Текст книги "Комбатант"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kombatant-235195.jpg)
Автор книги: Александр Бушков
Жанр: Исторические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава вторая
По улицам гуляла…
НА ПРОТЯЖЕНИИ примерно четырех длинных кварталов Бестужев следовал за полковником на значительном отдалении, трижды переходил на другую сторону улицы – пока, наконец, не убедился твердо, что слежки за Васильевым нет. Тогда он стал подтягиваться к старшему по званию коллеге, оказался в конце концов почти рядом. Полковник же все это время шагал неторопливо и спокойно, Бестужев ни разу не заметил с его стороны попыток провериться. На его взгляд, это уже попахивало излишней беспечностью – не исключено, что господин полковник, в силу своего положения надежно прикрытый дипломатическим статусом, за несколько лет пребывания в Вене, называя вещи своими именами, заплыл жирком. Что ж, ему выпало исключительно руководить, действуют всегда другие.
Этот человек, значительно старше пятидесяти, грузноватый, с редкими ниточками седины в густых усах, более всего напоминал скучного, ординарного парижского рантье – хотя внешность в данном случае и обманчива, но Бестужев начал подозревать, что полковник, как это частенько с людьми случается, со временем сросся со своей личиной настолько, что она незаметно стала частью характера. Хоть бы раз сделал попытку определить, нет ли за ним наблюдения…
К дверям кафе «Августин» они подошли почти одновременно. Бестужев чуть приотстал, притворившись, будто подводит отставшие часы, дождался, когда дверь за полковником захлопнется, выждал еще немного – нет, никто не вошел следом – и тогда только зашел в кафе.
Теперь можно было и не заботиться о конспирации. Хорошо еще что столик полковник выбрал правильно – у стены, в углу, так что число возможных соседей оказалось уменьшено вдвое, а полковник со своего места мог прекрасно видеть входную дверь и улицу.
Неторопливо подойдя, Бестужев поклонился и, не дожидаясь приглашения, присел за стол, кивнул подлетевшему кельнеру:
– Мне то же самое, что этому господину…
На мгновение глаза полковника стали столь цепкими, пронзительными и колючими, что всякое сходство с мирным рантье моментально улетучилось. И тут же вновь приобрели самое безобидное, скучающее даже выражение.
– Ах, вот это кто… – сказал полковник негромко. – Ну что же, грамотно, Алексей Воинович, грамотно. В первый миг я вас и не узнал даже. Вылитый немецкий бухгалтер, правильный и скучный, как расписание пригородных поездов… Давненько не виделись, а? С Лёвенбурга.
Кельнер расторопно принес кофейные чашечки, два стакана холодной воды, поклонился и улетучился. Бестужев до сих пор никак не мог свыкнуться со здешними обычаями: заказав одну-единственную чашечку «меланжа», «мервейсса» или «капуцинера», можно невозбранно засидеться за ней несколько часов, никто и не подумает тебя торопить. Отечественные половые давно бы уже начали кашлять многозначительно над ухом столь невыгодного клиента, а то и откровенно приставать, не угодно ли чего еще. Европа…
Прикоснувшись губами к краю чашечки – чисто символически, с исконно венской сноровкой – полковник деловито поинтересовался:
– На пятки вы мне сели на углу Шоттен-Ринг и Гонзага, не так ли? Улицу пересекали трижды… за омнибусом, надо сказать, держались с большой сноровкой, и монахинь между нами оставили опять-таки мастерски. А вот на углу Эсслингштрассе на короткое время дернулись в нерешительности, не зная, приблизиться ко мне или, наоборот, на другую сторону перейти. Я верно обрисовал?
Бестужев уставился на него в нешуточном изумлении: поклясться мог, что полковник шагал словно бы погруженный в раздумья, не замечая окружающего, не говоря уж о том, чтобы выявлять за собой наблюдение…
– Ну, что вы хотите, голубчик? – Васильев чуть усмехнулся в усы. – Старшее поколение, знаете ли, ремеслу училось в суровые времена, кое в чем они покруче нынешнего были… Это, знаете ли, въедается…
– Я хотел проверить, не следят ли за вами… – чуть смущенно сказал Бестужев.
