Книга: Культурные коды экономики. Как ценности влияют на конкуренцию, демократию и благосостояние народа - Александр Аузан

Поэтому отмена рабства в США произошла не по экономическим причинам, а по каким-то другим. По каким? Фогель назвал это «переворотом вкусов и предпочтений». В 40-е годы XIX века американцы на Севере относились к рабству как к неприятной необходимости, как к протекторату над недостаточно образованными и развитыми людьми, который постепенно должен их привести в другое состояние.

На мой взгляд, аналогичное произошло в нашей российской истории с отменой крепостного права. Я хочу напомнить, что в 1762 году Петр III издал Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», а его жена, Екатерина II, в 1785 году подписала «Жалованную грамоту» о том же, уходя от военизированной системы, которая была создана Петром I. Одновременно обсуждалось подписание указа о вольности крестьянства, но этот указ был подписан только через 99 лет. Почему он все-таки был подписан после долгих дискуссий и в России уничтожено крепостное право? Виновата опять литература, тем более в нашей литературоцентричной культуре. «Муму» Тургенева – конечно, не только эта книга – и «Антон-Горемыка», и «Записки охотники», но заметьте, что «Муму» Тургенева оставила огромный след в памяти и в сознании людей, потому что Пушкин – «наше все», но анекдоты и карикатуры не про рыбака и рыбку, не про золотого петушка, а про Муму и Герасима. Прочитав эту книгу, страна всколыхнулась – и Герасима жалко, и собачку жалко, и вообще, удивительная гадость это крепостное право. И крепостное право пало.

Возможно, это связано с тем, что писателю не хватает объема книги, чтобы развернуться, или он и не ставит себе такой цели, так как данное произведение - очень беглый обзор множества интересных тем, практически некий конспект массы исследований, которые интересно изучить более подробно. Если вы читали книгу Самюэль Хантингтон - Столкновение цивилизаций , то найдете здесь частичную перекличку с ней, но так же упоминаются и другие известные исследователи политического, экономического и культурного климата различных стран, например, Инглхарт, Хофстеде или Полтерович.

Наверное, самой запоминающейся идеей данного произведения для меня стала мысль о наличие двух Россий - коллективистская Россия и индивидуалистическая.

Ведь что означает средний индивидуализм/средний коллективизм? Это можно интерпретировать двояко: либо каждый из нас чуть-чуть коллективист, чуть-чуть индивидуалист, либо эти черты разделены в стране между разными людьми. И когда мы стали исследовать распространение индивидуализма и коллективизма в России, второй ответ оказался правильным. У нас две страны в одной. Коллективистская Россия, К-Россия, и индивидуалистическая Россия – И-Россия. «И» распространен в мегаполисах и от Урала на восток. Максимального значения «И» достигает на Сахалине. «К» доминирует в Поволжье, Южной России и вообще на большей части территории страны, как только мы исключаем из нее мегаполисы, потому что, чем больше город, тем более индивидуалистические там установки.

Поскольку это противоположные полюса, они дают очень странную среднюю температуру по больнице. Ну, например, по данным Всемирного исследования ценностей, спрос на демократию и конкуренцию в России принципиально ниже, чем не только, скажем, в Германии, Швеции и США, но даже в Японии, Южной Корее и Китайской Народной Республике.

Поэтому получается, что в стране одновременно предъявляется спрос на противоположные институты, и все это сходится на власти как арбитре. Экономически можно было бы, конечно, говорить о том, что И-Россия и К-Россия совместимы. Но политически они обречены на конкуренцию: власть ловко балансирует между И-Россией и К-Россией, потому что индивидуалисты – это не преобладающее население страны. Меньшинство предъявляет спрос на демократию, конкуренцию и способно на значительные инновации, а большинство предъявляет другой спрос – на незыблемость власти, политическую стабильность. Фактически у государства есть два рычага – для развития экономики надо работать с И-Россией, и это делает правительство, а для поддержания политической стабильности надо опираться на К-Россию, и это делает политическая власть.

Автор анализирует, каким может быть путь для модернизации страны, исходя из ее биполярности, как сочетать вроде бы несовместимые особенности, а так же причины, почему мы попали в "колею" и как из нее выбраться. Будет тут упоминание чумы, самодержавия и крепостничества, в том числе и в советские годы, а так же "великих реформ" Александра II, как самого успешного периода развития нашей страны.

