Текст книги "Анестезиолог. Пока ты спал"
![](/books_files/covers/thumbs_240/anesteziolog-poka-ty-spal-175943.jpg)
Автор книги: Александр Иванов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Вы знаете, мы по телефону справок не даем. Вам надо прийти в дневное время, побеседовать с заведующим. Могу сказать только, что состояние тяжелое, стабильное. На всякий случай оставьте телефон для связи. Да, и ваше имя-отчество, как к вам обращаться.
Женщина диктует телефон, называет свое имя-отчество. Вешает трубку.
Но доктор допускает ошибку. Записывает ее имя и телефон на обложке истории болезни совершенно другого человека. Назовем его, например, Тютин. Вечер, врач устал к концу дня, за эту ошибку его можно простить.
Беда, но следующей ночью больной Тютин умирает. Скорбная обязанность врача сообщать родным о смерти близкого человека. Дежуривший в этот день доктор берет историю и без всякого сомнения набирает записанный на ней номер. Шесть утра. В такое время особенно тяжело приносить людям скорбную весть. После долгих гудков тот же нетрезвый женский голос грубовато отвечает:
– Алле.
– Извините, вы Татьяна Ивановна?
– Ну да, я.
– Я должен вам сообщить, что Тютин Василий Иванович час назад скончался.
– А мне похую, – отвечает женщина и вешает трубку.
Что ж, реакция людей на смерть родственников бывает различной. Чаще всего в таких случаях говорят: «Спасибо!», вероятно, за то, что вовремя сообщили, хотя как знать… Привыкший ко всему врач садится дописывать историю болезни. Долг выполнен. К утру он забывает этот эпизод и на вопрос начмеда, сообщили ли о смерти родственникам, честно отвечает, что да, сообщили.
Часам к десяти супруга Трофимова, проснувшись или проспавшись, сама звонит в реанимацию, справиться о состоянии мужа. Трубку берет заведующий отделением. Повторяет, что ей надо прийти побеседовать лично, что состояние тяжелое. Женщина, по ходу, интересуется:
– Скажите, а кто такой Тютин Василий Иванович?
– Это был наш пациент, лежал в одной палате с вашим мужем. Он ночью скончался.
– А вы что, всем сообщаете, когда у вас кто-то умер?
– Да, мы всем сообщаем. Это наша обязанность.
– Что, всем? Всем родственникам больных, которые у вас лежат в больнице?
– Да всем. Естественно, тем, чей телефон записан.
– Вам что, делать не хуй?
– Извините, но я бы попросил…
– Да идите вы на хуй, я на вас жалобу напишу. Вместо того чтобы работать, вы на телефоне сидите, по ночам людям звоните.
– Да пишите вы сколько хотите. Нам это тоже порядком поднадоело, сами чаще своих родных навещайте.
Через пару часов мадам прилетает в больницу. Сразу бежит к начмеду.
– Мне ваши врачи, мудозвоны, звонят ночью, говорят, что он умер, а помер какой-то Тютин, а мой муж, оказывается, жив, я так не оставлю, я напишу.
Язык уже заплетается, понять, чего она хочет, трудно. Мадам крепко пьяна. Начмед начинает вспоминать, напоминает ли фамилия кого-то из врачей звукосочетание «Тютин» или это просто в глазах посетительницы собирательный образ раздолбаев, засевших в реанимации. Из женской солидарности к пьяному виду мадам относится с сочувствием, еще бы, такая произошла ошибка, любой может выпить с горя, когда ему понапрасну сообщают о смерти самого близкого человека. Звонит в отделение заведующему:
– Так, кто из ваших ночью сообщил женщине, что ее муж якобы умер. Выяснить и ко мне!
Внутри отделения недоразумение выяснилось быстро. Заведующий сам идет к начмеду. Там сидит законная жена гражданина Трофимова и ждет расправы над врачем. Заведующий упреждает:
– Скажите, вот вам лично кто-нибудь сказал, что умер ваш муж? Никто ведь не сказал, что умер именно Николай Ильич?