– Ну разумеется. Кто ж вам пеняет? Вы, конечно, возбуждены той интригой, о которой вам, чует мое сердце, поведал Тарловски? Это серьезно, согласен, но на моей памяти хватало интриг и посерьезнее. Я – лицо некоторым образом официальное, за мной следить как бы даже и не вполне прилично… С вами-то как? На запасной паспорт перешли?
– Да, конечно.
– Значит, некоторый запас времени у вас есть, пока не начали плотно работать, они вас не засекут… Ну а ежели что – будем вытаскивать. Я, конечно, чуточку удручен тем, что вы все дела здесь вели как бы в обход меня…
– Тысячу раз простите, Василий Агеевич, – сказал Бестужев без особых угрызений совести. – Но правила игры, которым я был принужден следовать…
– Да полно, я вас не упрекаю ни в чем. Прекрасно понимаю ваше пикантное положение, – Васильев скорбно покивал головой. – Кто-то в Петербурге, несомненно, решил набрать лишних козырей, то бишь порадеть родному ведомству. Красиво чрезвычайно это должно было выглядеть впоследствии на бумаге: второй отдел Генерального штаба с величайшим рвением, в кратчайшие сроки выполнил поручение монарха… Я с уважением отношусь к нашей славной армии, большинство из нас, вот взять нас с вами, из нее же и произошли… Однако, если бы с самого начала спросили моего мнения, я бы категорически отсоветовал использовать военных разведчиков. У них свои специфические опыт и практика, а у Охранного – свои. Вот и сейчас большую часть дела вы на своих плечах вынесли, господа военные где-то на заднем плане присутствовали, словно хор в опере… Замечательно, что вы приняли решение остаться. В очередной раз утрем нос армии, мягонько этак, вовсе не демонстративно…
Бестужев сказал не без уныния:
– Но ведь именно я и прошибся крепко…
– Ну так ведь и они тоже, – сказал полковник. – Что же они-то ваши планы не поправили – цельный Генерального штаба генерал-майор и его испытанные сподвижники? Тут уж все виноваты… но исправлять положение придется исключительно Охранному, то бишь нам с вами, и сей факт должен быть освещен достаточным образом. Мотайте на ус эту премудрость, Алексей Воинович, вы ведь наверняка по служебной лестнице подниматься будете, карьеру делать… должны уже понимать: кроме борьбы с врагами престола, существует еще и такая немаловажная сторона дела, как принятая в хорошем смысле кастовость, сиречь интересы своего, родимого ведомства. Этот ашпект тоже учитывать нужно постоянно.
– Я знаю, – кивнул Бестужев.
Он слышал подобное не впервые – но вот как-то душа не лежала становиться еще и горячим ведомственным патриотом: не его стихия, совершенно… Скорее уж – стихия тех, кто настроен на кабинетную карьеру. Если выдержать золотую середину меж самоуничижением и хвастовством, он знал, что стал неплохим сыщиком. И предпочитал в этом положении оставаться как можно дольше – любые внутренние интриги и хитросплетения порой вызывали у него прямо-таки физическое омерзение. «Это в тебе очень уж ярко проявляется армеут, мон шер, – сказал как-то покойный Лемке во время задушевной беседы, по русскому обычаю сопровождавшейся графинчиком. – Совершенно ты не канцелярский интриган по основе характера…»
– Прогресс, простите за выражение… – протянул Васильев, морщась. – Никак не могу ко всему этому привыкнуть. Когда я только начинал служить, о телефоне никто и не слыхивал, автомобилей не было, а о полетах в воздухе на аппаратах тяжелее оного один Жюль Верн грезил. Теперь же, изволите видеть… Пересылка по проводам не только телеграмм, но и изображений… Вы ведь своими глазами видели… И как?
– С чисто технической стороны – впечатление потрясающее, – признался Бестужев.
