Текст книги "Юрий Дроздов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yuriy-drozdov-229960.jpg)
Автор книги: Александр Бондаренко
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Сам Алексей Николаевич, когда мы его спросили, про этот случай не помнил. «Что-то было, – ответил он. – Но в памяти это не осталось – я же в этом деле активного участия не принимал…»
Счастливая особенность профессии разведчика: напрочь забывать то, чего держать в голове не нужно.
Зато, как помнится, сам Юрий Иванович с большой теплотой рассказывал нам про этого замечательного человека, фамилия которого ещё не раз прозвучит на страницах нашей книги:
«С Алексеем Николаевичем Ботяном я познакомился в 1957 году. До этого я его не знал никак. Знакомство наше состоялось на спортивной площадке, на задворках больницы Святого Антония – это в Берлине, где мы каждое утро собирались для игры в волейбол. Вместо физзарядки. Так он там был – подвижный, прыгающий живчик, который работал – вернее, служил – в одном из отделов Берлинского аппарата… Там мы и познакомились. То, что он весельчак – это известно, и когда придёшь к ним туда, в подразделение, то голос его всегда был слышен. Живой, энергичный и очень хороший парень такой! Больше я какого-либо отношения в годы работы в Германии с ним не имел, потому как подразделения находились в разных местах, он занимался своим делом, я – своим…»
А вот сам Дроздов остался в памяти своих сослуживцев человеком совершенно иного склада. Нам повезло, потому как мы достаточно хорошо знаем полковника Виталия Викторовича Короткова, который был свидетелем первых шагов Юрия Ивановича на разведывательном поприще.
Предупреждаем сразу: это совсем не родственник вышеупомянутого генерал-майора Александра Михайловича Короткова, и его отец, Виктор Васильевич Коротков, был не чекистом, но армейцем, генерал-майором танковых войск. В 1943 году, во время Курской битвы, он был начальником штаба Управления командующего бронетанковыми и механизированными войсками Донского фронта и «пристроил» шестнадцатилетнего сына, мечтавшего попасть на фронт и выполнившего условие успешно завершить школьный учебный год, в танкоремонтную мастерскую – рядовым солдатом. После войны Виталий Викторович окончил военное училище, а затем был зачислен во внешнюю разведку. Про Юрия Ивановича он рассказывал так:
«Я знал его по Берлину как работника отдела “Н” (нелегальная разведка. – А. Б.). А я тогда был заместителем начальника 1-го отдела – политическая разведка.
Деловых, рабочих контактов – как и вообще постоянных контактов – у нас никаких с отделом нелегальной разведки не было. Мы сидели довольно разобщённо. Потому как его встретил коллектив, как он проявил себя в первые дни в коллективе – ничего этого я сказать не могу.
Но вот моё впечатление: ходит лысый, серьёзный человек, немногословный, не любящий какие-то пустые разговоры, пустую болтовню – даже, может быть, сторонящийся незнакомых, неизвестных ему лиц. Держался замкнуто, не стараясь идти на какие-то широкие контакты… При этом, очевидно, цену он себе знал. Могу также сказать – но это уже по впоследствии полученной мною информации, – что он знал своё дело и его делал. Только и всего!
Позже, уже здесь находясь, в Москве, я услышал, что он играл роль родственника Абеля, принимал участие в обмене этого легендарного разведчика. В Берлине всё это нам было не-до-ступ-но! Мы об этом ничего не знали – я имею в виду сотрудников других подразделений, не отдела нелегальной разведки».
Ну что ж, вот и пришло время рассказать про «кузена Дривса» и «дело полковника Абеля».
Глава 4. Кузен Рудольфа Абеля
Нет смысла объяснять, что в мирное время подвиг чаще всего является следствием чьей-то ошибки или разгильдяйства. Герою, подчас ценой своей жизни, приходится исправлять чью-то небрежность, оплошность или, того хуже, сознательные действия, совершённые в уверенности, что «и так сойдёт».
