Текст книги "Комбатант"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kombatant-235195.jpg)
Автор книги: Александр Бушков
Жанр: Исторические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава четвертая
Рыцарь, принцесса и дракон
ТАКТИКА И МАНЕРЫ поведения, реплики, мизансцены – все это, разумеется, было продумано заранее…
В кабинет к господину чиновнику императорско-королевских железных дорог Бестужев не вошел, а осторожно просочился, ступая робко и нерешительно, словно опасаясь в любой момент быть безжалостно вышвырнутым за дверь. Шляпу он снял еще в дверях, тут же ее уронил, нагнулся за ней, бормоча некие извинения, поднявши, едва опять не выронил – да так и продвигался осторожненько к столу, неуклюже вертя ее в руках, поглядывая на хозяина кабинета сквозь простые стекла пенсне приниженно, боязливо даже… Одним словом, держался, будто впервые попавшая в столь высокие хоромы деревенщина – или человек, умирающий от смущения и стыда.
Хозяин кабинета отнюдь не выглядел сатрапом, – наоборот, добродушный на вид господин солидного возраста с румяными щеками и окладистой бородой, расчесанной на два крыла. Не подлежало сомнению, что он, увидев столь странные манеры посетителя, несколько удивился. Все же это был не грозный высокопоставленный вельможа, ежедневно решавший вопросы жизни и смерти, а довольно скромный служащий, ведавший на Нордбанхофе грузовыми перевозками, – и чином, в переводе на российские, не превышавший коллежского асессора, а то и пониже.
– Проходите, господин, господин…
– Фихте, – представился Бестужев, переминаясь с ноги на ногу у стола, вертя в руках котелок. – Я из Лёвенбурга… Моя фамилия Фихте…
Государь австрийский император и венгерский король хмуро взирал на него со стены так, словно его подмывало рявкнуть: «Оставьте эти забавы, юноша!».
– Очень приятно, – сказал чиновник. – Моя фамилия Гейльборн. У вас какое-то дело касательно грузовых перевозок? Садитесь же, прошу вас!
Бестужев осторожно опустился на краешек стула, так, словно он был горячим, вертя в руках котелок, блуждая взглядом, кривя губы и легонько гримасничая, ответил:
– Да… Собственно, нет… Вообще-то… Пожалуй, что и так, но я не знаю, удобно ли… – подпустив в голос нотки легкой истерики, он громко закончил: – Только вы можете мне помочь!
Линия поведения была выбрана безупречно: агрессивного и напористого посетителя могут с легкостью отправить восвояси, а вот завидев перед собой субъекта нервического, истерика, будут, наоборот, обходиться с ним вежливейше: кто его знает, насколько далеко он может зайти в своих странностях, еще, чего доброго, в эпилептическом припадке забьется, если не хуже…
Руководимый именно этими побуждениями – и будучи к тому же, пожалуй, человеком скорее добродушным, чем черствым, – чиновник произнес мягчайшим тоном:
– Любезный господин Фихте, пожалуйста, успокойтесь. И изложите, в чем ваше дело. Я здесь для того и нахожусь, чтобы улаживать все возникающие хлопоты…
– Вы мне не поможете… – продолжал Бестужев тем же чуточку истеричным голосом. – Или нет, только вы способны… Нет, мне никто не поможет…
– Я попробую, господин Фихте, – заверил чиновник, все же, однако, поглядывая на кнопку вызова секретаря. – Вы только изложите ваше дело…
– Мне так неловко…
– Я попытаюсь помочь, – заверил Гейльборн.
