Текст книги "Дьявол"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dyavol-226665.jpg)
Автор книги: Александр Амфитеатров
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
Еще страннее просто доброго черта черт, который верует, молится, исполняет религиозные обряды. В Житии св. Иоанна Гвальберта повествуется о черте, который, войдя в тело одной старушки, пел гимны, псалмы, «кирие элейсон» и пр. В лубочной о Фаусте, «последний ведет с Мефистофелем длинный богословский разговор. Демон весьма обстоятельно и правдиво рассуждает о красоте, в которую облечен был на небе его повелитель Люцифер и которой лишился он, за гордость свою, в падении мятежных ангелов: об искушениях людей дьяволами; об аде и его ужасных муках.
ФАУСТ. Если бы ты был не дьявол, но человек, что бы ты сделал, чтобы угодить богу и быть любимым людьми?
МЕФИСТОФЕЛЬ, усмехаясь. Если бы я был человеком, тебе подобным, я преклонился бы пред богом и молился бы ему до последнего моего издыхания, и делал бы все, что от меня зависит, чтобы не оскорбить его и не вызвать его негодование. Соблюдал бы его учение и закон. Призывал бы, восхвалял бы, чтил бы только его и, чрез то, заслужил бы, после смерти, вечное блаженство.
Есть чудесный малороссийский рассказ о чертяке, который влюбившись в молоденькую девушку, попавшую в ведьмы не по собственной охоте, а по наследственности от матери, не только помогает этой бедняжке разведмиться, но и продает себя в жертву за нее мстительным своим, товарищам… Таким образом, народному черту оказывается доступной даже высшая ступень христианской любви и готовность положить душу свою на други своя. Мало того, бывают черти, которые добрыми своими качествами значительно превосходят людей и зрелище человеческой подлости и жестокости приводит их в искреннейшее негодование и ужас. Так в народной английской сказке, рассказанной Диккенсом, Сатана вышел из себя от грубости, тупости и нелюдимости безжалостного могильщика Грубба. Чрезвычайно любопытна в этом отношении фламандская легенда о «Притворщике Матвее», злодее – монахе, удивившем ад безграничной подлостью своего лицемерия. Есть литовская сказка о бесе, который никак ни мог поссорить крепко любящих друг друга супругов. Старая баба взялась устроить ему это за пару башмаков и разожгла, между мужем и женой ненависть и подозрения в один день. «Черт все это видел и глазам, не верил; после взял он длинный шест, нацепил на один конец обещанные лапти и пару башмаков и подал их старухе издали: «Я ни за что не пойду к тебе ближе, – сказал нечистый: – не то, пожалуй, ты и меня обморочишь; ведь ты куда хитрее и лукавее меня». Отдал ей башмаки и лапти, бросил шест и быстро исчез, словно выстрел из ружья. Рассказ этот известен и между нашим простонародьем (Афанасьев). Бесчисленные рассказы о чертях, страдающих от злых жен, которые то выживают их злобой своей из ада на землю, то заставляют бежать с земли в ад.