В истории провала Вильяма Фишера, самого знаменитого до недавнего времени советского разведчика-нелегала (впрочем, других мы в общем-то и не знали), также не обошлось без ошибок – в том числе со стороны Центра.
Нет, начиналось всё замечательно. В конце 1948 года в Канаду приехал американец Эндрю Кайотис, а в мае следующего года он же, только уже как Эмиль Роберт Гольдфус, поселился в Нью-Йорке и затем, теперь как «Марк» – оперативный псевдоним разведчика, – возглавил там деятельность нелегальной резидентуры. В конце того же 1949 года опытнейший сотрудник разведки полковник Фишер был награждён орденом Красной Звезды, который он лично получит только во второй половине 1955 года, когда приедет в отпуск в Москву…
А 21 июня 1957 года Вильям Генрихович был арестован в нью-йоркской гостинице «Латам».
В очерках «История Российской внешней разведки» написано так:
«Провал, а затем арест разведчика произошёл в результате предательства помощника Фишера Хэйханена, который на почве пьянства оказался не в состоянии вести разведывательную работу и получил (под благовидным предлогом) указание возвращаться в Москву. Надеясь, что на предательстве он заработает большие деньги и обеспечит себе вольготную жизнь, Хэйханен явился к властям США и рассказал то, что знал о своём руководителе. Он сообщил, что его начальник имеет звание полковника, дал описание его внешности, характер прикрытия и примерный район его проживания. Другого он не знал»36.
Неудивительно. В разведке каждый знает ровно столько, сколько ему необходимо и положено. Ведь многие знания – это не только многие печали, как сказано в Библии, но и лишняя возможность для утечки информации.
В итоге опытнейшие оперативники ФБР смогли определить квартиру, где проживал пока что безымянный для них полковник советской разведки, установили круглосуточное наблюдение за домом и конкретно за окнами квартиры, однако Фишер, который готовился к эвакуации и «консервировал» свои дела, дважды сумел пройти к себе домой незамеченным. В первый раз он вынес радиостанцию и содержимое одного тайника, во второй – опустошил другой тайник, но при этом уронил на пол маленький контейнер, в котором хранились личные письма, очень ему дорогие. А уже начиналась ночь и в комнате было темно, шторы плотно закрывали окна, так что разведчик совсем ненадолго включил свет и вскоре обнаружил контейнер под столом. Зато для фэбээровцев всё сложилось прямо как в популярной советской песне чуть более позднего времени: «На милом этаже квадратики огня…» – только если в песне они горели «совсем не для меня», то в данном случае этот свет послужил сигналом, что в квартире наконец кто-то появился.
Так что человека, вскоре вышедшего на улицу из соответствующей парадной, «подхватила» «наружка» – сотрудник службы наружного наблюдения – и проводила до самой гостиницы, где он был «установлен». Причём фэбээровец действовал весьма остроумно: он не пытался казаться незаметным, наоборот, он тащил с собой чемодан, и это сбило с толку опытнейшего разведчика.
Утром 21 июня Эмиль Гольдфус был арестован в своём номере и после того, как его назвали полковником, сразу понял, что именно произошло. В принципе, всё именно к этому и шло… По этой причине он «признался», что на самом деле его зовут Рудольфом Абелем – но далее продолжал держаться своей «легенды».
Рудольф Иванович Абель – это был его друг, также сотрудник разведки, уже покойный. Фишер просчитал, что в Москве всё поймут, – и не ошибся.
15 ноября 1957 года в федеральном суде нью-йоркского района Бруклин был оглашён приговор: 54-летний «полковник Абель» был осуждён на 30 лет тюрьмы. Реально получалось, что пожизненно.
А теперь возвратимся к началу нашей главы – к рассуждению об ошибках и разгильдяйстве.