То вскидывая на него глаза – в которых даже поблескивали самые натуральные слезинки, правда, скупые, – то вновь принимаясь блуждать взглядом по кабинету, Бестужев сбивчиво начал:
– В конце концов, это уже случалось… Не я первый, не я последний… Это такой удар… – Он принял вид человека, очертя голову бросающегося с высокого места в холодную воду, закончил с надрывом: – Моя супруга сбежала! С любовником! Совершенно неожиданно, оставив сумбурную записочку…
Господин Гейльборн осторожно заметил:
– По-моему, вам следовало бы обратиться в полицию…
– Я надеюсь справиться своими силами… – пролепетал Бестужев. – Но для этого мне необходимо именно ваше содействие… Этот… этот… субъект, с которым она бежала, подвизается силовым акробатом в странствующем цирке Лябурба, который, по моим сведениям, как раз и отбыл совсем недавно по железной дороге с вашего вокзала… Я хотел бы поехать следом, убедить ее не поступать так опрометчиво, одуматься…
Внимательно наблюдая за собеседником, он не на шутку удивился: господин Гейльборн, полное впечатление, словно бы испытал огромное облегчение, даже заулыбался, будто совершенно точно знал откуда-то, что визитер не опасен, никаких хлопот более не доставит. С чего бы вдруг такое спокойствие?!
– Ах, вот оно в чем дело! – с тем же нешуточным облегчением воскликнул чиновник. – Вы хотите знать, куда направился цирк?
– Да, именно, – сказал Бестужев, ерзая на стуле, комкая шляпу. – Я совершенно уверен, что она действовала под влиянием минутного порыва… Наш Лёвенбург – довольно скучное местечко, а Минна всю жизнь была помешана на романтике, на дамских романах с роковыми страстями и приключениями… Я поеду следом, мне удастся, думаю…
– Молодой человек… – сладчайшим тоном произнес господин Гейльборн. – Я вам в отцы гожусь… Признайтесь, как на духу – вы, случайно, не собираетесь, э-э… наделать глупостей? Ревность толкает людей на такие поступки…
– О, что вы! – воскликнул Бестужев, старательно изображая жалкое существо без тени мужественности, сущую тряпку. – Мне и в голову не придет, что вы… Я собираюсь напомнить Минне о прожитых вместе годах, обо всем, что нас связывает… Это минутный каприз, в коем она, быть может, уже раскаивается… Я не способен на глупости…
– Да, пожалуй, – сказал чиновник, внимательно его оглядев. – Ну что же, вашей беде легко помочь…
Он нажал кнопку звонка, и в дверях почти сразу же возник молодой человек в железнодорожном вицмундире, с безукоризненным пробором и моноклем в глазу. К некоторому удивлению Бестужева Гейльборн, вместо того, чтобы задать вопрос или дать конкретное поручение, распорядился только:
– Принесите нам чаю, Мориц.
Молодой человек очень быстро вернулся с мельхиоровым подносом, где в начищенных массивных подстаканниках исходили парком два стакана чая и в алой розетке из богемского стекла искрился наколотый сахар. Положив два кусочка, Бестужев размешал сахар и тут же положил ложечку на белоснежную салфетку – он сейчас был австрийцем, а ложечку в стакане оставляют только в России: как-никак пожил в Лёвенбурге достаточно, присмотрелся к обычаям немцев…
Господин Гейльборн, поворошив бумаги на столе, почти сразу же поднес к глазам одну из них:
– Передвижной цирк-шапито Лябурба… Ну да, конечно… Сегодня в восемь сорок пять утра погрузился на грузопассажирский состав, прямым сообщением следующий в Париж. Пятнадцать лошадей, для которых потребовались два лошадиных вагона… Шесть фургонов – это две грузовые платформы… Одиннадцать мест в багажном вагоне… девятнадцать пассажирских билетов… Это, вне всякого сомнения, те, кого вы ищете. Все, и люди, и лошади, и багаж, следуют прямиком до Парижа. Это все, чем я могу вам помочь – с той минуты, как они погрузились на поезд, вышли из сферы моей компетенции.
– Прямиком в Париж…
– Да, именно.
– Париж… – грустно произнес Бестужев. – Да, Минна всегда мечтала там побывать… Я пущусь вдогонку…
– Вы можете даже их опередить, если воспользуетесь экспрессом, – подсказал господин Гейльборн. – Грузопассажирские поезда не особенно быстры, если вы купите билет на «Ориент-экспресс», отходящий сегодня вечером, вы и тогда их опередите в Париже.