Но самый добропорядочный, милый и любезный из чертей, когда-либо вылезавший из ада на свет, конечно, Астарот в поэме Луинджи Пульчи (1432–1484) «Morgante Maggiore». Добрый маг Маладжиджи. предчувствует предательство изменника Ганелона и гибель, грозящую Роланду и другим паладинам в Ронсевале. Тогда, он вызывает Астарота, чтобы узнать, где находится Ринальдо и Ричиардетто. Астарот рассказывает длинную историю их похождений в Азии и Африке. Затем, в обмене беседы, у него срывается с языка обмолвка, будто бог – сын, не знает всего того, что ведомо богу – отцу. Маладжиджи озадачен и спрашивает почему? Тогда дьявол произносит новую, длинную-предлинную речь, в которой очень учено и вполне ортодоксально рассуждает о троице, о сотворении мира, о падении ангелов. Маладжиджи замечает, что кара падших ангелов не очень – то согласуется с нескончаемой благостью божьей. Это возражение приводит демона в бешенное негодование: неправда! бог всегда был одинаково благ и справедлив ко всем своим тварям. Падшим не на кого жаловаться, кроме себя самих. Затем Астарот, прихватив с собой черта Фарфарелло (Мотылёк), отправляется в Египет за Ринальдо и Ричиардетто. На возвратном пути он оказывает им тысячи любезностей, превосходно питает их и успешно борется с коварством другого беса Скварчаферро (Разрыв – трава), посланного враждебным волшебником. Занимает Ринальдо описанием многих странных животных Африки и Азии и, подобно тому, как раньше пред Маладжиджи, разъясняет рыцарю наиболее темные догматы веры, причем настаивает, что
Права лишь вера христиан. Закон
Их свят и справедлив и крепно утвержден
По прибытии в Ронсеваль Астарот прощается с рыцарями словами, вполне им оправданными:
Поверьте: в мире нет угла без благородства,
Оно есть и в аду, средь нашего уродства.
Ринальдо сожалеет о разлуке с Астаротом, как будто теряет в нем брата родного.
– Да, – говорит он, – есть в аду и благородство, и дружба, и деликатность!
И приглашает Астарота, Фарфарелло, а также Скварчаферро, который успел превратиться из врага в друга, побывать к нему в гости, и молит бога – простить этих добрых и милых чертей!
Из семьи добрых чертей происходит и «Хромой бес» Гуэавры (1574–1646), и Лесажа (1668–1747).
Ясно, что добрый черт средних лет – прямой потомок и ближайший родственник кротких стихийных духов древней языческой мифологии, каковы гномы, сильфы, эльфы. Но он, так сказать, редактирован христианством а, со своей стороны, вынудил у христианского богословия снисходительный компромисс, которым дьяволу открывался путь к спасению. Уже во втором, третьем и четвертом веках по Р.Х. вопрос о раскаянии дьявола занимал умы мужей церкви, причем в пользу черта высказались такие силы, как Иустин Философ, Климент Александрийский, Ориген, а в IV веке – Дидим Александрийский и Григорий Нисский. Однако, одержало верх противоположное мнение, – что дьявол раскаяться не в состоянии, и осуждение его вечно и неизменно. Начиная с VI века, это – догмат, суждение единственно православное. Обратное мнение – ересь. В средние века еретическое мнение находит защитника единственно в Скотте Эригене (умер в 886). Наоборот, св. Ансельм (1038–1109) восстает на него самой яркой полемикой, а величайший светоч богословия, св. Фома Аквинат, категорически отрицает возможность для дьявола улучшить свою природу и участь. В Житии св. Мартина, написанном в VI веке Венанцием Фортунатом, говорится, что дьявол, если бы мог раскаяться, то, конечно, был бы спасен, но в том-то и дело, что раскаяться он никак не может. Чтобы доказать невозможность эту, а в то же время сохранить за дьяволом свободу воли, которой он одарен не в меньшей степени, чем человек, сочинялись истории странные и тонкие.
Например, утверждали, будто дьявол потому неспособен к покаянию, что покаяние есть путь совершенствования от плоти к духу, а у дьявола не двойная натура, как у человека, но одна – духовная. Тема «может ли дьявол грешить?» – до сих пор занимает схоластические умы. О ней, к слову заметить, упоминает и наш Помяловский в своих «Очерках бурсы». Народ был всегда добрее ученых и стоял, чутьем благости, выше богословов и философов. Он просто не понимал и не принимал вечного проклятия, жалел черта, сочинял ему пути к избавлению от вечного проклятия, и – справедливо говорит Артуро Граф, – если бы народ имел в том право голоса, то некоторые черти преотлично были бы спасены и оказались бы даже святыми. «Святой черт» – великолепно прозвал недавно бывший инок Илиодор своего сотоварища – шарлатана «старца» Григория Распутина. В этом случае народ близок к восточным идеям. Возвращение дьяволов в ангельский вид пророчит и учение раввинов и Коран. Ад когда-нибудь потеряет свой ужас и станет святым местом. Популярная поэма Томаса Мура, «Рай и Пери» (из «Lalla Roukh»), переведенная Жуковским, красиво отразила один из примеров такого совершенствования из беса в ангела путем покаянных даров деятельного добра.