На каком-то этапе исторического развития происходит ошибка институционального выбора – выбирают не те институты. Затем ошибку можно пытаться исправить, но институты, правила начинают отражаться в культуре. Возникает явление резонанса, когда культура удерживает прежние неэффективные институты, а институты не дают меняться культуре. В этом и состоит эффект колеи, и попытка покинуть неудачную траекторию приводит к тому, что сначала вроде бы происходит скачок, а потом страна как будто бы ударяется головой о потолок и съезжает. Такое происходило с несколькими странами, и если говорить о России, то применение этой теории выглядит примерно так.

Скорее всего, точкой принятия ошибочных институциональных решений была предыдущая великая эпидемия. Я имею в виду «Черную смерть» – чуму, которая поразила европейский континент в XIV веке. В Москву эта чума пришла в 1353 году.

Тогда Европа потеряла до трети населения, причем в основном городского и более образованного, и это была катастрофа для всех стран Европы. Но, борясь с последствиями катастрофы, элиты стран Европы приняли разные решения. В западноевропейских странах испуганное, разрозненное население стали привлекать как редкий человеческий фактор, предлагая разного рода пряники – дополнительную собственность, часть урожая и так далее. А страны Восточной Европы – не только Русь, но и, например, территория современной Румынии, восточные земли Германии, пошли по другому пути. Человеческий фактор редок – так мы его возьмем и силой прикрепим к земле, которой много.

Это прикрепление породило горькую российскую парочку – самодержавие и крепостничество. Самодержавие, которое отличается от европейской абсолютной монархии, поскольку включено в экономическую систему, и крепостничество, которое отличается от традиционных феодальных отношений, потому что, кроме экономики, здесь непрерывно присутствует сила государства.

И попытка выхода из колеи нередко наталкивается на этот резонанс, потому что, когда вы пытаетесь поменять институты и государственное устройство, вас удерживает культура: давайте мы изберем нового царя, и пусть он правильно управляет дальше. А когда вы пытаетесь поменять культуру, занимаетесь просвещением, вам говорят: аккуратнее – нам не надо этого просвещения, это штука опасная. Это и есть резонанс, возникающий между институтами и культурой в неудачном варианте экономического и социального развития, в эффекте колеи.

Потому что наша система непредсказуема. А в системе со слабыми институциональными ограничениями и плохой институциональной средой чрезвычайно важна личность руководителя. В итоге получается, что из-за того, что у нас некачественные институты (их качество в другом – в способности перехватывать ренту), мы не можем предсказывать будущее, опираясь на работающие правила, отсюда короткий горизонт планирования, в котором не умещается «страна умных людей» и «самая большая страна мира».

По опыту КНР и других стран, успешно осуществивших модернизацию, могу сказать, что 20 лет – это горизонт, который должен быть у патриотических элит, связывающих свое будущее со страной, которой они управляют.

Оказалось, что есть всего три пороговых условия, с которых начинается успешная траектория. Собственно, именно этим отличаются успешные и неуспешные страны в нынешнем мире. Первое: в одних странах элиты пишут законы для себя, а потом распространяют на других, и эти страны становятся успешными, а в других странах элиты пишут законы для населения, а для себя делают исключение. Второе: в одних странах элиты делают организации – партии, фонды, некоммерческие движения – под персону, и это неэффективно, потому что такие организации болеют и умирают вместе со своими руководителями. А эффективно делать другое – деперсонализированные, рассчитанные на сменяемость и другой порядок работы организации. И, наконец, третье условие – элиты всегда контролируют инструменты насилия, но это можно делать двумя разными способами. Либо поделить между собой инструменты насилия: тебе прокуратура, мне – следственный комитет, тебе военно-морские силы, мне – военно-воздушные, либо вместе контролировать эти инструменты для того, чтобы они не использовались как дубинки в политической борьбе элитных групп. Второй механизм намного эффективнее, но большинство стран идет по первому пути, когда группы элиты делят силовые инструменты.

Знаете, у меня иногда возникает ощущение, что официальной религией нашего народа является не православие или ислам, не буддизм или иудаизм, а пессимизм. Потому что все охотно верят в то, что будет хуже. Все верят экспертам, которые говорят, что будет хуже. Если эксперт говорит, что будет лучше, то начинают подозревать, что эксперт нечестен, продажен и вводит народ в заблуждение. И за этим пессимизмом, как водится, скрывается вера в чудо – в то, что да, конечно, будет хуже, но есть надежда, что вдруг все переменится и будет хорошо.