Бестужев рассыпался в сбивчивых, сумбурных благодарностях. Он и в самом деле рад был получить точные сведения, но мысли его были заняты совершенно другим: почему документ о столь рядовом клиенте, каким, несомненно, был цирк Лябурба, оказался на столе Гейльборна? Не мог же он заранее знать о визите соломенного вдовца, смешного и нелепого Фихте? Подобных клиентов в сфере деятельности Гейльборна за день проходят десятки, если не сотни. Это должно иметь какое-то объяснение…
– Какое-то чудо… – пробормотал он, шумно, в наигранном волнении прихлебывая чай. – Я и не думал, что на железных дорогах столь строгая отчетность и оперативность… Вы мне помогли, нисколечко не рассуждая…
Господин Гейльборн уже убедился, что бедолага-посетитель совершенно не опасен и хлопот не доставит. Он ответил благодушно, охотно:
– Ну, виной всему даже не оперативность… По совести признаться, это грустное совпадение. Три часа назад ко мне явилась в расстроенных чувствах молодая особа, иностранка, дама из Северо-Американских Соединенных Штатов. Бедняжка оказалась в затруднительнейшем положении: ее муж, увлекшись воздушной акробаткой из цирка Лябурба, неожиданно укатил вместе с ней… Дама в ужасной ситуации, места себе не находит…
Бестужев нисколечко не вышел из роли, лицо его по-прежнему оставалось скорбным, стыдливо смущенным. Но про себя он энергично и пространно охарактеризовал эту молодую даму в тех словечках, какие употреблялись в чисто мужском обществе кавалерийских офицеров…
В такие совпадения он не верил нисколечко. По его глубокому убеждению, в Вене имелась одна-единственная молодая американка, способная выкинуть такой фортель. На несколько часов раньше него осуществившая ту же задумку. Повторялась история с гостями профессора Клейнберга: сразу нескольким людям одновременно пришла на ум неплохая идея, и каждый считал, что только он до такого додумался… Конечно, это Луиза, кто же еще? Пора побыстрее убираться отсюда, пока не явился еще один расстроенный муж или озабоченный папенька. Положительно, удачные идеи носятся в воздухе… Интересно, каким образом Луиза взяла след? Как бы там ни было, след она взяла…
– Я прекрасно понимаю, что вам это не может послужить утешением, – продолжал Гейльборн. – Но, как видите, не вы один оказались в столь печальном положении. Вам, можно сказать, повезло – справка уже была у меня на столе. А бедной даме пришлось ожидать три четверти часа, пока мои подчиненные копались в бумагах…
– Да, да… – пробормотал Бестужев.
– Прямо-таки поветрие, – сказал Гейльборн. – Во времена моей молодости, в Линце, пришлось столкнуться с чем-то подобным: в городе гастролировал довольно многочисленный венгерский оркестр, и, когда он уехал, оказалось, что вслед за музыкантами увязались сразу три девицы – причем речь шла о барышнях из весьма приличных и благопристойных семейств… Ах, эта неистребимая тяга к романтике на фоне серых будней… По моему глубокому убеждению…
Бестужев уже не слушал дальнейших разглагольствований: он отставил опустевший стакан, вскочил и, кланяясь, бормоча сумбурные благодарности, бочком-бочком направлялся к двери – вряд ли собеседник мог удивиться столь эксцентричной манере прощаться, учитывая личность «соломенного вдовца». Он и не удивился, благодушно кивал вслед с видимым облегчением…
Оказавшись на улице, Бестужев подумал, что оказался совершенно прав в своих предположениях. Не стоит и гадать сейчас, что именно связывает этого Лябурба (о котором рассказал Жак) с Гравашолем – что-то наверняка связывает. Это уже второстепенные детали, которыми не стоит сейчас забивать голову.