Известно, что алкоголизм в отличие от гриппа и тому подобных болезней одномоментно подцепить невозможно, он зарабатывается годами упорных тренировок. И разве в Центре никто не знал, что Хэйханен – алкоголик? И Абель, который с ним работал с 1953 года, ничего не замечал и не сообщал в Москву ни о каких «тревожных симптомах»? Между тем у «Вика» – оперативный псевдоним связного – были проблемы и в семейной жизни, да такие, что из-за его «домашних разборок» соседям пару раз приходилось вызывать полицию. Американскую, разумеется. В Советском Союзе такого «аморального типа» давно бы выгнали из любой уважаемой «конторы». А тут достаточно долго готовились «аккуратно отозвать» его, но опоздали…
Может быть, и сам «Марк» не проявил должной настойчивости: не так просто было сделать это на расстоянии в семь с половиной тысяч километров, разделяющем Москву и Нью-Йорк, но вот привести ненадёжного (понятно же было, что это так!) связника почти к самому своему дому, сказать, чтобы тот подождал, а затем через пять минут возвратиться с плёнкой или чем-то ещё – это, наверное, оказалось самой серьёзной ошибкой, погубившей разведчика. Отсюда ведь и переданная в ФБР информация о «примерном районе его проживания».
Ладно, речь сейчас не о том, кто виноват и насколько. Главное, что Фишера нужно было спасать.
Но это понятно сейчас, а вот в те далёкие времена всё было несколько по-иному. Вот что рассказывал нам генерал армии Владимир Александрович Крючков[19], возглавлявший советскую разведку почти полтора десятилетия:
«Было время, когда мы вообще от наших нелегалов отказывались. Им запрещали переходить на советскую основу – мол, вы сами по себе. Мы с Андроповым долго обсуждали эту проблему и пришли к выводу, что разведчик должен чувствовать Родину, которая в трудный момент его защитит. Поэтому впоследствии, если наш разведчик попадался, он переходил на советскую основу: я – советский гражданин. Всё! Это было, я считаю, небольшой революцией. Мы официально вступались за своего человека, поднимали вопрос, добивались его освобождения, обменивали его на другого, платили деньги… Более того, мы сразу пускали в ход контрмеры. Я не помню ни одного случая, чтобы нам не удавалось освободить нелегала. Когда мы пошли по этой колее, это вдохнуло в разведчиков уверенность…»37
Но то, о чём мы сейчас рассказали, было, так сказать, «до революции», а потому не только полковник Фишер не подтвердил своей принадлежности к советской разведке – у него не было такого варианта «отступной легенды» на случай провала, в соответствии с которой можно было в чём-то как бы признаться и покаяться, но и родина не попросила настоятельно американцев вернуть одного из своих сыновей. Но всё-таки времена менялись, а потому, пожалуй впервые в истории, руководство КГБ и само руководство Советского Союза задумались о том, чтобы спасти разведчика-нелегала официальным путём. Хотя и по известному принципу: «чёрных-белых не берите, “да” и “нет” не говорите». То есть «действуя втёмную», что называется – «под чужим флагом». Флаг на сей раз оказался чёрно-красно-жёлтым, с молотком и циркулем – флаг ГДР.
Но всё происходило совсем не так быстро, как хотелось бы.
Джеймс Донован[20], адвокат Абеля, в своей книге «Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля», выполненной в форме дневника, писал 23 августа того же 1957 года:
«Пока что позицию посольства (Советского посольства в США, разумеется. – А. Б.) можно было выразить фразой: “Нас это дело не интересует”»38.
На той же странице книги, несколько ниже, автор приводит свои слова, сказанные Абелю:
«По-моему, Рудольф, ваша страна уже списала вас со счетов как разведчика, и вы должны полагаться только на себя»39.
Это было личное мнение Донована – ну и, так скажем, его стороны.