Желание возвратить себе утраченное небо и раскаяние в нелепом возмущении высказывали многие дьяволы. Об одном из них, весьма достойном сожаления, сообщает неистощимый Цезарий. В старой английской поэме «The develis parlament or parlamentum of feendis» Дьявол сперва борется против Христа, пришедшего освободить души из ада но, убедившись, что не в силах ему противосстать, молил:
– Освободи же и меня вместе с ними! Из стремления к искуплению, естественно, родится воля к поступкам, к искуплению ведущим. Понятно, однако, что эти покаянные средства иногда приходится чертям не по вкусу и не один черт, попробовав их, отступал, махнув на судьбу свою рукой.
Св. Ипатий уговаривал однажды какого-то черта сотворить покаяние, но черт оказался таким остервенелым, что даже не пожелал признать себя грешником. Значит, не захотел сделать даже первого шага к спасению, потому что покаяние начинается сознанием греха. В одном итальянском апокрифе о состязании между христом и Сатаной, последний упрекает искупителя, что он возлюбил человека, жалкую тварь земную, более, чем его, Сатану, создание чина ангельского: – Человека ты искупил, а меня покинул в бездне отчаяния! – христос возражает:
– Если я не помогаю тебе, причина тому только та, что ты сам помочь себе не хочешь. Потому и помогаю человеку, что он сам себе помогает. Точно так же, как его, я спас бы и тебя, если бы ты догадался помочь себе: покайся, обожай меня, проси у меня милости, признай свою вину и поклонись мне, как владыке.
Сатана с гордостью отвечает:
– Я скорблю и сокрушаюсь о том, что я пал с неба, но не потому, чтобы я хотел поклониться тебе или признать себя виноватым. Скорее, чем поклониться тебе, я согласен быть брошенным на дно ада, в муки во сто тысяч раз злейших моих нынешних!
В древне-русской литературе всем вышеприведенным историям соответствует «Повесть о бесе Зерефере», сохранившаяся в списке конца XV или начала XVI века. Дьяволы заспорили между собой, могут ли они быть прощены от господа бога. Один из них, по имени Зерефер, берется узнать, как о том мыслит сам господь, и наущает одного святого подвижника вознести о том молитву. Явившийся ангел предупреждает праведника, что его обманывает лукавый бес, но, так как бог не отвергает никакого грешника, ищущего с ним примирения, то ангел сообщает подвижнику покаянный обряд, которым дьявол может возвратить себе прежнее ангельское состояние. И, когда бес явился за ответом, – «старец же отвеща: – Заповедати тебе повели бог сице: яко да стоиши на едином месте три лета к востоком, взывая во дни и в нощи: боже помилуй ми древнее зло! глаголя сие числом сто, и паки другое сто глаголя: боже помилуй мя мерзости запустения! и паки тоже число: боже помилуй мя помраченную прелесть! «И егда сия сотвориши, тогда спричтешися со ангелы божими, якоже преже». Зерефер же лестный он покаяния образ отверг, восмеяси и глагола старцу: «О калугере! аз аще бых хотел нарещи себе древнюю злобу и мерзость запустения и помраченную прелесть, преже и от начала ее хотел сотворити и спастися; ныне же древнее зло не буди то аз, и кто се глаголет? Аз бо даже и до ныне дивен и славен бех, и вси бо аще повинуются мне, и аз сам себе нареку мерзость запустения и помраченную прелесть! Никако, калугере! не буди то, яко да аз в в таковое бесчестие себе всажу! Сия рек диавол, невидим бысть».