Странствующий цирк, цирковые фургоны, циркачи… Ну конечно же, Гравашоль, как человек умный и хитрый, не мог не понять, что захватить Штепанека – полдела, нужно еще ухитриться вывезти его из страны, не попавшись. Как уже было подмечено, мы обитаем не в авантюрном романе, а в реальной жизни, в благополучной Европе, где полиция работает хватко и четко, а жизнь сплошь и рядом уподобляется отлаженному часовому механизму, где всякая странность способна привлечь внимание – особенно если учесть, что и банда Гравашоля, и Штепанек объявлены в розыск, и не кем-нибудь, а тайной полицией…
Чересчур рискованно было бы в таких условиях покидать Австро-Венгрию в обычном пассажирском поезде. Можно посадить Штепанека в самый угол купе, окружив его угрюмыми анархистами с руками в карманах – но достаточно одного его выкрика во время паспортного контроля на границе, чтобы началась кутерьма… Пытаться пересечь границу украдкой, в стороне от основных транспортных магистралей – предприятие долгое, сложное и требующее массы времени – учитывая, что на пути во Францию отсюда придется пересечь изрядную часть германской либо итальянской территории. Двигаться окольными дорогами, глухими местами – сколько ж времени потребуется?
А вот переезжающий с места на место странствующий цирк… Не будет преувеличением сказать, что всякий благонамеренный обыватель (в том числе и полицейский служащий) полагает циркачей народом, мягко выражаясь, странным. И с обычными мерками к ним не подходит, заранее предвидя, что может столкнуться с массой чудачеств. Ручаться можно, что ни один полицейский, ни один тайный агент не удивится, когда на границе обнаружится, что в одном из фургонов валяется вдрызг пьяный циркач. Никому и в голову не придет, что он не пьян, а, скажем, одурманен наркотическими веществами наподобие опиума… а впрочем, можно поступить проще, насильно напоить вмертвую… Надо полагать, у Гравашоля хватит сообразительности как-то изменить внешность Штепанека. А документы у «пьяного циркача наверняка будут в полном порядке – тут уж Гравашоля и учить не надо, он за долгие годы поднаторел в использовании фальшивых документов.
Да, именно так пару лет назад ушел от агентов Одесского сыскного товарищ Кондратьев, он же «Минус» и «Дядюшка» – филеры были ориентированы на розыск респектабельного господина, со вкусом одетого по последней моде, а «Минус» прошел через все облавы и засады в облике жалкого клоуна с испитой рожей и всклокоченной бороденкой, лохматого, благоухающего перегаром, на облучке фургона странствующего цирка Страцци…
Ну что же, все складывалось не столь уж и уныло. Бестужев прекрасно помнил, что только что сказал господин Гейльборн: если сесть сегодня вечером в «Ориент-экспресс», то вполне можно прибыть в Париж раньше неспешно плетущегося грузопассажирского поезда, наверняка следующего с многочисленными остановками, погрузками, разгрузками. Жаль только, что не в их возможностях обеспечить наблюдение за поездом на всем маршруте его движения по Франции: что помешает Гравашолю вместе со своей добычей покинуть поезд, не доезжая до Парижа? Тарловски… Нет, отпадает: даже тихоходный грузопассажирский, если вспомнить расписание, успел покинуть пределы империи и катит сейчас где-то по Германии. Нужно немедленно отыскать Васильева, пусть бьет срочные депеши в Париж, следует поставить на ноги тамошних коллег и сделать все, что только удастся…
Ну, а потом, благо до прибытия «Ориент-экспресса» еще достаточно времени, можно заняться парочкой незавершенных дел – риск, конечно, не особенно и большой…
…На сей раз, учитывая прошлые неожиданности, Бестужев застраховался от возможных неожиданностей: его снова сопровождали два агента, как всегда, немногословные и исполнительные.
Домик, который сняла шустрая американская девица, ведущая себя отнюдь не так, как принято для скромных европейских барышень, был в два этажа, небольшой, но красивый, бело-желтой раскраской кирпичей походивший на пухлый торт. Десятка полтора лип и вязов вокруг, невысокая железная ограда: прутья без острых наконечников, расставлены довольно редко, а соединяющие их завитушки крайне удобны для того, чтобы моментально перебраться на ту сторону. Кто бы здесь ни обитал прежде, по каким-то своим причинам он нисколько не опасался воров.