– А вот с моральной, ежели можно так выразиться… – полковник невольно огляделся. – Это же надо подумать – нацель сейчас на нас с вами стекляшку объектива, и где-то за три квартала нас видно, как на ладони… Жуткая штука грядет в широкое употребление…
– Согласен, – сказал Бестужев.
Полковник понизил голос:
– Алексей Воинович, это, конечно, супротив наших прямых обязанностей и поручений, однако… Считайте меня монстром, но вот лично я, будь моя воля, создал бы департамент, который этих проклятых изобретателей без колебания аннулировал бы. Изобрел ты нечто, способное людям принести нешуточные хлопоты, – встретили тебя вечерком в парадном неизвестные мазурики и по голове двинули тяжеленьким… Чудище я консервативное, а?
– Как знать, как знать… – сказал Бестужев серьезно. – Не поможет, пожалуй, Василий Агеевич. Идеи, как говорят, в воздухе носятся. Уберешь одного, а на другом конце Европы другой то же самое придумает. Не остановить…
– Ну хоть придержать бы, – сказал полковник. – А то сыплются эти новинки, как зерно из худого мешка, и каждую, кроме безобидного употребления, можно приспособить для таких дел, что оторопь берет… Нет, не помешало бы тайное общество наподобие североамериканского ку-клукс-клана… изволили слышать? Вот, во-от… Позвольте уж старику помечтать…
Бестужев сказал деликатно:
– Признаться, у меня нет времени на мечтания в нынешней ситуации…
– Понятно, – кивнул полковник. – Ну что же… у меня здесь, конечно, предприятие, уступающее по размаху берлинскому нашему филиалу, не говоря уж о парижском размахе, однако ж, щи не лаптем хлебаем. Накопали быстренько кое-что. Алексей Воинович, просветите неразумного старика: зачем вам понадобилась эта экстравагантная американская девица? Режьте мне голову тупым турецким ятаганом, никак она не похожа на сыщика из державной конторы.
– Да я и сам так думаю, – сказал Бестужев. – И тем не менее… Я хочу изучить все аспекты этого дела и всех возможных соперников. На всякий случай, предосторожности ради. Чтобы понимать, чего иные наши конкуренты жаждут. Вот вам пример наглядный: Гравашоль. Из-за того, что мы совершенно не предвидели вступления в игру революционеров, политиков, произошли известные печальные события с человеческими жертвами. Мне нужно понимать ситуацию до конца.
– Ну что ж, резонно… – чуть подумав, кивнул полковник. – Есть в этом своя правда. Ну что ж… Вы осведомлены о сложностях работы в Северо-Американских Соединенных Штатах?
– Не особенно и хорошо.
– Отвратительная страна, – с чувством сказал полковник. – С точки зрения нашей работы. Хорошо еще, что это заокеанское захолустье для нас не очень и интересно: господа ниспровергатели престолов там обитают в ничтожно малых количествах, предпочитают в Европе отираться. И слава богу, не знают, что бы мы сделали, поручи нам начальство развернуть там широкую деятельность. Ротмистр Заманский там провел три месяца, изложил их дурацкие нравы подробно в обстоятельной записке. Вы потом почитайте в Петербурге, право, поможет… Короче говоря, в этой вывихнутой стране паспортной системы, собственно, и не существует, что в российском понятии, что в европейском. Народонаселение шебутится по стране практически без удостоверяющих личность документов. Назвался как угодно – и проверить при нужде трудновато… Мало того, у америкашек, вы только не удивляйтесь, нет единого для всей страны департамента полиции, нет единого руководства таковою. Каждая их губерния, или, по-ихнему, стэйт – наособицу. В случае такой необходимости губернским полициям меж собой договариваться приходится прямо-таки частным образом. А единого для всей страны начальства нет…
– Черт знает что, – сказал Бестужев. – Как же они вообще еще существуют?