– Нет.
– Тогда какие у вас претензии? Вон, у нас в собесах при жизни пенсионеров в покойники определяют, а у вас муж жив, и никто его хоронить не собирается. Хотите, лично зачеркну на истории болезни ваш телефон, чтобы вам никто не звонил?
– Нет, не надо, пусть будет, если что случится – позвоните.
– Обещаю, что позвоним. Обещаю.
На этом стороны пока разошлись миром. Случай почему-то сильно развеселил публику и обсуждался целые сутки. Предлагалось ввести услугу – рассылка SMS-уведомлений родственникам о состоянии пациентов. Собрались предложить администрации установить в отделении электронное табло, как в аэропорту. Такой-то прибыл, такой-то вылетел, у кого-то вылет временно задерживается.
Пьеса десятая. Собаки
Как-то иду на работу, смотрю: на пороге больницы завывает санитарка. Если б не обилие произносимого ей мата, можно было подумать, что он громко читает молитву:
– Господи, спаси. Я иду на работу. Собака. Навстречу бежит. Огромная. В пасти нога. Человечья.
Появился интерес. Остановился выяснить причину.
Санитарка продолжает рассказывать, как ей навстречу попалась собака, несущая человеческую ногу.
– Вы не выпивали, Степановна? – на всякий случай спросил я.
– Да побойся бога, с Покрова в рот не брала. Сейчас мой зять пьет.
Не было сил задуматься над смыслом ответа. Спрашиваю:
– А собака с ошейником была?
– Вроде с ошейником. Здоровая такая. Говорила я, не хер их прикармливать. Разорвали на куски. Человека. Точно разорвали. Морда в крови. С ноги кровь капает. Конец нам всем, господи, всех разорвут. Надо на пустырь идти, там все. Там искать надо.
– Слушайте, Степановна, если собака с ошейником, значит, домашняя. Наверно, из поселка. Наши больничные без ошейников бегают. Может, хозяин в больнице у нас лежит, она и ждет, встречает. А ее хозяина просто по частям выписывают. Вы лучше сходите в хирургию, спросите, не было ли там вчера ампутаций.
Потом подумал:
– Нет, вы лучше не ходите. Сам схожу, узнаю. А то вы еще найдете хозяина ноги, расскажете, как его ногу собаки по поселку таскают. И так человеку тяжело.
Степановна – баба простая. Вполне могла рассказать.
Поднялся в хирургическое отделение. Там в ординаторской был небольшой переполох. Уже звонили из морга и спрашивали дежурного хирурга, где его ноги. Естественная реакция человека на подобный вопрос – это послать на хуй и повесить трубку. Посылать пришлось раза три. Затем все же настойчивость патологоанатома победила, и хирург пошел узнавать, в чем дело. Оказалось, что накануне сделали две ампутации ног, но санитарка из оперблока клялась, что отнесла их в морг. Тут я и рассказал, что одну из ног утащила собака, а где вторая – пока не известно. Заведующий хирургией вздохнул, достал из шкафа три бутылки коньяка и пошел в морг на переговоры. На ходу пригрозив уволить санитарку, а остальных своих сотрудников припугнул, что в следующий раз коньяк будут покупать сами.
Но санитарка оказалась не так уж и виновата. Для мусора есть пакеты. По приказу главного санитарного врача страны они разноцветные. Черные, попрочней, – для бытовых, безопасных отходов, желтые – для опасных, а для отрезанных частей тела – красные. Только все они, кроме красных, складываются рядом на одну помойку. А утром приезжают на мусоровозе мрачные узбеки и скидывают все в один контейнер, им Онищенко не указ. А биологический отход типа отрезанных ног, положено отнести в морг, а потом отдельно сжечь в специальной печи, если хозяин, конечно, не успевает их догнать на этом свете. Догонит – похоронят вместе с ним. А печку растапливать ежедневно лень, не экономично, и частенько все это накапливается в подвале, пока крысы не разносят. Друг рассказывал, как в их больничке крысы таскали по двору уши.