Они подошли к ограде сбоку, поодаль от ворот, медленно двинулись вдоль нее, осматриваясь перед визитом. Отсюда видно было, что у боковой стены дома стоит большой черный автомобиль, конечно же, тот самый, на котором экстравагантная девица с адской скоростью умчала Бестужева от анархистов.
Один из агентов вдруг резко остановился, нахмурясь, какое то время приглядывался, потом молча поманил остальных. Указал пальцем. Присмотревшись, Бестужев покачал головой: что-то тут определенно было неладно. На вымощенной камнем дорожке лежали пестрые черепки вдребезги разбитого цветочного горшка, сам цветок с комом приставшей к корням земли красовался на капоте автомобильного мотора. Если прикинуть, откуда он мог упасть… да из окна второго этажа, несомненно. Створки закрыты наглухо – но край белой муслиновой занавески торчит наружу, защемленный так, словно захлопнувший окно нисколько не заботился о порядке в доме.
Именно что-то неладное. Подобный домик никак не может существовать без прислуги – немецкой, что немаловажно. Дисциплинированная и дотошная немецкая прислуга просто обязана была моментально ликвидировать этакое, с ее точки зрения, вопиющее безобразие. Горшок был большой и тяжелый, шум от его падения был бы слышен всем в доме… да и не мог он упасть сам по себе…
– Я зайду с черного хода, – сказал Бестужев. – Будьте у парадного. Если услышите шум борьбы или выстрелы…
Оба понятливо кивнули, направились в сторону ворот. Оглядевшись, Бестужев переместился на несколько шагов правее и, наконец, нашел удобное местечко, где деревья полностью закрывали его от взоров находившихся в доме, если они сейчас стояли у любого из окон. Примерился, поставил ногу в большую круглую завитушку, словно в стремя, вмиг вскарабкался наверх с обезьяньим проворством, перебрался на ту сторону, спустился и, чуть пригибаясь, стараясь держаться так, чтобы его заслоняли деревья, направился к двери черного хода, к невысокому крылечку с полукруглым железным козырьком. На ходу достал браунинг, загнал патрон в ствол.
Осторожно повернул ручку. Дверь бесшумно распахнулась на прилежно смазанных петлях. Постояв пару секунд, чутко прислушавшись, он двинулся внутрь по узкому коридорчику.
Ох ты ж… Дверь справа казалась распахнута, там виднелась монументальная печь, рядок поварешек и ножей, висевших на прикрепленной к стене полированной деревянной дощечке… а еще виднелись женские ноги на полу – темная юбка, задравшаяся выше щиколоток, темные чулки, черные туфли со стоптанными подошвами. Хорошенькие дела…
Бестужев осторожно заглянул в кухню. От сердца моментально отлегло: покойников там, к счастью, не имелось. Там лежали на полу две женщины: одна грузная, пожилая, в темном платье (ей и принадлежали увиденные Бестужевым из коридора ноги), вторая совсем молоденькая, в синем платье с кружевным передничком. Более всего они походили на кухарку и горничную, каковыми наверняка и являлись. Обе были довольно-таки тщательно связаны по рукам и ногам толстой сероватой веревкой (целый моток ее валялся тут же, у двери), рты заткнуты какими-то тряпками, для надежности прихваченными завязанными ниже затылка повязками. С первого взгляда чувствовалось, что тут потрудились не дилетанты, а люди, поднаторевшие в подобном ремесле…
Обе пленницы уставились на Бестужева снизу вверх то ли со страхом, то ли с надеждой. Не было ни времени, ни возможности изображать благородного избавителя, и Бестужев, приложив палец к губам, покинул кухоньку.
Оказавшись на первом этаже, прислушался. Вверху, на втором, явственно раздавались мужские голоса, вопившие нечто неразборчивое. Чтобы не оставить в тылу возможного противника, Бестужев как можно тише прошелся по дому, открывая тихонько все попадавшиеся ему двери, – но ни одной живой души не обнаружил. Стал осторожно, на цыпочках, подниматься по лестнице, взяв направление на злые, раздраженные голоса.
Дверь приоткрыта. Судя по расположению комнат, именно отсюда упал вниз с подоконника цветочный горшок… Бестужев встал около двери, держа пистолет наготове, жадно прислушиваясь.