Это, в общем, довольно точное отражение ситуации закрытого сундука, запертых возможностей, до которых мы не можем дотянуться. Мне кажется, что внезапного чуда не будет. Единственный путь, который существует, пролегает через снятие культурной блокировки и развитие длинного взгляда. Мы должны понимать, что реальные, заметные перемены происходят не за два-три года, а за двадцать. И если это внутренне принять, то появятся некоторые основания для оптимизма.

Расскажет автор про ценности различных стран, про то, что можно выстроить промежуточные институты, чтобы постепенно трансформировать культуру, не потеряв идентичность, а так же о том, как повысить уровень доверия в обществе, который крайне важен для успешной экономики.

Вывод этих ученых состоит в том, что если бы уровень взаимного доверия, то есть положительный ответ на вопрос, можно ли доверять большинству людей, был бы в разных странах такой, как в Швеции, а в Швеции 60 % людей положительно отвечают на вопрос «можно ли доверять большинству», то валовый продукт на душу населения в Англии был бы на 7 % больше, в Германии – на 9 %, в Чехии – на 40 %, а в России – на 69 %.

По уровню доверия мы проигрываем и восточным, и западным нашим конкурентам: более высоким уровнем доверия обладают не только шведы, но и США, Германия, Южная Корея, Япония, Китай (хотя в Японии и Китае структура доверия отличается, она связана с большим доверием в родственных кругах).

Если мы сравним Россию с другими странами, например, Германией, США, Китаем, Японией, то заметим, что мы больше похожи на немцев, китайцев и японцев, чем на американцев. Но и тут есть существенное отличие. Если коротко описывать специфику российского портрета, то я бы сказал, что в нем есть три особенности и одна загадка. Особенность первая: как и у китайцев, в известной мере – японцев, у нас высокая дистанция власти, то есть мы относимся к власти как к символической ценности (руками не трогать!), а не как к деловому партнеру. Но это не предельная характеристика, потому что в мире есть страны, где дистанция власти еще выше, чем в России. Особенность вторая: мы являемся мировыми лидерами по уровню избегания неопределенности, боязни новых ситуаций и изменений. Особенность третья. Если говорить о больших нациях, о наших экономических партнерах и конкурентах, которых я упомянул выше, то наше главное отличие от них в том, что они – маскулинные нации, а мы – феминная. Мы не настроены на массовое стандартизированное производство. В этом смысле наши конкурентные преимущества лежат в других областях.

Промежуточные институты – это попытка построить лестницу между культурой с ее ограничениями, которую мы имеем в данный момент, и экономическим будущим, которое мы хотели бы получить. В связи с рождением идеи промежуточных институтов я бы упомянул три имени: китайский экономист Цянь Инъи обобщил успешный опыт реформ Дэн Сяопина, поднявших Китай, и показал, что Китай строил очень странные, необычные системы правил, которые ни в каких учебниках не описаны и с историей Китая не очень-то связаны. Второе имя – это наш соотечественник, академик Виктор Меерович Полтерович. Именно он, анализируя уже не только опыт Китая, но и целого ряда стран, сформулировал идею промежуточных институтов как институтов, которые специально проектируются для того, чтобы поэтапно, мелкими шажками пройти путь, опираясь на одни ограничения и снимая при этом другие.

Что нужно сделать, чтобы получился промежуточный институт? Во-первых, обнаружить ограничения, непосредственно препятствующие реформе. Они могут быть политическими или культурными. Во-вторых, найти политику, устраняющую определенное ограничение, внедрить институт, который удовлетворял бы всем оставшимся ограничениям и продвигал реформу в нужном направлении. И, наконец, в-третьих, построить механизм, который позволил бы повторять эти шаги до внедрения желаемого конечного целевого института. Виктор Полтерович отмечает, что иногда нужно просматривать целые цепочки институтов и выстраивать многолетнюю динамику для того, чтобы получилось что-то реальное.

Фактически, в чем идея культурного кода трансформации, который не вредил бы культуре? В том, что вы используете какие-то элементы культуры как опорную точку – вы не просто отказываетесь от их преобразования, а ищете в них определенную возможность и энергетику. При этом какие-то иные культурные элементы вы пытаетесь сдвинуть, не превращая зайцев в ежиков, не стремясь сделать из японцев англичан, а пытаясь последовательно менять, с одной стороны, правила, а с другой – ценности и поведенческие установки.