Черти не столь строптивого нрава, как этот угрюмый бес, не только интересовались путями к обращению, но даже пробовали исповедоваться. Но это редкий случай. Гораздо чаще брали они на себя маску духовников. В этом случае, они бывали очень опасны, так как развращали исповедников своей безграничной снисходительностью. В каком бы пакостном грехе не признался человек, черт – духовник, знай, утешает:
– Ничего! Не велика беда! Не обращай внимания! Каков черт в роли проповедника морали и житейской мудрости, показал Мефистофель в «Фаусте» Гете, дьявольски мороча студента, пришедшего к Фаусту за поучением и советом о выборе карьеры… Следуя дьявольским советам, студент – во второй части «фауста» – обратился в такого пошлейшего «приват-доцента, что самому черту стало совестно: какого вывел он «профессора по назначению».
Собственно говоря, казалось бы, исповедь для черта совсем уж не такое трудное дело, потому что он, уже по природе своей, страшный болтун. Даже скрывая адское существо свое, этот великий любитель мистификации не удерживается от искушения потанцевать немножко на их канате, ежеминутно рискуя опасностью обнаружить себя. Так, демон в «Волшебнике-чудотворце» Кальдерона, явившись Киприану моряком, потерпевшим кораблекрушение, рассказывает, под видом своей биографии, возмущение небесных духов против бога и всю, так сказать, историческую эволюцию дьявола…
Очень часто болтливые черти рассказывали святым мужам, без всякой в том нужды и спроса, самые сокровенные и плутовские ухищрения злобы своей. Петр Преподобный пытается изъяснить, какой силой они, такие хитрецы, вынуждены, однако, к откровенностям этим. Цезарий, повествует что однажды дьявол пришел-таки исповедоваться, уповая на милость господню. Духовник, священник жалостливый и умеренный, назначил ему в эпитимью – всего лишь трижды в день преклонять колена и, с сокрушенным духом, читать молитву: «господи боже, сотворший мя, согреших пред тобою, помилуй мя!» Но черт – так черт и есть: нашел, что такое унижение ему не вместно, и – тем и кончилось. Вильгельм из Вадингтона, автор «Руководства прегрешений», сообщает историю другого черта, который, заметив чудотворное действие и спасительные результаты исповеди, сам решил испытать ее силу и принес некоему мужу бесконечный и ужасающий список грехов своих. Но исповедь осталась без последствий, потому что грехи-то свои черт сосчитал, но покаяться в них отказался.
К другим таинствам черт терпимее: они меньше уязвляют его самолюбие. В одном шведском процессе 1669 года выяснилось странное обстоятельство: на шабаши местных ведьм дьявол приглашал священника и приказывал себя крестить.
Демон, подавленный сознанием своего несчастья, а еще больше ужасом пред самим собой, рыдающий о грехе совершенном, о рае, навсегда потерянном, но чувствующий, что он не способен ни просить, ни получить прощения, – Сатана Мильтона. Кому не известен знаменитый монолог его ужасного отчаяния – конец обращения к солнцу:
Итак – прощай, надежда; страхи все
И совести терзанья вместе с ней,
Прощайте. Безвозратно для меня
Все доброе погибло. Зло, лишь ты
Моим отныне вечным благом будь.
Благодаря тебе, с царем небес
Я властвую над миром наравне,
И больше чем полмира, может быть,
Покорным станет власти Сатаны,
О чем узнает вскоре человек.
И этот новый во вселенной мир.
(Перевод К. А. Лигского).