Два мужских голоса наперебой талдычили что-то, временами отзывался женский, в основном, краткие реплики. Судя по тону, там звучали угрозы и запугивание – Бестужев не понимал ни словечка, но интонации ни с чем спутать нельзя…
Опередили, подумал он, особо не сокрушаясь – ничего, явно жива, никуда не денется… Он стоял, ругаясь про себя: вполне может оказаться, речь там идет о весьма полезных для него секретах, но языком этим он не владел и ни словечка понять не мог, вот незадача-то…
Ворвался в комнату, с первого взгляда оценил обстановку. Американская мисс Луиза Хейворт (имя, похоже, настоящее) с той же несомненной сноровкой была привязана к стулу той же сероватой толстой веревкой, вот разве что рот у нее свободен. Над ней грозно нависли двое субъектов мужского пола, один – с большим складным ножом в руке. Стоило им обернуться на шум, как Бестужев вмиг узнал парочку вульгарных американцев, навестивших фургон Живой Молнии. И невольно усмехнулся: огнестрельного оружия при них не видно, это и понятно: оба их больших вороненых пистолета заокеанской экзотической марки «Colt» Бестужев давным-давно, завернув в газету, выбросил в урну для мусора, потому что в хозяйстве они никак не могли пригодиться: где в Европе найдешь патроны для этаких уникумов?
– Бросьте ножик, а то порежетесь нечаянно, – сказал Бестужев держа обоих под прицелом. – Вот так, прекрасно… Господа, у вас, я вижу, скверная привычка постоянно оказываться у меня на дороге… Когда-нибудь это меня выведет из терпения, предупреждаю честно.
Оба таращились на него так, что верилось: живьем сожрать готовы. Тот, что повыше, зло выплюнул целую череду коротких непонятных слов – судя по интонации, поносил Бестужева на чем свет стоит.
– Ну, разумеется, я вас тоже уважаю, сударь… – усмехнулся Бестужев. – А ну-ка, живенько ложитесь на пол лицом вниз! Кому говорю! Или полагаете, я настолько гуманен, что не буду в вас стрелять? Да запросто… Ну?!
Оба, ворча, поругиваясь и бросая злобные взгляды, выполнили приказание. Подойдя к окну, Бестужев отворил створку и свистнул. Слышно было, как распахнулась входная дверь, и затопотали бегущие.
Все было кончено через несколько минут: оба злодея, надежнейшим образом связанные, перенесены в соседнюю комнату. Агентов Бестужев оставил там же – не столько в качестве караула для пленников, сколько из нежелания посвящать посторонних, в общем, людей в некоторые секреты.
Спрятал пистолет, встал посреди комнаты и, сложив руки на груди, принялся разглядывать связанную американскую красотку.
– Прямо-таки старинная легенда, – сказал он, усмехнувшись. – Принцесса, рыцарь и дракон. Рыцарь, положа руку на сердце, не особенно и романтичен, драконов, правда, целых двое, они, как драконам и полагается, самого отвратного облика… Зато принцесса, что тут скажешь, очаровательна…
Луиза выглядела не испуганной – скорее, злой, как сто чертей, глаза из-под растрепавшейся челки так и сверкали уже знакомой строптивостью.
– Что вы торчите, как истукан, и пялитесь! – огрызнулась она. – Развяжите меня!
– Одну минуту, – вежливо сказал Бестужев. – Тысяча извинений, но с вами не обойтись без некоторых предосторожностей…
Комната определенно служила кабинетом, судя по обстановке. Подойдя к письменному столу, Бестужев увидел на нем открытую чернильницу, перо и телеграфный бланк, исписанный мелким, бисерным почерком. Не разобрав, разумеется, ни одного английского слова, он тем не менее прочитал в самом начале «Париж» – а это уже было крайне интересно… Бесцеремонно сложил бланк вчетверо и спрятал в карман. Выдвинув ящики стола, обнаружил в правом тот самый большой револьвер, который уже дважды видел в руках Луизы. Револьвер, как и следовало ожидать, оказался заряженным во все гнезда. Держа его тремя пальцами за конец дула, словно дохлого мыша, Бестужев отнес оружие к окну и, не задумываясь, выбросил в сад. Потом только подошел к стулу и распутал узлы. Едва он успел закончить, Луиза принялась распутываться самостоятельно.