Из экономии красных пакетов на 200 литров никто в больнице не закупал. Для вырезанных потрохов хватает пакетов из магазина «Пятерочка». Они тоже красные. Больше все равно из человека внутренностей не вырежешь. Можно, но обычно просто не имеет смысла. Но тащить отрезанные ноги по улице в продуктовом пакете неудобно, вот и пришлось запихнуть в черный. Санитарка, увидев запечатанный черный пакет, забыла, что там две ноги, и вынесла на помойку.
В обед пришел хозяин собаки. Она с прогулки принесла ему добычу и положила на крыльцо. Устроил скандал. Ногой, завернутой в полиэтилен, швырнул в дежурного врача. Силами двух охранников был выброшен на улицу. Угрожал жалобой. Но тут можно не волноваться, не напишет. Остынет, поймет, что здоровья на всю жизнь ему все равно не хватит и рано или поздно к нам в больницу он попадет. А тут подумаешь, испугался, нога на крыльце валяется. К нам вот часто привозят с оторванными руками и ногами, и ничего. Привыкли. Вот к виду оторванных голов, честно говоря, так и не привык. Но, слава богу, отдельно головы или тела без голов к нам давно не привозили. Врачи на «Скорой» понимают, что фантомные головные боли мы лечить не умеем.
А вот вторую ногу пока не нашли.
Пьеса одиннадцатая. Клиническая смерть
Утром звонок из приемного в реанимацию: к вам везут клиническую смерть. Я уже считал оставшиеся минуты до конца смены и уже давно измерял шагами коридор, сравнивая полученное расстояние (75 метров) с количеством половых плиток (0,3 метра плюс 5 мм шов между ними), поэтому встретил клиента прямо у лифта. Санитары выкатывают окоченевший труп мужчины лет 45, с пятнами гипостаза на лице, но, слава богу, еще без признаков разложения. За каталкой семенил дежурный терапевт. На вопрос, где же ты тут увидел клиническую смерть, он попытался сделать пару толчков в грудь трупа, изображая массаж сердца. Моментально терапевт был послан на хуй вместе с трупом и молча уехал обратно в приемное отделение. У входа в отделение реанимации сидели удивленные родственники, два мужика и тетка. Судя по внешнему виду, люди не очень сложные, с отсутствием следов интеллекта на физиономиях. Вероятно, приезжие. Как же такое могло случиться? Только что дышал, мы спокойно спали, вдруг женщина проснулась от его храпа, позвонила брату. Тот приехал на своей машине, они его погрузили на сиденье и привезли в больницу. Всего-то прошло времени часа два, не больше. Тут же рядом, от силы час езды. Спасите. Объяснив двумя словами – он умер – бесперспективность ситуации и проводив родственников, я продолжил свои вычисления. Оставалось работать еще 108 минут.
Дежурный доктор-терапевт страдал тяжелым аутизмом, вернее страдали окружающие его люди, и поэтому никогда не задерживался подолгу на одном месте работы. Нестандартность мышления в сочетании со специфическим слабоумием не позволяли ему заниматься каким-то одним делом, и к сорока годам он сменил несколько десятков специальностей, от кардиореаниматолога до гомеопата. В его трудовой книжке уже было 2 вкладыша. Среди его сертификатов встречались просто экзотические, типа выпускника Израильской школы фитотерапевтов, магистра гомеопатии и экстрасенсорики. Единственное, что он делал безошибочно, так это выносил диагноз «СПИД» на обложку истории болезни, причем при первом осмотре больного, без всяких анализов, и при этом никогда не ошибался в диагнозе. Как это ему удавалось, было тайной. Во всех остальных диагнозах он ошибался.
За 76 минут до конца дежурства меня посетила мысль, а что же этот шизофреник напишет в истории болезни? Если он догадается написать, что доставил в реанимацию больного в состоянии клинической смерти, а там был послан, то у меня будут большие проблемы. Надо спуститься в приемное и оставить хоть какую-нибудь запись в истории болезни.