Не менее упрямым и свирепым являет себя Адрамелех в «Мессиаде» Кпопштока. Но обоих затмевает гордый и неукротимый Люцифер Байрона, когда отвечает Каину, который напомнил ему о боге, владыке вселенной:
Нет, клянусь небесами,
Где царствует лишь он, клянуся бездной,
И всею бесконечностью миров,
Где царствуем мы оба, – нет! он мой,
То правда, победитель, но не высший,
Моя борьба против него все та же,
Как в небесах небес была. За все,
Что в вечности таинственной сокрыто,
В пространстве, не имеющем конца,
Во мраке бездн неизмеримых ада,
За далью беспредельною веков,
За все, за все я с ним бороться буду,
За миром мир и за звездой звезда,
За новою вселенною другая
Трястися на весах должны, пока
Конец борьбы великой не наступит,
С конечным, истреблением его
Или моим. Иначе наступить
Не может он. Но можно ль истребиться
Бессмертию? Возможен ли предел
Неистребимой ненависти нашей?
Как победитель, он объявит злом
Того, кто побежден им; но добро,
Которого он должен быть податель,
В чем состоит? Будь победитель я,
Каким бы злом дела его считались!
Контрастом к этим грозным и свирепым дьяволам являются довольно многочисленные в поэзии дьяволы – покаянники, умевшие – таки найти спасение в милосердии божием и возвращенные в рай, так сказать, на вторичную службу. Таковы: Аббадона Клопштока, оплакавший смерть иисуса на Голгофе; обращенный и искупленный Сатана в «Консуэло» Жорж Санд и «Искушении» Монтанелли; «Спасенный Сатана» Альфреда де Виньи, не дописанная поэма, в которой Сатану спасала любовь Эллоа, ангела – женщины, родившегося из слезы христовой, воспетого также и нашим Случевским, – к сожалению, нельзя не признаться – в довольно – таки топорной поэме того же имени. Осталась недоконченной поэма Виктора Гюго «Конец Сатаны», имевшая сюжетом примирение Сатаны с богом.
Глава тринадцатая
Смерть дьявола
Обращению и искуплению дьявола есть помеха, которой не предвидели богословы: дьявол умер, не выждав конца мира. Умер, или умирает.
Что дьяволы смертны, утверждали еще раввины. О том, что черт заболевает, опасно болеет, лежит при смерти, потом опять оправляется, известно из многочисленных показаний обвиняемых по ведьмовским процессам. В народных сказках, еще сохранившихся там и сам, в Европе, умирающий черт – обычное действующее лицо. Достаточно напомнить о мантуанской сказке про юношу – оборотня, который, спасаясь от черта, принимает разные образы, пока не удается ему принять вид хорька в то время, как черт замешкался в виде курицы, и, понятно, хорек задушил курицу, Вот почему, – заключает сказка, – и нет больше черта… Странно и многозначительно подобное утверждение в устах народа. Проследим историю – признаки и причины исчезновения нечистой силы. (А. Граф).
Дьявол родился из известных причин, жил и расцветал в известных условиях, приспособлялся к их медленному, но неизбежному изменению. Как всякий живой организм, он прошел все степени жизненной эволюции и умирает потому, что эволюция завершена. Функция организма закончена. Идея, которая давала ему жизнь, не в состоянии победить на обширной арене житейском конкуренции других более могучих и юных идей.
Чтобы заметить симптомы умирания черта, достаточно оглянуться вокруг себя. Он перестал быть прежним страшилищем, кознодеем и злобным чудотворцем. Куда девались чудовищные полчища, с которыми он, бывало, в ночную пору проходил равнинами или лесами, либо мчался по воздуху? Где черные кони, на которых он похищал злодеев? Где пожары, бури, моровые язвы, обязанные ему своим происхождением? Сама церковь, хотя и не может допустить, чтобы дьявол умер, вынуждена признать, что он стал гораздо смирнее и отказался от многих прежних своих проделок.