– Насколько я понимаю, это ваши земляки? – спросил Бестужев. – Странные у вас с ними отношения…
– Что вам нужно?
– Я пришел вас доблестно спасти от этих злодеев.
– Спасибо. Я прямо-таки растрогана. Что вам нужно?
– Сущие пустяки, – сказал Бестужев. – Я, собственно, пришел вас арестовать… ну, это еще не обязательно, однако намерения такие у меня есть, и я вполне могу претворить их в жизнь, если мы не договоримся…
– Шутите?
– Ничуть, – грустно сказал Бестужев. – Вы, должно быть, слышали о наших значках…
Многозначительным, почти торжественным жестом он отогнул левый лацкан сюртука. Блеснул маленький, ярко начищенный значок: извергающий пламя дракон, увенчанный королевской короной.
Ради оказания должного морального давления он применил трюк, изобретенный в свое время покойным Кузьмой Штычковым, – срабатывавший, надо сказать, всякий раз, если судьба Кузьму сводила с людьми несведущими. Значок этот никакого отношения к полиции не имел, это была эмблема, какую носили при парадном мундире на петлицах и погонах австрийские пулеметчики – но вряд ли заокеанская гостья разбиралась в подобных тонкостях…
Судя по ее округлившимся глазам и легкой бледности, она поверила – как многие верили Кузьме, предъявлявшему внушительный нагрудный знак выпускника Императорской ветеринарной академии – с короной, венком из дубовых листьев и двумя змеями – именно змеи и производили основной эффект…
– Но я ни в чем не…
– Мы разберемся, мисс, – непреклонным тоном пообещал Бестужев. – Боюсь, это отнимет несколько дней, но ничего не поделаешь…
– Но я не могу! – вырвалось у нее. – Я должна…
– Нынче же вечером уехать в Париж? – понятливо подхватил Бестужев.
Он вспомнил, что видел в одной из комнат на первом этаже упакованные и стянутые ремнями дорожные чемоданы.
– Да…
– Боюсь, с этим придется подождать, – сказал Бестужев. – Путешествие вам, конечно, предстоит, но отнюдь не в Париж. Я офицер русской тайной полиции, мисс. Вы наверняка не знали, но меж нашими странами – я имею в виду Российскую и Австро-Венгерскую империи – давным-давно заключен договор о взаимной выдаче политических преступников. Все уже согласовано с местными властями. Вы поедете под конвоем в Петербург, а оттуда, не исключено, и в Сибирь… Изволили слышать что-нибудь о сибирской каторге? Ничего веселого…
Он ухмыльнулся про себя, глядя, как ее глаза становятся вовсе уж круглыми от страха: ну разумеется, ее представления о Сибири наверняка ничем не отличались от тех, что недавно продемонстрировал Руди Моренгейм. Тем более что буквально месяц назад очередной американский щелкопер, недельку покрутившийся по сибирским губернским городам, выпустил очередной опус об «ужасах самодержавия», где живописал всевозможные высосанные из пальца страсти наподобие того, что сибирская жандармерия бросает провинившихся политических каторжан на съедение дрессированным медведям, а день начинает с того, что хлещет кнутом посреди площади горожан за найденную у них книгу Карла Маркса. В очередной сводке по особому отделу об этом упоминалось с кратким изложением содержания…
Бестужев смотрел на нее хмуро и недоброжелательно, старательно разыгрывая роль одного из тех ужасных сатрапов самодержавия, о которых она наверняка читала у себя дома всевозможные вымыслы. Она, конечно, неглупа и хитра, но все же не служит какой-либо конторе, а значит, профессиональной закалки не имеет – всего-навсего энергичная авантюристочка, девчонка, не знающая Европы и ее реалий… Должно получиться.