В приемном покое утренняя суета. Перед сдачей смены всегда надо успеть сделать много дел. Терапевта на месте не оказалось. Поймав на бегу дежурную медсестру, спросил, а где история болезни умершего. «А нет истории», – ответила сестра. «Как же нет, где же труп, – удивился я, – как же он его оформил?» «А не надо, – мне отвечает, – никого оформлять». Родственники спрашивали, что же нам теперь делать, но вы его так расстроили, что он сказал им: это ваш труп, делайте с ним что хотите, можете увозить. Те погрузили тело в машину и увезли.
Способность удивляться проявлениям идиотизма была утеряна еще в институте. Но здесь ситуация была неординарная. Неизвестный труп молодого мужчины, привезенный неизвестными людьми, на машине, у которой не то что номер, даже марка не известна (кажется девятка, кажется темная.)
– А фамилию-то он хоть записал?
– Да нет, так отдал. Чего ему историю болезни заводить?
Хорошо, необходимость в записи дежурного реаниматолога отпала. Нет человека – нет проблемы. Но надо рассказать на утреннем обходе.
Оставшееся время до конца работы ушло на обсуждение ситуации. Вспоминалась известная свалка старых автомобилей из «Криминального чтива», мистер Уиткинс, решающий все проблемы, его фраза «никто его не спохватится» и прочие эпизоды. Конец дежурства прошел весело. История пересказывалась каждому приходящему на работу.
Услышав смех, в ординаторскую, заходит начмед. Чего же им так весело? Начмеду предложили повеселиться с остальными, рассказали историю. Но начмеда история не развеселила.
– Где этот мудак, убью скотину (дальше нецензурно)! Что за труп, откуда, почему даже не записана фамилия?!
Мы тоже затихли. Понять начмеда можно, если вдруг там криминал, смерть насильственная, то неприятностей у администрации мало не будет. В течение дня была оповещена вся полиция района, подключено ГУВД, даже обратились с просьбой о содействии к частным охранным структурам (попросту – к местным бандитам) в счет прошлых и будущих медицинских услуг. Тишина. Пять дней прошло, никакой труп в озере не всплывал, на обочинах дорог и в лесах не находился. Появилась надежда, что не всплывет. Сожгли в печке или глубоко закопали.
На шестой день в приемном раздался звонок. Звонили родственники умершего. У них созрел вопрос: а что же теперь делать дальше? Нельзя ли его снова привести в больницу, а то он дома лежит, стал вонять, разлагается. Было это летом.
Пьеса двенадцатая. Цыганский барон
С утра больница на осадном положении. Все входы закрыты. Впускают только по пропускам. На площади перед больницей расположился цыганский табор. Понятно. Очередной представитель их племени попал к нам. Судя по количеству людей, а собралось больше трех сотен, и наличию машин с номерами разных регионов, от Мурманска до Курска, не иначе – очередной местный барон. Разогнать эту толпу не возможно. Бессильна больничная охрана, полиция. Однажды вызывали пожарных, которые пытались смыть толпу из шлангов. Бесполезно. Мелкие цыгане лезут во все щели, женщины устраивают такой вой, что нервы не выдерживают ни у кого. Приходится вступать в переговоры с бароном. Его авторитет непререкаем. Одно слово – и вся стая исчезает в течение пары минут. Хорошо, если барон в состоянии сказать это слово.
Толпа стоит не первый день. Расставлены столы, кибитки. Зачем они всем табором стоят у больницы, непонятно никому. Даже им самим. Обычно через внешнее кольцо охраны прорывается группа человек в 10, которая умоляет дежурного врача пропустить одного из них к больному с криком:
– Я ему самый близкий родственник, я муж сестры его жены, я как узнал о таком горе, я из Москвы приехал. Пусти, брат!