Подводя итог, данная книга может служить некой вводной частью, скажем, "ознакомительным отрывком" для знакомства с автором, но для полноценного изучения темы культурных кодов экономики мне не хватило подробностей, слишком быстро автор пробежался по затрагиваемым вопросам.

Александр Александрович Аузан человек довольно популярный на ютубе. Именно оттуда я впервые о нем узнал. Если посмотреть последние 10 интервью Аузана (а их гораздо больше), то все, что написано в книге, вы сможете услышать своими ушами и узреть своими глазами. Книга в этом смысле не дает ничего нового, но лично для меня важно было «пощупать текст», чтобы закрепить главные идеи Александра Александровича.

Если коротко, то декан экономического факультета МГУ пытается развить новое направление в экономке, пытаясь объяснить экономические процессы сквозь призму культуры. Институты, экономика и культура взаимосвязаны, влияют друг на друга, и именно в культуре во многом кроется развитие экономики. Ниже я оставляю тезисно идеи и интересные, на мой взгляд, мысли Аузана, которые помогут вам сделать выбор – читать эту книгу или нет. В целом, если хотите познакомиться поближе с его идеями, вы можете послушать курс Аузана на ресурсе «Арзамаса», на основе которого эта книга и была написана. Подойдет как раз для людей, которые в экономике мало что понимают, как я, так и для более прожжённых любителей наук.

Ссылка на лекции Аузана в «Арзамас»: https://arzamas.academy/courses/90/1

Культура в экономике

Почему Россия является лидером в производстве ракет или водородной бомбы, но мы так и не научились делать качественные автомобили, холодильники или телевизоры? В попытке ответить на этот вопрос А.А. вводит параметр культуры в свою теорию. Ниже приведу несколько примеров взаимного влияния институтов на культуру.

Начнем с воздействия институтов на культуру. 1994 год, футбольный турнир Shell Caribbean Cup. В последнем мачте Барбадосу, чтобы занять 1 место, нужно обыграть Гренаду с разницей минимум в 2 мяча. Правила турнира – внимание, пожалуйста, это важно, потому что это и есть сформулированный институт! Правила вроде бы очень разумные. Первое: в случае ничьей в основное время назначается дополнительное. Второе: игра в дополнительное время идет до первого забитого мяча. Третье: мяч, забитый в дополнительное время, засчитывается за два. Ну, нормально – можно жить, работать, играть. А дальше происходит следующее: Барбадос вел со счётом 2:0, однако на 83-й минуте, то есть за 7 минут до конца матча, Гренада отыграла один мяч – 2:1. Что происходит дальше? А дальше происходит странное. Барбадос для того, чтобы добиться дополнительного времени, забивает мяч в свои ворота – автогол, потому что это сделать легче, чем забить мяч в ворота противника. Что делает Гренада, поняв замысел противника? Гренада пытается забить мяч в любые ворота, чтобы не дать Барбадосу выйти на дополнительное время. А Барбадос начинает защищать ворота обеих команд. В итоге вся игра переворачивается. Институты – сильная штука: они могут поменять культурный смысл такой игры, как футбол. Это ведь не люди сошли с ума – это институты показали свою действенность.

Еще один пример:

Теперь, с вашего позволения, противоположный пример, который на самом деле известен каждому. Первый раз этот эксперимент Ж. Магнус, В.М. Полтерович, Д. Данилов и А. Савватеев провели одновременно в четырех странах: в России в Москве, в Израиле, Нидерландах и США. Это тест, который мы теперь регулярно проводим во многих университетах России, но ситуацию мы все знаем со школы или университета. Пишут контрольную.

Студент А списал у студента В с его согласия. Студент С сообщил об этом преподавателю. А дальше я расскажу результат. Когда респондентов стали спрашивать, как вы относитесь к действиям всех трех участников, то все осудили списавшего, но в разной степени. В России не очень сильно, а американцы – сильно. Все осудили доносчика, но в разной степени. Американцы слегка, потому что он же хотел соблюдения правил, а наши – чрезвычайно сильно, потому что русская культура отторгает донос. Раскол произошел по поводу того человека, который дал списать. Потому что мы и израильтяне полагаем, что он хороший человек, помог своему.