Полковник Борис Яковлевич Наливайко[21], человек, оставивший о себе добрую память в разведывательном сообществе, впоследствии писал:
«Поиском путей вызволения товарища по работе, оказавшегося в американской тюрьме, внешняя разведка занялась буквально с первых дней после окончания суда и вынесения ему приговора. После всесторонней оценки положения дел стало очевидным, что единственным путём, позволяющим рассчитывать на успех, мог стать только обмен. А это означало, что необходимо вступить в контакт с противником – американской стороной, заручиться её принципиальным согласием на подобное решение вопроса, найти удовлетворяющий другую сторону эквивалент обмена и, наконец, договориться о процедуре, месте и времени проведения операции.
Дело осложнялось тем, что из-за легенды, которой придерживалась наша сторона на всём протяжении следствия и собственно процесса, какие-то действия непосредственно от имени Советского Союза полностью исключались. Нужна была страна-посредник. Таким посредником стала ГДР. Немецкие коллеги отнеслись к нашей просьбе с полным пониманием, пообещав всяческое содействие со своей стороны»40.
А потому дело вскоре пошло так, словно бы кто-то как-то – некие родственники – по своей сугубо личной инициативе решил заняться спасением этого загадочного человека. Почему загадочного? Да потому, что американцы так ничего реального про него и не узнали.
«Важное значение имело поведение на суде самого разведчика. Им был избран оптимальный вариант действий. В соответствии с американским законодательством он отказался от дачи показаний, уполномочил суд выделить ему защитника и весь процесс обратил в диалог между судом и защитой. Это лишило обвинение возможности требовать от разведчика показаний, объяснений, доказательств и разыгрывать эффектные сцены политического шоу»41.
Однако не будем увлекаться историей Рудольфа Абеля, наша книга совсем не о нём, а потому выбираем лишь те страницы, которые непосредственно связаны с Юрием Дроздовым. И первую из них найдём в его книге «Вымысел исключён»:
«…Двоюродным братом Р. И. Абеля – Ю. Дривсом, мелким служащим, проживающим в ГДР, я стал при следующих обстоятельствах. Весной 1958 г. Н. М. Горшков[22], руководитель отдела, где я работал, положил передо мной журнал “Дер Шпигель” со статьёй “Дело Эмиля Гольдфуса”. Он предложил мне прочитать статью и подумать. На нашем языке это означало дать конкретные предложения по существу вопроса.
– Надо освобождать, – сказал я.
– Вот и займись! – был ответ.
Таким образом было доведено до меня решение руководства разведки об участии в мероприятиях по освобождению захваченного в США советского разведчика-нелегала “Марка” (Р. И. Абеля)»42.
Честно говоря, воспоминания больших начальников о своей молодости следует читать с некоторой осторожностью. Не потому, что они непременно должны что-то забыть или перепутать, но потому – никому не в обиду! – что они давно уже мыслят совершенно иными категориями, нежели мыслили когда-то. К примеру, вот этот диалог: «Надо освобождать». – «Вот и займись!» – воспринимается так, словно бы именно Дроздову поручили начинать разработку и выполнение этой операции.
Такое впечатление неудивительно, ведь сколько раз потом начальник Управления «С» генерал-майор Дроздов получал подобные указания от Юрия Владимировича Андропова или Владимира Александровича Крючкова! И разрабатывал, и руководил… Но тогда, в 1958-м, всё было несколько по-иному. К тому же припомните наш разговор с Крючковым. Никогда ранее ничего подобного не было, но тут получается, что словно бы это сам Дроздов решил: мол, надо… И всё завертелось!
…Наши друзья с телеканала «Россия» передали нам уникальную расшифровку интервью с Юрием Ивановичем, и к этому тексту мы не раз ещё обратимся в нашем повествовании. Когда именно вышла в эфир эта беседа, коллеги нам сказать не смогли – давно это было, а потому для уточнения источника мы будем делать сноску: «ТВ “Россия”». Так вот, в этом интервью всё представлено более подробно и, скажем так, уже на несколько ином уровне. Юрий Иванович вспоминал:
«Это дело было в Берлине, когда уже шла операция, разработанная центром по освобождению Абеля, и меня вызвали к начальнику отдела – простого оперуполномоченного.
