эффект применения стимулятора проявился почти мгновенно. Тело гахарца содрогнулось, будто через него пропустили разряд тока, мышцы вздулись, а из уголков его рта, там, где препарат из раздавленной капсулы смешался со слюной и кровью, начала сочиться густая, ядовито-розовая пена, стекающая по подбородку и груди тонкими, тягучими нитями. Единственный уцелевший глаз Карта на мгновение закатился, а когда взгляд вновь сфокусировался на противнике, зрачок в нём сузился до едва различимой точки, обрамлённой неестественно ярким, воспалённым белком.

Толпа отреагировала не рёвом одобрения, а растерянным, недоверчивым гулом – десятки голосов одновременно зашептались, узнавая симптомы того, что происходило на глазах у всех.

– Это же «Предел»! Он принял боевой стимулятор! – выкрикнул кто-то из первых рядов, и голос этот прозвучал не с восторгом, а скорее с гневным изумлением.

Лакин, успевший за последние недели узнать из базы знаний о ядах и стимуляторах куда больше, чем ему бы хотелось, немедленно ощутил перемену в противнике – Карт, ещё секунду назад пошатывающийся от боли и потери ориентации, теперь двигался с пугающей, неестественной скоростью, куда более резко, чем позволяла его массивная комплекция даже в начале боя. Кулак, обрушившийся на плечо сибурианца в следующий момент, ударил с такой силой, что заставил тело ксеноса отлететь на полтора метра, а впавший в измененное состояние боец уже рвался вперед, намереваясь голыми руками разорвать проклятого всеми богами космоса врага.

Изо рта Карта продолжала сочиться розовая пена, а язык, на мгновение мелькнувший между стиснутыми зубами во время очередного яростного выкрика, приобрёл неестественный, синевато-фиолетовый оттенок.

Лакин отступал, пропуская всё больше и больше ударов, каждый из которых теперь нёс на себе печать этой безумной, лишённой всякой осмысленности ярости. Почти все тело горело нестерпимым огнём, кровь из разбитой брови заливала уже оба глаза, а левая рука с вывихнутым пальцем практически отказывалась слушаться. Ещё несколько подобных повреждений – и он бы не устоял на ногах. Бой нужно было заканчивать и причем срочно, только сделать это было весьма непросто. И парень собрав остатки воли в кулак, не жалея сил продолжил сражаться за свою жизнь.

Однако даже одурманенный стимулятором, разгонявшим не только рефлексы и снижавшим болевой порог, но и неистово выжигавший резервы организма, гахарец не смог угнаться за той скоростью реакции, которую сибурианские болота вживили в тело своего сына с рождения. Карт, ослеплённый на один глаз и накачанный боевой химией, украденной из запасов отца, всё чаще промахивался, теряя точность там, где прежде безошибочно находил цель, – и когда он в очередной раз бросился вперёд с широким, неточным замахом, целясь единственным, превратившимся в кровавый сгусток, глазом в противника, Лакин, решившись на последний, отчаянный рывок, снова нырнул навстречу и вторым коротким, точным тычком поразил второй глаз.

На этот раз Карт не взревел, он лишь издал низкий, булькающий стон, схватившись обеими руками за лицо, и застыл на месте, полностью и окончательно ослеплённый, продолжая по инерции размахивать кулаками по сторонам, метясь в пустоту перед собой, туда, где мгновение назад стоял противник.

Толпа замерла в напряжённой, почти благоговейной тишине. Никто не мог поверить в то, что он видит, однако факты вещь непреложная.

Лакин, воспользовавшись этим замешательством противника, зашёл гахарцу за спину – движение далось ему с трудом, каждый мускул отзывался болью, а вывихнутая кисть пульсировала в такт ударам его сердца, – и, собрав последние силы, коротко ударил локтем точно в основание черепа противника, туда, где шея переходит в затылок.

Раздался глухой, влажный хруст. Карт Янгу дёрнулся всем телом – судорожно, конвульсивно, – а затем осел на палубу бесформенной, обмякшей массой. Из уголков его безжизненного рта продолжала медленно вытекать уже подсыхающая розовая пена, смешиваясь с тёмной кровью из выколотых сибурианцем глаз.

Лётная палуба окончательно погрузилась в мёртвую тишину.

* * *

Это безмолвие продержалось лишь несколько мгновений, а затем раздался звук хлопанья в ладони, это глава клана выражал таким образом свое мнение о поединке. Следом вся эта толпа, окружавшая смертельно уставшего серокожего ксеноса взорвалась многоголосым ревом – но на этот раз в этих криках уже не было прежнего азарта. Опытные воины, стоявшие в первых рядах, – те самые, кто десятки раз видел настоящие ритуальные схватки и прекрасно знал, как должен выглядеть честный бой, – начали переглядываться, а затем и вслух возмущённо заговорили, указывая на всё ещё сочащуюся из мёртвого рта розовую пену.