Помысл о бесе и страх пред бесом постепенно гасли в умах не только образованного общества, но и черни, не только в городах, где эволюция идей свершается быстрее, но и в деревнях, последних приютах древних верований и пережитков. Теперь имя черта упоминается в обыденной речи, как побранка, присловье, ради поговорки, но за словом уже нет ни образа, ни духа. Магические обряды существуют кое – где в народе, но черт уже не принимает в них участия; а пресловутых шабашей – бесовских игр и сборищ – давно уже и след простыл. Разве сумасшедшему придет сейчас в голову вызвать черта для договора с ним о продаже души своей в обмен на богатства и почести.
В России один из последних случаев такого рода приключился в 1843 году. В местечке Белице рядовой местной конно-этапной команды Федоров не стерпел жестоких побоев, бежал было, но в бегах сробел и сам явился с повинной в город Гродно. «При обыске Федорова караульным офицером найдена у него за обшлагом шинели написанная им от своего имени кровью записка следующего содержания:
«Рукописание сие дано в том, что я отрекся уже от матери, отца и родственников всех своих, от белого света и всего, что есть на оном, и матушки сырой земли, от бога и лица его, теперь проклинаю его, а я предался нечитым духам, то – есть дьяволам, за деньги и их услуги, сроком на тридцать лет, в чем и подписуюсь своею кровью мизинца левой руки своей, апреля 22 дня 1843 года Иван Федоров руку приложил, не богу, а черту».
На допросах при следствии и в суде подсудимый Федоров, под священническим увещанием, объяснил, что слышал от разных неизвестных людей, что если кто пожелает предаться нечистым духам и даст им написанное своей кровью «из мизинца левой руки пальца рукописание, то будет иметь все, что только пожелает». Дорого обошлась злополучному Федорову его попытка войти в знакомство с нечистой силой. «Генерал-аудиториат признал, что написанная подсудимым Федоровым записка о предании себя нечистым духам заключает в себе богохуление и покушение к отступлению от православной веры; но как это учинено им единственно по легкомыслию и грубому невежеству, то, применяясь к 145 и 146 ст. 5 ч. свод. воен постан., определил: Федорова, как за сие преступление, так и за самовольно от команды отлучку, наказать шпицрутенами, прогнав через пятьсот человек один раз, и отослать к духовному начальству для поступления с ним по церковным правилам, а потом обратить на службу во фронт, по распоряжению инспекторского департамента военного министерства». Любопытно заключение об этом деле Любавского, опубликовавшего процесс: «Грамотность сгубила Федорова; не знай он грамоты, Федоров не мог бы написать своей кровью записку, которая судом признана была содержащей в себе богохуление», Сама церковь, которая во время оно карала подобные грехи кострами, теперь молчит о них и старается забвением замять прошлое. Более того: она избегает много говорить и о самом черте. Еще сравнительно недавно она усердно напирала на то, чтобы, держать память человеческую под гипнозом его имени, образа могущества и ухищрений. Сравните современную проповедь с проповедью 300 лет тому назад. В последней, чуть ее через слово, – дьявол и геенна огненная, В нынешней мельком скользнет его имя. Сравните современную архитектуру церковную со средневековой. В церкви средних веков чёрт столько же необходимая фигура, как святые, да и больше многих святых в живописи, скульптуре, в резьбе, глядит он с фресок, капителей, орнаментов, скамей, цветных окон, барельефов. В церкви современной изображение дьявола-величайшая редкость.
Никто уже, путешествуя мрачными лесами, пустынными горами, бездонными озерами или пучинами морскими, не боится вдруг попасть в предательские и убийственные лапы чертей. Если теперь безвестно пропадает закоснелый грешник, никто не предположит, что черт уволок его за волосы в ад, но полиция открывает следствие, печатаются вызовы, премии и объявления, в твердой уверенности, что пропавший должен найтись живым или мертвым не на том, а на этом свете. Администрация не верит больше в людей, задушенных дьяволом в постели; женщины не боятся, что черт навяжется им в любовники и сделает их матерями, либо выкрадет их ребенка, либо напросится в кумовья, чтобы потом потребовать к себе крестника. Больные не воображают себя заколдованными и идут лечиться не к заклинателю, а к врачу. Умирающий не видит больше у одра своего черных бесов, которые, щелкая острыми зубами, таращат глаза и тянут когтистые лапы, в готовности схватить грешную душу. Наилучшее доказательство, насколько пала боязнь дьявола, – совершенное уменьшение так называемой демонопатии. Психоз этот стал клинической редкостью, тогда как три века тому назад в бесноватость переходило почти каждое нервное заболевание и, в особенности, истерия.