Похоже, роль переговорщика опять отведена мне. Знаю несколько слов по ромейски. Кроме всем известного «Лавэ нанэ». Могу на их языке внятно послать подальше.
Самые худшие подозрения оправдываются, когда поднимаюсь к себе в отделение. Барон лежит у нас после операции. От наркоза еще не отошел, а когда отойдет, навряд ли сможет подойти к окну и крикнуть своим, чтоб те убирались ко всем чертям. Болезнь долго не позволит ходить. У барона парапроктит.
Оказывается, цыган проглотил куриную кость, которая застряла в прямой кишке и проткнула ее стенку. Возможность обратного пути попадания в кишку куриной кости отметается. Цыгане – не тот народ. Педиков среди них нет.
Парапроктит оказался запущенным. Инфекция расползлась вокруг прямой кишки и распространилась вверх, в брюшную полость. Хирургам пришлось рассечь задницу крестом на четыре части. Для лучшего оттока гноя. Странно, но чувствовал барон себя при этом неплохо. Внешне совсем не производил впечатление умирающего. Хотя все хирурги утверждали, что выжить при таком обширном распространении инфекции невозможно. Смерть от калового перитонита неизбежна. По крайней мере, все это надолго. Придется терпеть табор под окнами и отбиваться от попыток цыган пролезть в отделение навестить больного.
Через пару дней цыган стал поправляться. Нет температуры, хороший аппетит. Глотал целиком мандарины, которые почти целыми потом находили в памперсе при перевязках. На глазах происходило маленькое чудо.
И вдруг цыган исчез. Убежал из больницы. Следом снялся табор. К обеду стало тихо.
Искать, заявлять в милицию о пропаже, естественно, не стали. В истории болезни оставили запись, что самовольно покинул больницу. Был в ясном сознании, за свои действия отвечал вполне.
Ну и слава богу. Нет человека – нет проблемы. Все равно вернется. Надо еще делать перевязки, да и еще предстояла реконструктивная операция.
Но цыган не вернулся. Вечером приходит представитель из табора. Сует под нос красную книжечку – удостоверение. В ней от руки написано, что такой-то является заместителем цыганского барона. Я сначала шутки не понял, но оказывается, что подобное удостоверение среди цыган имеет большую силу. Грамотность у них ценится, к написанному слову доверие абсолютное.
– Ну и что вам надо? – спросил я.
– Доктор, справку дай.
– Какую справку?
– О том, что Михай лежал у вас.
Надо сказать, что почти все окрестные цыгане носят фамилию Михай. Один табор.
– Я не дам справки. Канцелярия уже закрыта. Завтра приходите к лечащему врачу. Да и он не обязан справку писать. Ваш Михай без разрешения убежал.
Заместитель плохо говорил по-русски. Ушел ни с чем.
Через пару часов прибыл местный околоточный, полицейский участковый. С той же самой просьбой.
– Да не могу я сейчас дать никакой официальной справки. Нет у меня печати, мою подпись никто не заверит. Завтра приходи.
– Да ты хоть от руки напиши, пожалуйста, – умолял полицейский, – мы просто не знаем, что делать. Напиши на простом листочке, что ты такой-то – такой-то подтверждаешь, что Михай лежал у вас в больнице и у вас был прооперирован. Коньяк с меня, ты же меня знаешь. За официальной бумагой приду завтра.
С околоточным я действительно был знаком. Написал от руки то, что он просил. Довольный, полисмен умчался. Коньяк, кстати, я так и не получил. Зато узнал следующую историю. Она того стоит.