– Стимулятор!

– Я «Предел» с первого взгляда узнаю!

– Он принял стимулятор прямо во время испытания! – прогремел наконец зычный голос немолодого воина с посеребрёнными сединой висками, стоявшего неподалёку от трона Джара. – Это запрещено нашими традициями, вождь! Испытание проходят голыми руками, а не с химией в крови!

– Батал наверняка об этом знал, – подхватил другой голос из толпы, куда более язвительный. – Кто ещё мог снабдить своего сына подобным препаратом? Пусть ответит за сына!

Батал Янгу, стоявший на почетном месте неподалёку от границы освобождённого пространства, побледнел так стремительно, что двухцветный узор на его лице сделался почти незаметным на фоне враз посеревшей кожи. Он не бросился вперёд, не закричал, не стал искать оправданий, – казалось, вся ярость, всё горе, отпущенные ему судьбой на подобные случаи, были исчерпаны без остатка. Он лишь некоторое время тяжело смотрел на бесформенное, залитое кровью и розовой пеной тело своего единственного сына, а затем произнёс, обращаясь к ближайшим воинам голосом, лишённым всякого выражения:

– Выбросьте этот недостойный клана мусор в утилизатор. Он больше не мой сын.

Никто не решился ему возразить – по гахарским меркам подобные слова считались достаточным наказанием самому себе, куда более суровым, чем что-либо другое. Батал развернулся и, ни на кого не глядя, покинул лётную палубу, ссутулив некогда гордые, широкие плечи, а несколько воинов молча подхватили тело Карта и потащили прочь, в направлении, противоположном тому, куда удалился его отец.

Лакин стоял посреди освобождённого для боя пространства, покачиваясь от изнеможения, – левая нога, на которую пришёлся один из особенно тяжёлых ударов ближе к концу схватки, отзывалась острой, стреляющей болью при каждой попытке перенести на неё вес, а колено, судя по ощущениям, было повреждено куда серьёзнее прочих ран. Лицо превратилось в кровавую маску из-за разбитого носа и рассечённой брови, плечо горело огнём в том месте, где пришёлся один из усиленных стимулятором ударов, а вывихнутый палец левой руки торчал под неестественным углом.

– Джар Гару, – произнёс он, и голос его, хриплый от усталости и боли, всё же прозвучал достаточно твёрдо, чтобы быть услышанным сквозь затихающий гул толпы. – Я победил. Ты обещал мне жизнь. И место в клане.

Вождь поднялся со своего трона медленно, и по его тяжёлому, застывшему лицу трудно было прочитать хоть что-то определённое – то ли гнев из-за позора, обрушившегося на его клан по вине одного из самых некогда достойных родов, то ли невольное уважение к чужаку, вышедшему живым из испытания, изначально задуманного как его изощренная казнь.

– Ты победил, Лакин Стакс, – наконец произнёс он, и в этих словах прозвучало столько сдержанной, тщательно контролируемой злости, что стоявшие поблизости воины невольно подались назад. – Мы все видели это.

Он замолчал на мгновение, обводя суровым взглядом притихшую толпу, а затем произнёс уже громче, так, чтобы услышали все:

– Но слово вождя нерушимо. Чужак заработал свое право на жизнь, вырезав гнилое мясо. Я принимаю его в клан!

Толпа отозвалась неровным, разрозненным гулом – часть воинов одобрительно закивала, признавая правоту и силу слова своего предводителя, но нашлись и такие, кто явно не разделял этого решения.

– Отведите его в медицинский отсек, – коротко приказал вождь, махнув рукой в сторону покачивающегося от изнеможения Лакина. – И проследите, чтобы на этот раз никто не решил закончить то, что не удалось Карту. Теперь он наш брат.

* * *

Севиль наблюдала за исходом схватки со своего места позади трона отца, и на протяжении всего боя в её сознании крепло то же тревожное чувство, что зародилось ещё накануне вечером, в коридоре у тренировочного отсека. Она не смогла прочитать разум Батала напрямую – тот слишком хорошо умел закрываться, – но по мере того, как схватка приближалась к своей неотвратимой развязке, она всё отчётливее улавливала исходящие от него волны тщательно скрываемого напряжения, куда более острого, чем допустимо для отца, уверенного в победе сына.