Он мне, значит, через стол так бросил журнал “Шпигель”, говорит: “Прочитай там про этого, про Абеля”. Я говорю: “Хорошо”. Прочитал. Подымаю голову, говорит: “Ну что?” – “Ну что, – говорю, – надо освобождать, решать, каким образом это сделать”.
Он раскрыл передо мной содержание всего того, что эта операция по организации его освобождения идёт уже некоторое время, но застопорилась. Как и что? “Вот, давай свяжись с немцами, пускай они выделят помощника, и дай свои предложения”»43.
Самое интересное, что нам Юрий Иванович вообще рассказал обо всём этом по-другому. Может, просто надоедало по двадцать раз одно и то же пересказывать? Расшифровка этой записи сохранилась у нас в архиве, Дроздов говорил так:
«После провала Абеля, когда удалось наладить какую-то переписку с ним через адвокатов, то возникла необходимость создания маленькой агентурной группы. Ну, на эту агентурную группу меня почему-то вызвали и сказали: мы согласовали вопрос с Мильке[23], займись этим вопросом. Я говорю: да, но на это нужен адвокат, знающий это дело, – и появился Вольф.
Не тот Вольф, не Маркус, – а известный немецкий адвокат. Один из моих начальников привёл меня по указанию Александра Михайловича Короткова к этому Вольфу. Мы с полковником зашли к нему в кабинет, полковник говорил на немецком языке с хорошим русским акцентом и потому заставил разговаривать меня… Решили пару вопросов, потом мой начальник сказал, что нужно познакомить меня с Вольфгангом Фогелем[24]. Вольф тут же преспокойно набрал номер телефона: “Слушай, есть один человек, с которым тебе надо поговорить, обсудить один вопрос…” Договорились, что мы встречаемся в Шарлоттенбурге[25], обсуждаем этот вопрос и начинаем работу… Всё! Больше он ни слова не сказал.
Мы встретились – тот старый костюм, в котором я тогда был, у меня, по-моему, дома до сих пор висит – около почтового отделения, познакомились и начали организовывать дело по созданию серьёзной маленькой законспирированной группы, которая вышла на контакт с американцами, с американскими адвокатами, и занялась освобождением Абеля. Фогель был единственный, кто мог спокойно выезжать в Западный Берлин, работал там со своими связями. Он прошёл через все судебные процессы – мне кажется, мы его тогда замотали…»
Примерно то же самое, но с меньшими подробностями Юрий Иванович говорил в своём интервью для телеканала «Россия»:
«Ну, мы встретились с этим товарищем, с немецким, поговорили. Потом я съездил в его контору. Это знаменитый адвокат Фогель, Вольфганг Фогель такой. Очень приятный, интересный человек… Ну, и начали разрабатывать операцию»44.
И далее – в том же интервью, только несколько позже, отвечая на очередной вопрос:
«Нет, не я разработчик. Разработчиком операции была целая группа сотрудников, которая знала Абеля длительное время – в разных местах. Они многим были и лично, и по-человечески ему обязаны – просто-напросто рабочими отношениями и своими дружескими отношениями»45.
Итак, дело пошло.
«Вскоре в переписку с адвокатом [Джеймсом Донованом] вступил двоюродный брат Абеля – мелкий служащий из ГДР Юрген Дривс. Вот когда ещё раз сработала легенда, придуманная Вильямом Генриховичем Фишером в отношении его репатриации в Германию. Через свои оперативные возможности ЦРУ осуществило негласную проверку и убедилось: всё верно, Юрген Дривс действительно проживает в Германской Демократической Республике и является родственником Абеля. И лишь совсем недавно выяснилось, что никакого Дривса не было и в помине. Просто его роль великолепно сыграл будущий руководитель нелегальной разведки КГБ СССР генерал Юрий Дроздов»46.