– Если вы ни в чем не виноваты, вы оправдаетесь, – продолжал Бестужев ледяным тоном. – Правда, на это потребуется немало времени. Вряд ли ваши дипломаты станут из-за вас ломать копья – Северо-Американские Соединенные Штаты не входят в число великих держав, влияние их в Европе ничтожно, к тому же речь идет о политическом деле – а у вас, насколько мне известно, полиция тоже не пылает особой любовью к политическим преступникам.
– Да нет, вы шутите…
– Приведите себя в порядок, и едем в полицей-дирекцию, – сказал Бестужев холодно. – Вы быстро убедитесь, что шутками тут и не пахнет…
– Но в чем вы меня обвиняете?
– Я уже убедился, мисс Луиза, что человек вы крайне осведомленный. Вы, например, уже прознали откуда-то, что Штепанека похитил Гравашоль и увозит его в Париж, вы даже знаете номер поезда и фамилию владельца цирка… В таком случае, вы, быть может, знаете и то, что на Кунгельштрассе во время похищения были убиты люди…
– Да…
– Люди из тайной полиции, австрийской и русской, – сказал Бестужев. – Как вы полагаете, полиция обеих держав будет оставаться равнодушной к таким эксцессам? Наше начальство в Вене и Санкт-Петербурге выходит из себя, речь идет уже не только о том, чтобы отыскать Штепанека, но и найти убийц…
– Господи, я-то тут при чем?
– Хотите чистую правду? – Бестужев ухмылялся цинично, нагло и беззастенчиво, как того требовала принятая им роль. – Ваша вина исключительно в том, что вы подвернулись под руку. Вы оказались рядом, только и всего. У нас никого больше нет… кроме крайне подозрительной американской девицы, которая расхаживает по Вене с оружием, разъезжает на автомобиле, постоянно пытается отыскать Штепанека, то и дело возникает у нас на дороге… Помните, как вы пытались меня подкупить? Вы во всем этом определенно замешаны, надеюсь, не станете отрицать? При полном отсутствии в пределах досягаемости других подозреваемых сгодитесь и вы…
– Но это же подлость!
– Это будни тайной полиции, мисс, – развел руками Бестужев. – Нравится вам это или нет, такие уж у нас в Европе порядки. У нас монархические державы с суровыми законами и имеющей широкие полномочия тайной полицией. И еще сибирская каторга…
Она изо всех сил пыталась сохранять хладнокровие, но на глаза предательски наворачивались слезы. Откровенно говоря, Бестужеву было ее чуточку жаль, но такая уж завязалась жестокая игра…
Подойдя к ней вплотную, Бестужев внезапно изменил тон, теперь его голос звучал мягко, едва ли не задушевно:
– Мисс Луиза, я не чудовище и не палач. Попробуйте поставить себя на мое место… Мы гоняемся за анархистами, похитившими Штепанека и убившими наших сотрудников, нервы у всех напряжены до предела, подозревается любой… и тут появляетесь вы с вашим несомненным интересом к Штепанеку, с деньгами и оружием, путаетесь под ногами, вмешиваетесь сплошь и рядом… Кем мы должны вас считать? Быть может, такой же революционеркой, как Гравашоль?
– Ничего подобного! Я…
– Вот и расскажите мне, кто вы, – сказал Бестужев прямо-таки отеческим тоном, беря ее за руку. – Убедите меня, что вы не имеете никакого отношения к революционному подполью. И я, даю вам слово, распрощаюсь и уйду…
– Серьезно?
Она не вырвала руку, пальцы были тонкие, теплые, откровенно подрагивали. «Вот так-то, – не без злорадного удовлетворения подумал Бестужев. – Суфражистка нашлась: женское равноправие и все такое прочее… Не нужно встревать в мужские игры, золотко…»
– Вы серьезно?
– Абсолютно, – сказал Бестужев. – Слово офицера. Я должен понять, кто вы такая – и принять решение. Я вовсе не собираюсь возводить на вас ложные обвинения, но вы, согласитесь, в данной ситуации крайне подозрительная личность. У меня есть суровое начальство… Что прикажете ему докладывать о вас?
Она, уронив голову, стояла с грустным, осунувшимся лицом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?