Когда Карт раскусил спрятанную во рту капсулу, Севиль не почувствовала удивления – лишь горькое, холодное подтверждение собственных подозрений. Она перевела взгляд на Батала, стоявшего среди зрителей, и на краткий миг, прежде чем он вновь захлопнул границы собственного сознания, уловила отголосок чистого, животного отчаяния – не за судьбу сына, а за собственное будущее, за имя рода, которое он готов был спасать любой ценой. Видящая поняла, что этот немолодой воин не знал о том, что задумал его отпрыск и сейчас осознал, что все его надежды, связанные с этим крепким парнем, рухнули в один миг. Ведь даже если Карт победит, никто не признает его братом, и тогда его все равно придется убить, только уже самому отцу.

Девушка молча прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то на её миловидном лице можно было прочитать лишь изумление от только что увиденного на ритуальной площадке. Она ничего не сказала – ни отцу, ни кому-либо ещё. Подобное знание, тщательно спрятанное до нужного часа, стоило куда больше, чем сиюминутное удовлетворение желания поделиться с отцом своими наблюдениями. Севиль лишь молча отметила про себя ещё одну деталь в той сложной, многослойной карте клановых слабостей и амбиций, которую она годами выстраивала в собственной голове, дожидаясь дня, когда эта карта сослужит ей настоящую службу.

* * *

Дохля наблюдал за схваткой издалека, зажатый в толпе между двумя куда более рослыми зрителями, и с каждой прошедшей минутой боя его настроение металось между лихорадочной надеждой и нарастающим отчаянием. Когда Лакин обзавелся вывернутым пальцем, полукровка на мгновение возликовал, решив, что теперь-то удача, благодаря которой он смог столько продержаться, точно отвернётся от ненавистного чужака, однако вмиг погрустнел, когда ксеносу удалось лишить глаза гахарца. Ну а когда Карт раскусил капсулу и по лётной палубе прокатился взволнованный гул, а движения сына Батала стали пугающе, нечеловечески быстрыми, Дохля вновь позволил себе слабый, робкий проблеск надежды. Он отчаянно желал смерти серокожему, хотя и сам не мог до конца понять почему этот ксенос так его бесит. Этот проблеск угас окончательно в тот момент, когда сибурианец коротким, страшным ударом сломал шею уже полностью ослеплённому противнику.

Зеленоватый полукровка молча смотрел, как воины уносят мертвое тело опозорившегося претендента, как Батал Янгу, ссутулившись, покидает лётную палубу под грузом собственного позора, а чужак, покачиваясь от изнеможения, но всё ещё стоя на ногах, требует от самого вождя клана выполнения данного ему слова. Что-то внутри обижаемого всеми паренька, и без того надломленного недавним унижением в трюме и жестоким избиением воинами, теперь окончательно застыло в холодную, безжалостную решимость.

«Выжил, ублюдок, – думал Дохля, наблюдая, как бойцы клана уводят пошатывающегося Лакина в сторону медицинского отсека. -Значит, открыто его теперь не одолеть. Значит, нужно как-то иначе. По-тихому. Так, чтобы никто и никогда не догадался, чьих рук это дело».

Он ещё не знал, каким именно способом воплотит эту мысль в жизнь, но твёрдо был уверен в одном: рано или поздно такой вариант найдётся, а когда это случится, он не станет колебаться ни секунды.

* * *

В медицинском отсеке спустя каких-то десять пятнадцать минут над Лакином уже колдовал немолодой, покрытый шрамами, свидетельствовавшими о том, что и он раньше участвовал в боях, корабельный врач, – молча, деловито ощупывая повреждённое колено, вправляя вывихнутый палец резким, безжалостным движением, от которого сибурианец стиснул зубы, сдерживая рвущийся наружу стон, обрабатывая многочисленные рассечения на лице и груди. Этот гахарец видимо привык лечить собратьев по старинке, потому что не стал укладывать доставленного ему пациента, о победе в поединке которого он уже знал, в стоящую неподалеку медицинскую капсулу, которая легко бы смогла исправить все повреждения. Колено, как показал беглый осмотр с помощью портативного сканера, серьёзно пострадало – оказались серьезно надорваны связки, а возможно, и небольшой скол хряща, – и врач, недовольно поцокав языком, сообщил, что о полноценных нагрузках на эту ногу придётся забыть по меньшей мере на пару недель.

Стакс выслушал этот вердикт молча, лёжа на узкой медицинской койке и разглядывая низкий, испещрённый трубопроводами потолок традиционно белоснежного отсека. Тело буквально кричало от боли, каждый вдох отдавался тупой резью в отбитых рёбрах, а перед закрытыми глазами то и дело всплывала картина последних мгновений схватки – тёмная, вязкая жидкость, вытекающая из выколотых глазниц противника, и глухой, влажный хруст сломанной шеи.