Оказалось, что Михай добрался до дома. Вывел из конюшни любимого жеребца. Вскочил на него и поскакал. Как он это умудрился сделать, с разорванной задницей, непонятно. Но задница его все же подвела. Михай не удержался в седле и свалился с коня. Разбил голову. Родня принесла его домой, где он вскоре и скончался от ушиба мозгов. Приехавшая «Скорая помощь» от греха подальше вызвала полицию. Смерть неестественная, им так положено по инструкции. Приехавшая полиция обнаружила тело с задницей, располосованной крест накрест. Решив, что совершено некое зверское ритуальное убийство, арестовали всю семью. Возможно, подумали, что в таборе завелись сатанисты, практикующие такой страшный способ убийств, как вырезание креста на заднице, или что там еще подсказала милицейская логика. Семья состояла из 29 человек. Всех затолкали в обезьянник местного отделения, куда обычно пятый посетитель запихивался с трудом. Если кто видел убитых горем цыган, поймет тот ужас, который пережили полицейские. Не зря околоточный так выпрашивал справку о том, что разрезы на заднице сделаны в больнице. А смерть наступила в результате падения с лошади. Для цыгана это смерть естественная, даже желанная.
Пьеса тринадцатая. Пока Стивен Сигал отдыхает…
У нас будет покруче. Почти готовый сценарий к фильму «В осаде – 3». Римейк фильма «Табор уходит в небо».
ДТП на трассе. Разбитые «Жигули» «классика». Внутри трое цыган. Два трупа, один живой, с переломанной ногой. «Скорая помощь» отбивается от цыганского табора, подъехавшего на место быстрее «Скорой» и автоинспекции. Цыгане требуют взять с собой трупы и отвезти их в больницу, там спасут. Живого цыгана «Скорая» привозит в приемное отделение. Врач-девушка трясется от пережитого страха. Следом цыгане сами привозят трупы на своих авто. Тут начинается движуха. Звонок из приемного покоя. В телефонной трубке крик медсестры: «Спасите!» Спускаюсь. Делать там уже нечего, на каталке лежит труп. Видно, что череп расплющен. Группа цыган, человек 30–40, требует спасти. Мужики кричат, угрожают. Десяток женщин катаются по полу. Тоже не молча. На дежурной медсестре разорван халат, санитарки разбежались. Охранник заперся изнутри в кладовке. Спорить бесполезно, качу на каталке труп к лифту, к себе в реанимацию. Обещаю сделать все возможное и попутно посылаю всех на хуй. Сестру и врача «Скорой» забираем с собой. Запираем в отделении все двери. Труп оставляем пока в стороне. Первый этаж отдается цыганам. Тактическое отступление. Но на первом остается один из грузовых лифтов.
Звоним в полицию. Видно, что это делаем не мы одни. Минут 10 постоянно занято.
Цыгане угоняют лифт со спящим в нем лифтером и вкатывают к нам еще один труп. К счастью, много их в лифт не вошло. Всего пять или шесть человек и их удается вытолкать. Цыгане – народ мелкий, а старинная каталка со съемными носилками в руках профессионалов – оружие удобное. Носилки приподнимаются вверх, снимаются с опор, человек ждет удара в лицо, а в этот момент ты ударом ноги выталкиваешь освободившуюся нижнюю часть каталки вперед. Можно сломать противнику голени. Очередной труп весь залит бензином, и держать его в нашем помещении страшно, вокруг кислородная подводка. Прячем его в кладовке. Кто-то предлагает повесить табличку с надписью «склад мертвых цыган».
Отчаявшись дозвониться в полицию, срываем печать на сейфе с наркотиками. Обычно ОМОН после этого приезжает быстрее, чем через 5 мин. Но это на учениях. Ждем.
Из-за дверей крики:
– Доктор, как мой брат? Мне-то можно сказать правду? Как он?
В карманах трупов непрерывно звонят многочисленные мобильники. Цыгане хотят справиться о самочувствии лично:
– Брат, ты как там? Уже на небе?
Звонки раздражают, но рыться в их грязной одежде неохота.