Было бы ошибочно думать, что черт погибает под рукой торжествующей цивилизации только потому, что она сознает в нем врага. Нет, он просто жертва своей ненужности, жертва сознания, что он отслужил свою службу цивилизации и обречен ею на отставку, как обрекаются на слом леса, когда выстроено, при помощи их, здание. Наша цивилизация изгоняет из себя черта по тому же закону, по которому изгоняет она рабство, привилегии, религиозный фанатизм, божественное право и еще многое другое, с чем она борется в настоящем и что предстоит ей одолеть в будущем. Бес был главой и неотделимой частью цельного порядка вещей и идей, сложного и могущественного режима, определявшего собой церковную цивилизацию средних веков. Борьба жизни со всем режимом отозвалась и на черте, как на части режима, последовательно сокращая его права, покуда совсем его всяких прав не лишила. Полудикая нравственность, требовавшая грубой религии, изобрела, в невежестве своем, то пугало отрицательной совести, которое выразилось средневековым чертом. При всех злоупотреблениях католицизма идеей дьявола, которого западная церковь вырастила в гиганта антибога, почти что воскресив древнего Аримана, дуалистически исказив тем идею царства божия и религией ужаса почти отменив простую, чистую, строгую доктрину евангелий, – при всех темных последствиях католичество демонизма, нельзя взваливать грех его только на произвол церкви в лице пап, инквизиторов, монахов и профессоров на теологических кафедрах. Черт – продукт истории и, в качестве такового, был непобедимо жизнеспособен, покуда длились условия, вызвавшие его к жизни. Церковь, если бы даже хотела, то все-таки не смогла бы задавить и уничтожить его, так как он беспрерывно возрождался в совести полудикой эпохи, которая, собственно говоря, не имела общей религии, ибо, кроме нынешнего христианства, каждый еще носил в душе свое личное, наследственное или местное суеверие, и только его истинно стеснялся и боялся. Вообразить себе средние века с единой общей религией положительной идеи и без беса так же трудно, как вообразить религию низших степеней цивилизации без идолов, оракулов и кровавых жертвоприношений. Правда, средневековый бес утвержден догматом более раннего происхождения. Но это не корень его, не рождение, но историческая встреча и усыновление, пришедшиеся так вовремя и кстати, что старинный догмат расцвел всей полностью существа своего и всем разнообразием своих возможностей. Его требовал весь характер эпохи: вся сложность ее мысли, институтов и нравов. Черт был необходим: Это так верно, что реформация и не подняла на него руки своей и приняла его таким же, как создал его католицизм.
Но этика имеет также свою эволюцию, и в более культурный век более развитое чувство общественности и более зрелая нравственность порождают силу положительной совести, которая очищает религию от элемента страха, от власти совести отрицательной. И вот – час дьявола пробил. Дух отрицаний сам, в свою очередь, становится добычей отрицания. Одухотворение религии, устремляя мысль человеческую к идеалу надежды и любви, блаженства и мира, отрекается от грозного дуализма. Сколько знал и я знаю христиан, – восклицает Артуро Граф, – из числа самых искренних и верующих, которые не хотели и слышать о дьяволе, решительно отвергая, чтобы бог милосердия и любви мог присудить свою бедную тварь к вечному аду, к безысходному отчаянию, к наказанию страшному, но бесполезному – именно потому, что оно вечно… Общество, в этой духовной революции, восстановившей фактическое единство благого бога, далеко опередило церковный догмат и его служителей, застылых на давно пройденном и мохом поросшем пороге средних веков.