– Да вот ухитряются как-то, леший их разберет… Дело в том, я так предполагаю, что обосновались они именно что в заокеанском захолустье. Сильных соседей, способных причинить хлопоты, нет – иначе давно сообразили бы, что без единого департамента полиции прожить трудно. Оттого и работать там трудновато – сами понимаете, при таких-то вольностях…
– Значит, не удалось ничего…
– Да что вы, батенька! – хитро усмехнулся полковник. – Не такие уж мы тетехи… Хотя, признаюсь вам честно, кое-какие сведения собрать удалось по чистой случайности… или благоприятному стечению обстоятельств. Повезло нам, что ваша девица изволит обитать в Новом Йорке, где у нас кое-какие скромные возможности все же имеются. Окажись иначе, просто-таки нереально было бы ее искать по всей стране… А так – кое-чем похвастаться могу. Достоверно установлено, что эта ваша Луиза Хейворт имечком пользуется настоящим, невыдуманным. Что интересно, она не кто иная, как родная племянница некоего Джонатана Джэка Хейворта, миллионщика из Нового Йорка. Персона заметная, как мне сообщили. На бирже ворочает в большом масштабе, несколько заводов имеет, пробовал заниматься синематографом, но что-то там не сложилось, и отступил с большими убытками… Серьезного размаха субъект. Означенная Луиза у него совершенно официально трудится одним из секретарей. Такая вот ниточка. И как, помогла она вам?
– Не особенно, – задумчиво произнес Бестужев. – Пока что ничего непонятно. Может, он хочет приобрести патент и аппараты единолично производить? Первое объяснение, какое подворачивается касаемо финансового воротилы и заводчика…
– Быть может, быть может, – сказал полковник. – Я свое дело сделал, а остальное вам самому выяснять…
– А что насчет другой девицы?
– Ну, здесь все было гораздо проще, – усмехнулся Васильев. – Франция – это вам не САСШ, слава богу, позиции и возможности у нас там сильнейшие… да и не у нас одних. Забавно получается, право, Алексей Воинович: в старых консервативных монархиях наподобие Германской империи или Австро-Венгрии мы с превеликой оглядкой работаем, в скромных масштабах, всецело, между нами говоря, от хозяев зависим, от их доброй воли. А вот в республиканской Франции с ее либертэ, эгалите и прочими фратернитами ведомство наше чувствует себя вольготнейше… В свое время до того даже доходило, что президент французский охрану своей драгоценной персоны не своим сыщикам поручал, а агентам господина Рачковского, заведовавшего тогда заграничной агентурою в Париже… Забавно-с… Короче говоря, запросили мы Париж, и Гартунг в кратчайшие сроки неплохой матерьяльчик представил. Держите.
Он протянул Бестужеву не особенно толстый, незаклеенный конверт. Там оказалось два сложенных вчетверо листа веленевой бумаги, густо исписанной разборчивым почерком опытного канцеляриста. Бестужев прямо-таки в лихорадочном темпе пробежал глазами убористые строчки, почувствовал, как поневоле улыбается:
– Да это же просто прекрасно!
– Гартунг, между нами говоря, тот еще прохвост, но работать умеет… Ваши фигуранты, как видите, еще здесь.
– В таком случае – поработаем… – сказал Бестужев, щурясь весьма недобро. – Василий Агеевич, а парочкой агентов не сможете ли помочь? Для подкрепления тылов. Не тот это народец, чтобы одинокого рыцаря разыгрывать.