Голландцы в этом не уверены, американцы точно против, потому что он нарушил правила.

И последнее:

В 1993 году Нобелевскую премию по экономике получил историк Роберт Фогель. Фогель доказал странную вещь: он проанализировал экономические основания того конфликта, который привел к гражданской войне в США в середине XIX века, и доказал, что плантационное рабство отнюдь не было неэффективной системой – напротив, оно было эффективнее, чем та система сельского хозяйства, которая действовала на свободном Севере[. На 35 % выше была эффективность рабовладельческих хозяйств в южных штатах, причем в штатах Старого Юга – на 19 %, а в штатах Нового Юга, где только построены были рабовладельческие плантации, на 57 % эффективнее, чем на Севере. И по социальному положению, как ни странно, лучше было положение у эксплуатируемых на Юге, а не на Севере. Поэтому отмена рабства в США произошла не по экономическим причинам, а по каким-то другим. По каким? Фогель назвал это «переворотом вкусов и предпочтений». В 40-е годы XIX века американцы на Севере относились к рабству как к неприятной необходимости, как к протекторату над недостаточно образованными и развитыми людьми, который постепенно должен их привести в другое состояние. Но потом аболиционисты, соответствующая литература настолько поменяли их взгляды, что книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» перевернула все. Недаром президент Авраам Линкольн сказал Гарриет Бичер-Стоу при встрече: «Так это вы та маленькая женщина, из-за которой началась эта большая война?»

Религия как часть культуры

Далее Аузан приводит примеры взаимного влияния религии и экономики, основываясь на постулате, который вывел социолог Макс Вебер в своей книге «Протестантская этика и дух капитализма». В протестантизме существуют ценностные установки положительного отношения к труду и досугу, которые являются основой экономического успеха в тех странах, где развит протестантизм: например, в Америке или Скандинавии. Если говорить про католицизм, то в 90-е годы XX века родилось явление, которое назвали католическим экономическим чудом, где экономический прогресс напрямую связали с изменениями в католицизме.

Социологические характеристики

Далее Аузан приводит ряд характеристик, которые влияют на экономику стран в той или иной степени. Вот они с некоторыми пояснениями:

индивидуализм/коллективизм

Индивидуализм присущ больше западным странам, коллективизм – восточным. Россия в этом смысле находится где-то посередине.

дистанция власти

избегание неопределенности В нашей стране высокий уровень избегания неопределенности, что выражается в следующих установках: «Не меняйте этого лидера – следующий будет хуже», «Не трогайте эту систему – она посыплется» и т.д. Такие установки исключают риск, поэтому развитие затруднено.

маскулинность/ феминность

Маскулинные страны лучше занимаются массовым производством и необходимы тщательное соблюдение стандартов, а феминные, где высокой уровень адаптивности, где каждая ситуация решается как уникальная – уникальное производство (например ракеты, о чем говорилось выше в эпиграфе).

долгосрочная ориентация

Набор этих характеристик определяет предрасположенность и способность наций к инновациям и распространению предпринимательской деятельности.

Но почему страны такие разные?

Ответ кроется в трех условиях: языке, как способе мышления, климате и истории.

Россия у А.А. является уникальной страной, потому что она в себе совмещает два ядра: индивидуалистическую Россия и коллективистскую Россию. Первая, по большей части относится к крупным городам, вторая – ко всему остальному. Эти две составляющие конкурируют между собой, но самый яркий пример их взаимодействия – это Великая Отечественная война, как синхронизация самоотверженности К-России и предприимчивости И-России. Если эти две составляющих сумеют договориться между собой, это будет большим подспорьем для нашей страны.

Эффект колеи

Также еще одна важная часть идеи Аузана, это эффект колеи, перевод которого на русский язык Аузан и предложил. Если простым языком, то смысл этого термина заключается в том, что большинство стран попадают в колею, не могут экономически развиваться, постоянно двигаясь по определенной траектории, из которой не могут выбраться. И только несколько стран смогли преодолеть эту колею: Япония, Южная Корея, Сингапур, Гонконг и Тайвань. В качестве примера А.А. приводит отмену крепостного права в нашей стране в 1862 году. Но по факту крепостное право оставалось в нашей стране и после этого на разных этапах своего развития, будь то это, например, коллективизация или продолжение крепостного права после его формальной отмены как «временнообязанное состояние» вплоть до 1905 года. Почему так происходит? Существует много факторов, смысл которых в том, что нации опираются на не те институты, постоянно откатываясь назад в своем развитии. Более подробно об этом можно узнать в 6 главе. Кстати, именно в этой главе Аузан подчеркивает, что наша страна будет развиваться по пути вложений в оборонно-промышленный комплекс, нежели в человеческий капитал, что не очень хорошо с точки зрения развития. Не знаю, насколько этот прогноз является уникальным для 2015 года, но мы видим, что произошло именно так. О том, какие условия надо соблюсти для выхода из колеи и какое время понадобиться для перемен, вы узнаете также в 6 главе.