Рост общественности есть рост нравственности; рост нравственности есть понижение страха внешней угрозы и повышение внутренней самоответственности. Вот почему из современных законодательств исчезает смертная казнь и многие жестокие кары, обыкновенные в прежнее время. И поэтому же исчезает и вера в дьявола-мучителя и в ад, полный осужденными грешниками, которым нет прощения. В средние века судьи, за самую ничтожную вину, угрожают смертью, а духовник адом, и оба имеют к тому основание, так как всякий другой довод был не убедителен в обществе буйном, грубом, невежественном и ничего не боявшемся, кроме смерти и загробной расплаты, воображаемой с чисто языческим материализмом. Повышение этического сознания параллельно погашает надобность и в смертной казни и в бесе. Царство страха сменяется царством разума. Правления деспотические сменяются правлениями либеральными. Впереди брезжит заря социалистического строя… Великому этическому деспоту, бесу, нечего делать в их условиях, и он исчезает, как король старого режима, бежавший от восставшего народа в бесповоротное и бесславное изгнание.
Кроме религиозно-этической эволюции, вернее сказать, как великая и самая деятельная часть ее сложного состава, выдвигается против беса наука. «Демонизм» и «наука» – два слова, выражающие две противоположности, два взаимоотрицания, два враждебные мировоззрения и мироотношения. На заре цивилизации дикарь не в состоянии уяснить себе множества явлений природы иначе, как предположив за каждым волю и разум, подобные своим, и через то населяя мир добрыми и злыми существами, высшими, чем природа. Это – анимизм, демонизм: начало религиозной, метафизической эволюции. Но в то же время положительный опыт труда кладет начало наблюдению повторности явлений, которое замечает, что силы природы – не волевые, а дисциплинированные, в порядке известных причин и следствий, постоянными законами. Возникает наука и анализ ее, мало-помалу, сперва освобождает человека от демонического мировоззрения, но потом совершенно разрушает все здание демонизма. Средневековый человек еще видел и слышал черта во всем: в вихре, наводнении, пожаре, молнии, граде, блуждающих огнях, болезнях, в собственных мыслях и чувствах. Мы видели аббата Рикальма дошедшим в демоническом мировоззрении до того, что вся жизнь его, до глубочайших мелочей, обратилась в сплошную механику доброго и злого произвола. Нельзя не изумляться быстроте, с которой научный прогресс справился с демоническим мировоззрением, когда вглядишься в средневековую мощь его и оценишь его могущество. Водворяя на место царства произвола царство закона и необходимости, наука логически перегоняла черта с позиции на позицию, постепенно погашая власть его над явлениями, покуда не вытеснила его со всех постов и не оставила ему ни одного опорного пункта ни на земле, ни на небе. Более того. Психология показала нам, как и почему родился черт; из каких элементов духа нашего он сформировался, и мы, отрицающие черта, знаем его и о нем гораздо больше, чем те века, которые в него верили. Г.Гейне в одном своем сонете говорит, как однажды он, вызвав черта, узнал в нем одного своего знакомого. Еще вернее было бы сказать, что, приглядевшись к черту, мы обыкновенно, узнаем самих себя.
Удивительное круговращение судеб в подлунном мире! Умирает и исчезает, благодаря науке, тот самый черт, которого еще так недавно считали ее отцом и подстрекателем. Satis scis, si christum scis, – довольно тебе науки, что ты христа знаешь. С высоты этого положения средневековая наука аскетов и попов подозрительно рассматривала всякое естественное знание, а натуралистов обвиняло в союзах и договорах с дьяволом, старым лгуном, обманувшим женщину обещанием посвятить ее в науку. Eritis sicut deus scientes bonum et malum. И триумфы науки и рост новой цивилизации, во взаимодействии с которой созидает она исторический процесс, оплакивались и проклинались, как триумфы и рост дьявольской силы.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.