– Помогу, разумеется, – кивнул полковник. – Кое-какими силами располагаем. Да и дело ваше с самого верха управляется. Знали б вы, сколько шифродепеш на меня, болезного, обрушилось за двое последних суток, каково общее направление указаний… Право же, при нужде придется тряхнуть стариной и самому с револьвером в кармане вам сопутствовать, хе-хе… Только, я вас прошу, Алексей Воинович, постарайтесь побыстрее управиться, пока не засветились. Засветить вас могут исключительно на активных действиях…
– Я понимаю, – сказал Бестужев. – И волокитить не намерен…
…Он следовал за женщиной на некотором отдалении ровно столько, чтобы убедиться: слежки за ней нет. Едва это стало окончательно ясно, ускорил шаг, догнал под развесистым вязом, чуть прикоснулся к локтю, приподнял котелок:
– Мадемуазель, на два слова…
– Оставьте меня в покое, – резко бросила она, даже головы не повернув, не замедлив шага. Чувствовался большой опыт в противостоянии уличным ловеласам: парижанка, ага…
– Политическая полиция, – сказал Бестужев негромко, продолжая шагать с ней в ногу. – В ваших же интересах со мной поговорить, мадемуазель Дюра. Вон там, у павильона, как раз прохаживается полицейский, но я не советовал бы вам к нему обращаться, вы себе сделаете только хуже…
Вот теперь она остановилась, взглянула с некоторой тревогой, начиная, видимо, понимать, что обычным уличным приставалой тут и не пахнет.
– Откуда вы меня знаете?
– Я, кажется, представился вполне членораздельно, – сказал Бестужев. – Мадлен Дюра, родом из департамента Овернь, тридцати одного года…
– Мне двадцать пять! – воскликнула она.
Бестужев усмехнулся:
– Согласно данным, предоставленным «Сюрете Женераль», вам именно тридцать один. Галантность тут неуместна… Далее. Вы приехали в Париж одиннадцать лет назад, чтобы, я так подозреваю, по примеру как литературных героев, так и реальных людей «покорить столицу». С покорением у вас ничего не вышло, особенных успехов не достигли: работали официанткой, позировали художникам… проституции, в общем, сторонились, но некоторые эпизоды из вашей биографии, скажем, совместное проживание с неким господином на бульваре Распай и другим, на авеню Клебер, никак не отнести к романтическим… В конце концов познакомились с Жаком Руле, коему служите как ассистенткой, так и в несколько ином качестве… Это, так сказать, основные вехи вашей не особенно сложной биографии. Желаете, чтобы я их расцветил подробностями и живописными деталями?
Она стояла, не порываясь уже удалиться, смотрела на него с откровенным страхом. Неизвестно, очень ли умна, но прекрасно осознает, что влипла в нешуточные хлопоты…
Бестужев закреплял успех.
– Вон там, я вижу, скамейка, – сказал он напористо. – Давайте присядем и побеседуем.
И двинулся к скамейке первым, чтобы проверить, осознала ли она в полной мере. Ну да, так и есть – она, не прекословя, направилась следом, присела рядом с ним, попыталась улыбнуться кокетливо и беззаботно:
– Это так неожиданно, мсье…
– Капитан, – сказал Бестужев, не стремясь буквалистски переводить свой чин на французский. – Интересно, почему вам эта встреча кажется столь неожиданной? После всего, в чем вы замешаны, дорогуша…
– Я?! – ее взгляд был невероятно невинным, незамутненным. – Интересно, в чем это таком я замешана?
– Ну как же, – сказал Бестужев. – По поручению вашего любовника вы регулярно встречались с извозчиком Густавом Мейнке и получали у него сведения обо всех перемещениях некоторых лиц…
– И только-то? – она прилагала все силы, чтобы улыбаться беззаботно. – В конце концов, это никакое не преступление…
– Само по себе – безусловно, – сказал Бестужев. – Вот только следствием вашего общения с извозчиком стало убийство двух полицейских чинов. Сотрудников политической полиции, уточняю. У меня есть сильные основания подозревать, что в одном, по крайней мере, виновен наш общий знакомый месье Жак… Совершенно неважно, кто совершил второе. Это уже второстепенные детали. Главное, что вы выступили сообщницей в двойном убийстве. Виселица вам, быть может, и не грозит, но в тюрьме придется просидеть долго…
Что значит женщина, что значит француженка! У нее навернулись на глаза самые натуральные слезы, она смотрела на Бестужева взглядом умирающей лани, а голос, полное впечатление, принадлежал маленькой невинной девочке, впервые столкнувшейся с несовершенством и злобой нашего мира.