В качестве успешного примера как раз А.А. приводит кейс Японии. Еще каких-то 150 лет назад это была отсталая страна с закрытыми границами, которая варилась сама в себе. Но после прихода европейцев с требованием открыть границы (не из-за гуманизма, а корыстных мотивов), в стране начались процессы, которые запустили масштабные изменения. И именно русские почувствовали эти изменения, когда во время Русско-японской войны в 1905 году в сражении при Цусиме знаменитый русский флот потерпел разгромное поражение от неизвестного японского флота. Потом, уже в 60- годы, началось экономическое чудо, которое привело Японию в ту точку, которую мы с вами знаем в сегодняшние дни. Но ради справедливости стоит отметить, что сегодня этот рост остановился. Например, при всей успешности в Японии высокий рост суицидов. Почему так произошло? Есть несколько версий, об этом подробнее в 7 главе.

Далее, подводя к своему закономерному итогу, А.А. говорит о том, что необходимы промежуточные институты и изменения, в целом, институтов, чтобы, таким образом, влиять на культуру и экономику. В качестве примера ниже цитата одного уникального и чрезвычайно интересного кейса:

В XIV веке в Италии свирепствовала чума. Люди в те времена по-разному объясняли себе происходящее и, соответственно, демонстрировали разные реакции. В городах и деревнях, где считали, что чумной яд разносят евреи, на евреев были гонения, а в других городах полагали, что чума — это кара Господня за людские грехи и евреи тут совершенно ни при чем. Проходит 600 лет. Вторая мировая война. Италия оккупирована нацистами, которые пришли «окончательно решать еврейский вопрос». Так вот, в тех деревнях и городах, где в XIV веке обвиняли евреев в распространении чумного яда, в XX веке их выдавали нацистам — а в остальных регионах прятали от немцев и помогали спастись. Бизин говорит, что это ярко демонстрирует «длину культурной волны», она может быть огромной: 600 лет. И Средневековье может проявляться в современном мире совершенно неожиданно.

Доверие как символ экономического роста

Согласно исследованиям, уровень доверия в стране является фактором, который напрямую влияет на экономический рост. Если проанализировать несколько кейсов экономического чуда, то можно будет увидеть, что росту предшествовал скачок уровня доверия. Когда мы говорим о доверии, то имеем ввиду доверие между людьми, доверие между обществом и властью. В нашей стране уровень доверия относительно низкий. Если бы в нашей стране уровень доверия был такой же, как в Швеции (т.е. 60% респондентов положительно ответили на вопрос о том, что большинству людей можно доверять), то ВВП на душу населения увеличился бы на 69%! Один из факторов, который блокирует рост уровня доверия в России – это высокая дистанция власти. Власть – что-то сакральное. Но при этом есть также положительные тенденции – благодаря скачку уровня цифровизации в нашей стране (да и во всем мире), уровень доверия поднялся. И теперь государство вынуждено конкурировать (и пока проигрывает эту конкуренцию) цифровым платформам и агрегаторам.

Подытоживая, А.А. отмечает, что единственный правильное развитие нашей страны – это культурная трансформация. Путь этот небыстрый и непростой, требующий высокий уровень доверия, долгосрочный план и терпение. Куда в итоге мы придем, покажет только время, но свет в конце тоннеля есть.

Считали: все дело в строе, И переменили строй, И стали беднее втрое И злее, само собой. Считали: все дело в цели, И хоть изменили цель, Она, как была доселе,- За тридевятью земель. Считали: все дело в средствах, Когда же дошли до средств, Прибавилось повсеместно Мошенничества и зверств. Меняли шило на мыло И собственность на права, А необходимо было Себя поменять сперва.

Владимир Корнилов