Не всем, очевидно, понятно, зачем Юрий Иванович выступал «под чужим флагом». Сам он объяснял это так:
«Кому я нужен был бы русский? Тогда это было бы подтверждение тех данных, которые нужны американцам, если бы я был как русский, а я выступал как немец. Так что всё было нормально».
Американцы представляются тупыми дураками только в выступлениях наших юмористов. (Известно, что литературный герой не может быть умнее своего автора.) Так что неудивительно, что американские спецслужбы решили проверить личность новоявленного «кузена». Но ведь и наши были не дураки, они такую возможность предполагали, а потому информация о прибытии «проверяльщика» поступила сразу. Разумеется, не без помощи восточногерманских коллег, на территории которых всё это происходило, – советская разведка на территории стран социалистического лагеря не работала.
Юрий Иванович нам рассказывал:
«Один раз я приехал в Дрезден, зашёл к нашему офицеру связи, он говорит: “Слушай, надо зайти к немцам – пойдём, я познакомлю тебя…” Ну, мы пришли к нашим тамошним коллегам, они говорят: “Мы странный документ получили. Задержали одного человека, который занимался установкой Юргена Дривса – кузена Абеля. Ищут они этого человека…”
Так я узнал, что ищут меня. А я перед этим там был, поправил табличку с “моим” именем возле дверей, с портье поговорил, с женщиной, которая меня прикрывала, с “почтовым ящиком”. Посмотрел на донесение, которое было у того “установщика” отобрано во время задержания – о том, кого он должен был найти, кого увидеть, установить…Смешно всё это было, как детская игра!»
Трудность состояла в том, что просто так объявиться – «здрасьте, я двоюродный братец ваш» – и потом исчезнуть, оставив почтовый адрес «Берлин, Главпочтамт, до востребования» – было нельзя. «Кузена» следовало «залегендировать» самым тщательным образом и по всем направлениям. Это уже потом, после той самой «революции», о которой рассказывал нам Владимир Александрович, стало возможно обращаться по официальным дипломатическим каналам (впрочем, думается, и теперь не всегда), а тогда следовало делать всё тщательно и осторожно, чтобы ничьи «уши» не вылезали.
В интервью для телевидения Юрий Иванович объяснял:
«Я там снял квартирку маленькую. Начали мы оттуда посылать письма для того, чтобы связаться с американскими адвокатами, – а их (очевидно, ФБР. – А. Б.) заинтересовала такая дерзость. Вот они туда прислали, значит, человека… А там ему подтвердили, что я действительно проживаю в этом немецком доме»47.
Но больше к той «своей» квартире Дроздов не приезжал, с хозяйкой её не встречался и вообще старался, как он выразился, «обходить это место большими кругами». «Светиться», расшифровываться перед противником для него не было никакого смысла, ему ещё нужно было работать и работать в будущем, не превращаясь, что называется, в «установленного сотрудника разведки» – мало ли чего ещё американцы могли придумать для выяснения подлинной личности этого самого «кузена». При этом письма из США, которые приходили на тот адрес, всегда передавали куда следует.
Нет, «игра» была серьёзная!
А вот рассказ Юрия Ивановича из другого источника:
«Чтобы достоверно сыграть роль родственника, мне пришлось заочно хорошо изучить Рудольфа Ивановича. В своих письмах, которые направлялись на его имя в Америку, я, как мог, пытался подбодрить его и сообщал, что родственники предпринимают определённые шаги к его освобождению. Конечно, американцы читали эти письма, но ничего подозрительного в них не находили. А нам нужно было морально поддержать Абеля и, что называется между строк, информировать его о состоянии дел по обмену. Уверен, он правильно интерпретировал все мои письма…
Около года тянулась эта “семейная” переписка»48.