– Боже мой, месье, как вы жестоки! Нельзя быть таким жестоким…
– Бросьте паясничать, – сказал Бестужев жестко, почти грубо. – Если вы не оставите это лицедейство, я вас без всякой галантности запихну в карету и отвезу в полицей-дирекцию, где за вас примутся уже всерьез. Сказать вам, в чем вы, простите за вульгарность, крупно прошиблись? Охотно. Мы не во Франции, мадемуазель. Это там, охотно верю, ваш процесс стал бы для ваших земляков чем-то вроде театрального представления, этакой романтической драмы. Очаровательная красотка на скамье подсудимых! Прекрасную Мадлен толкнула к сообщничеству с анархистами большая любовь к одному из них! Примерно такие заголовки пестрели бы в прессе, дамы лили бы слезы над вашей горькой участью, мужчины предлагали бы руку и сердце, допускаю, что вам удалось бы растрогать присяжных и отделаться пустяками. Но мы – в Австро-Венгрии, Мадлен. Здешний народец далеко не так романтичен и пылок, как ваши сограждане. В глазах здешнего общественного мнения ассистентка заезжего французского циркача, послужившая сообщницей в убийстве двух полицейских, заслуживает не восторженных статей в газетах и всеобщего поклонения, а каторги, если не виселицы. Такие уж скучные люди – немцы… Заверяю вас: местные судьи будут на вас взирать без тени парижской экзальтированности… И срок заключения, повторяю, вам грозит весьма солидный…
– Но как же так, месье… – проговорила она уже жалобно, сломленно.
Бестужев смотрел на нее без улыбки, весьма недоброжелательно. С непроницаемым лицом осведомился:
– Как это поют в ваших кафешантанах? По улицам гуляла прелестная Мадлен и юбочку держала чуть-чуть поверх колен… А чего же вы хотели после таких подвигов?
– Но…
– Молчите, – сказал Бестужев. – Я вас намерен растоптать самым решительным образом. И не пытайтесь строить мне глазки, не поможет. Вам уже приходилось по пустякам пару раз сталкиваться с французской полицией… и, насколько я знаю, ваши ужимки их не очаровали. А сейчас вы замешаны в убийстве… Не мирных обывателей, а полицейских, что ситуацию усугубляет.
Он с самого начала выбрал агрессивный тон, общую линию поведения. Не стоило играть с ней психологические партии, ее надлежало ломать примитивно и грубо – у него не было времени, время работало против него…
Бестужев с радостью отметил, что собеседница всхлипнула уже всерьез, а не лицедействуя с целью его разжалобить.
– Но, месье… Я и подозревать не могла, что этим кончится, я от вас впервые услышала, что там было убийство…
Улыбкой Бестужева следовало бы пугать детей:
– И вы полагаете, что судьи, услышав этот лепет, проникнутся к вам сочувствием? Важно не то, о чем вы думали и чего хотели, а что из всего этого вышло…
– Я же не знала…
– Вы меня утомляете, – сказал Бестужев. – Давайте-ка лучше отправимся в комиссариат, я с превеликим облегчением передам вас другим людям и займусь текущими делами… Хотите?
– Нет! – вскрикнула она, бледнея.
– А придется, – безжалостно сказал Бестужев.
– Месье капитан… Неужели нет выхода…
– У вас есть один-единственный шанс, – сказал Бестужев, видя, что достиг цели. – Вам придется немедленно ответить на мои вопросы, со всей возможной откровенностью. Тогда я оставлю вас на свободе. Ваше счастье, что мне нужны не вы, а непосредственные убийцы… но если вы вздумаете крутить и запираться, отправитесь за решетку первой. Их еще предстоит задержать и уличить – а вот вы уже в наших руках. Заступиться за вас некому, у вас наверняка нет даже денег на приличного адвоката. А ваше правительство, ручаться можно, не придет вам на помощь, когда узнает, по каким обвинениям вас арестовали. Французская юстиция к анархистам не питает никакой любви, а уж Гравашоля давно мечтает заполучить в свои руки. Дело кончится лишь тем, что к нашим следователям добавятся еще и французские, которым тоже найдется о чем вас порасспросить… Пожалуй, заголовки во французской прессе будут другими. «Задержана циркачка – сообщница Гравашоля!», «Убийца с ангельской внешностью!» Сомневаетесь?