Кстати, на самом деле «подложных» Дривсов было два, да к ним ещё и один подлинный в придачу! Об этом мы узнали из интервью Юрия Ивановича, данного им в 1996 году корреспонденту журнала «Профиль». Дроздов рассказывал:
«“Настоящий” Юрген Дривс был преуспевающим адвокатом, владеющим дорогим особняком в Западном Берлине. Я был на него очень похож. Если мне случалось бывать в Западном Берлине, я пользовался документами на имя адвоката Дривса. Таким образом я придавал себе определённый вес, мне задавали меньше вопросов. А в Восточном Берлине опять становился мелким клерком. Конечно, риск был огромным. Но именно за риск я больше всего любил свою работу»49.
Наверное, всё так и было, а смысл этого «единого в двух лицах» крылся, очевидно, в том, что если в Восточной Германии с «Дривсом» вдруг нечаянно встретится некто «с той стороны», то и опознает его и назовёт как Дривса (не вдаваясь, разумеется, в подробности, кто он – мелкий клерк или преуспевающий адвокат), а не как Шмидта или, допустим, какого-нибудь фон Штауффенберга…
При этом, правда, нас несколько смутило длинное название того самого журнального интервью: «Юрий Дроздов, он же барон Хоэнштайн, он же нацист Дривс, он же кузен Рудольфа Абеля». Который же из Дривсов оказался нацистом, если Юрий Иванович ни одного, ни второго («кузен Абеля» в расчёт не идёт) таковым в интервью не обозначил? Ну да ладно, не о том сейчас речь!
Всё изложенное выше было лишь одним из направлений работы по освобождению советского разведчика. По другому направлению действовало по просьбе советского правительства руководство ГДР, проводившее официальные переговоры. По третьему – адвокат Джеймс Донован, проникшийся искренней симпатией к своему незаурядному подзащитному. Предлагались различные варианты обмена, явно неравноценного по количеству «голов», отдаваемых нашей стороной, чтобы вернуть одного своего разведчика, вот только американская сторона отнюдь не желала выпускать из своих рук советского «супершпиона», понимая, что обмен всё равно будет неравноценным и «большевики» в любом случае останутся в выигрыше.
Но, как мы уже сказали, это всё не наша история, так что углубляться в неё не будем.
Точно так же не станем подробно вдаваться в историю лётчика Пауэрса и ограничимся лишь краткой официальной информацией по этому делу:
«1 мая 1960 года в районе Свердловска был сбит американский разведывательный самолёт У-2, который пилотировал Френсис Пауэрс, тридцатилетний американский лётчик. Самолёт принадлежал ЦРУ и был буквально напичкан разнообразной техникой. Задача лётчика – сфотографировать ракетные базы под Свердловском»50.
Произошло то, чего американцы никак не ожидали: зенитная ракета комплекса С-75 «Двина» достала самолёт-разведчик на высоте более 21 тысячи метров. Пилоту следовало бы воспользоваться катапультой, но (есть такая версия – «ужастики» про идеологических противников у нас были в почёте) Пауэрс знал от каких-то доброжелателей, что в этом случае он не вылетит из самолёта, но взорвётся вместе с подбитой машиной. Поэтому он просто выбросился с парашютом, что было сложнее, но безопаснее.
Пауэрс отнюдь не хотел умирать, так что иголка с ядом, лежавшая в его кармане «на всякий случай», была в неповреждённом виде передана военным контрразведчикам, в чьих руках американец оказался вскоре после приземления.
Хотя первыми его встретили местные жители, а так как уже началась «космическая эра», появились первые спутники, и народ (смутно или осознанно) ожидал скорого полёта человека в космос, то Пауэрса они поначалу приняли за космонавта и даже, по русской традиции, хотели «угостить», однако не успели – приехали уже проинформированные товарищи из КГБ. Задержанного срочно отправили самолётом в Москву.
19 августа 1960 года лётчик-шпион был приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к десяти годам лишения свободы: три года тюрьмы, затем – колония…
И вот тут заинтересованной стороне стало понятно, что появился реальный вариант обмена. Не потому, что Пауэрса можно было сравнить по значимости с Абелем, но вряд ли ЦРУ хотело оставлять своего человека в советской тюрьме.
К тому же, если о судьбе Абеля хлопотали «родственники из ГДР» («кузен Дривс» – в первую очередь), то облегчить участь Пауэрса стремились его действительные родственники из США, кровно заинтересованные. Они также сразу связали эти два имени.
Поэтому Оливер Пауэрс, отец пилота, написал письмо не только советскому лидеру Никите Хрущёву, но и… узнику федеральной исправительной тюрьмы в Атланте Рудольфу Абелю – можно полагать, что не совсем по личной инициативе. Он писал:
«Вы, конечно, поймёте моё беспокойство как отца о судьбе моего сына и моё страстное желание, чтобы моего сына освободили и вернули домой. Я имею намерение просить Государственный департамент и президента Соединённых Штатов об обмене с целью освобождения моего сына. Я имею в виду, что буду настаивать и сделаю всё возможное, чтобы добиться от моего правительства вашего освобождения и возвращения на родину, если власти вашей страны освободят моего сына и разрешат ему вернуться ко мне. Если вы согласны действовать в этом направлении, я был бы вам обязан, если вы сообщите мне об этом и поставите в известность власти вашей страны…»51
Он, узник американской тюрьмы, – да был не согласен! Вот только понятно, что к властям своей страны Абель никак обратиться не мог. Но за него это делали другие…
И вот что ещё говорил нам Дроздов:
«Хотя, возможно, ничего бы не получилось, если бы один из руководителей НАТО – не помню его фамилию – не написал письмо к президенту США. Он вспомнил выступление Донована на одном из заседаний – что у нас находится не только Пауэрс, но есть и другие, и надо решать их судьбу, используя этот имеющийся прецедент. Мол, хватит валять дурака! И Джон Кеннеди понял…»
Опять-таки не будем, по вполне понятной причине, вдаваться в подробности и скажем лишь о том, что в конце концов переговоры увенчались успехом.
2 февраля 1962 года адвокат Донован прибыл в Восточный Берлин. На следующий день он посетил Советское посольство. Вот как описывает этот визит уже известный нам Борис Яковлевич Наливайко, назвавший себя в этом же тексте «непосредственным участником разработки и практической реализации всех последующих мероприятий по этому делу» – оно действительно так:
«На состоявшейся в здании посольства СССР на Унтер-ден-Линден встрече, куда Донован прибыл в точно указанное им в письме время, кроме упомянутого выше официального представителя посольства присутствовали также прибывшие накануне из Москвы жена Абеля Елена Степановна, дочь Эвелина и выступавший в роли “кузена” оперативный работник, в производстве которого находилось дело Абеля. Поскольку “кузен” свободно владел как немецким, так и английским языками, нужды в переводчике не было»52.
Далее автор пишет о том, что американская сторона – устами Донована – предложила менять Абеля не только на одного лишь Пауэрса, но ещё и на двух американских студентов, арестованных и сидевших за шпионаж: Фредерика Прайора – в Восточном Берлине и Марвина Макинена – в Киеве…
Но их, скажем, заглядывая вперёд, передавали потом не вместе с Пауэрсом, а на пограничном контрольно-пропускном пункте «Чарли», что ныне сохраняется в качестве исторического памятника на Фридрихштрассе в Берлине. Но эти люди нас абсолютно не интересуют.
Думается, не имеет смысла уточнять, кто был вышеупомянутый «кузен».
А вот таким увидел Дроздова адвокат Донован (опускаем характеристики, данные им всем прочим участникам разговора):
«“Кузен Дривс” не проронил ни слова. Это был худой, суровый на вид человек, лет пятидесяти пяти. Он всё время сжимал и разжимал свои могучие кулачищи, и я мысленно отнёс его к типу “Отто-вешателя”[26]. Он, вероятно, был из восточногерманской полиции»53.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?