– Месье, что вы хотите знать? – она дрожала крупной дрожью. – Я никогда не сочувствовала анархистам, я вообще не интересуюсь политикой… Женщине нужна определенность в жизни, свой очаг… Он… Жак твердо обещал на мне жениться, мы с ним неплохо зарабатываем с этим номером…
– Вот о номере придется забыть, – сказал Бестужев холодно. – В любом случае ваш Жак обречен на тюрьму, если не на виселицу, вопрос только в том, один он пойдет на скамью подсудимых, или рядом сядете и вы…
– Я понимаю…
– Тогда утрите слезы и сопли и слушайте внимательно. Как явствует из сообщенных мне сведений, ваш Жак и Гравашоль когда-то учились вместе, знали друг друга со студенческих лет. Потом дорожки разошлись: оба покинули университет, но Гравашоль увлекся самой радикальной политикой, а Жак занялся всевозможными авантюрами, пока не пришел к нынешнему своему занятию… Вы об этом знали?
– Представления не имела! Жак скупо говорил о прошлом… Я и не подозревала, что он знаком с Гравашолем, пока тот не заявился однажды… Я его сразу узнала по газетным портретам… Месье, я ужасно перепугалась: вы правы, политика мне ни к чему, мне нужен лишь семейный очаг, нечто устоявшееся, толика житейского благополучия… Но Жак… Он меня заставил встречаться с этим кучером… он говорил, что Гравашоль – страшный человек, переступить через труп для него все равно, что перешагнуть через бревно… А если я буду умницей, мы получим немало денег, сможем наконец покончить с кочевой жизнью, купить ферму… У него и в самом деле появились деньги, что-то он от Гравашоля должен был получить… Я и подумать не могла, что все так кончится… Речь шла исключительно о том, чтобы похитить какой-то аппарат…
– Это сказал Жак?
– Конечно. С Гравашолем я вообще не общалась, я чуть от страха не умерла, когда поняла, кто он такой… Жак мне говорил, когда следует встретиться с тем кучером, я запоминала все, что он говорил, пересказывала Жаку, не более того…
– Где он был вчера ночью?
– Не знаю… Он ушел еще засветло, а вернулся под утро… Раньше он никогда так не поступал… Я подумала сначала… мужчины есть мужчины… но он взбесился, буквально взбесился, сказал, что я дура набитая, что он не по девкам бегал, а выполнял задание Гравашоля, и если я кому-нибудь проболтаюсь хоть словом, меня… меня…
Она беззвучно расплакалась. Глядя без малейшего сочувствия, Бестужев дал ей некоторое время похлюпать носом, потом сказал властно:
– Хватит хныкать! Вчера, я так понимаю, вы уже не встречались с извозчиком?
– Да, Жак сказал, что мне больше не нужно к нему ходить…
– А Гравашоль появлялся?
– Нет, месье…
Бестужев узнал все, что ему было необходимо, – далее не имело смысла ее допрашивать. Он повернулся в ту сторону, где на такой же скамейке терпеливо сидели два агента, выразительно помахал. Оба немедленно вскочили и двинулись к ним.
– Боже, что у вас на уме? – всхлипнула Мадлен. – Вы обещали…
– Не тряситесь, – хмуро сказал Бестужев. – Никто вас не арестовывает. Просто-напросто эти господа на некоторое время примут на себя все заботы о вас. Подыщут вам жилье и проследят, чтобы вы остались под рукой.
– Разве вы меня не отпустите?
– Чтобы вы кинулись к вашему любовнику и все ему выложили? – хмыкнул Бестужев. – Не настолько я наивен, мадемуазель…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?