Смотрим в окно, ждем полицию. Вместо нее продолжает двигаться колонна машин с цыганами. Шлагбаум на въезде сметен, и машины загораживают всё пространство перед больницей. У входа не менее 200 человек. Половина машин якобы ломается. Начинается демонстрация ремонта и перекачивание бензина. Наряду полиции в бронежилетах приходится идти пешком от трассы. Очищают первый этаж, становятся у дверей. Толпа у входа рассасывается. Из приемного покоя исчезает телевизор – не самая дорогая цена победы. Пропадает даже цыган с переломанной ногой. Трупы прячем до темноты в подвале, чтобы ночью, если конечно, не будет вокруг цыган, увезти в морг.
Пьеса четырнадцатая
Звонок в реанимацию.
– Вас беспокоит дежурный хирург.
– Дежурные хирурги нас постоянно беспокоят. Короче, что хотите.
– Вы не могли бы к нам подойти? Знаете, у нас умерла бабушка, и мы бы хотели…
– Старенькая?
– Да. 89 лет.
– Скорбим… Только чем мы можем помочь?
– Вы знаете, мы тут сомневаемся, вдруг она еще жива.
– Зеркальце поднесите.
– Подносили, все равно сомневаемся.
– Вы что (слово «идиоты» удается не произнести вслух)? Серьезно зеркальце подносили?
– Ну да. Кажется, не потеет, но вот сомневаемся.
– Тогда пробу Дегранжа проведите.
– А что это за проба.
– Как, не знаете пробы Дегранжа? Ну хорошо, тогда приду, объясню.
Распечатал на принтере пару страничек из любимого учебника по судебной медицине тридцатых годов с описанием проб на сохранность жизни. Особенно умиляли пробы на чувствительность, носившие имена французских авторов: проба Дегранжа – инъекция кипящего масла в сосок, проба Жоза – захватывание кожи клещами, и так далее. Мсье понимали толк… Отнес, повесил в ординаторской хирургического отделения.
– Это вам, подарок. Чтобы больше не вызывали по такому поводу.
Раньше ученые творчески подходили к процессу констатации смерти. А вы говорите, зеркальце…
Пьеса пятнадцатая. Гроб в приемном отделении
Вечером захожу в приемное отделение. Молодая женщина поступает с довольно редкой аритмией. Не мое это дело, но терапевт просит совета. Беру историю, ЭКГ, приглашаю больную в смотровую. Открываю дверь, пропускаю вперед: «Проходите, пожалуйста». Тетка делает шаг вперед и замирает на пороге:
– Я туда не пойду.
Заглядываю внутрь. Посередине комнаты стоит огромный роскошный гроб. Лакированный, с позолотой, с двойной крышка. Не гроб, а мечта. Не понимаю причину отказа.
– Да нет-нет, вам именно сюда. Смотрите, написано ведь: «Женская смотровая».
Больная стоит на пороге. Чтоб ее успокоить, подхожу к гробу, приподнимаю крышку.
– Смотрите, тут же никого нет. Не бойтесь, проходите.
– Знаете, давайте я завтра приду, у меня это не первый раз, я до утра подожду.
Вдвоем с терапевтом уговариваем больную остаться, зря не рисковать. При этом начинаем понимать, что наличие гроба в приемном отделении не вполне естественно, и человек посторонний может понять не совсем правильно. Спрашиваю у доктора, а откуда у вас этот шедевр мастера Безенчука?
– Да ты понимаешь, часов в восемь притащили из ритуального агентства, типа срочный спецзаказ, нестандартный размер, только к вечеру управились. Это для того депутата, что вчера тут зажмурился. В обычный гроб, даже двойной, туша не влезает. Морг уже закрыт, а мужикам-то по фигу. Сгрузили и уехали. Мы только уговорили его в смотровую занести, чтоб посреди холла не маячил. В кладовку не вошел, а в санитарной комнате его держать сказали нельзя, сыро. Лак еще не просох.
Пьеса шестнадцатая. Русская секционная
Довел до невроза навязчивых состояний нашего лечащего патологоанатома. Как-то напел ему при случае адаптированные куплеты Мефистофеля. Странное дело. После этого стало казаться, что он с каждым днем все больше напоминает опереточного дьявола. Сапоги со шпорами, длинное черное пальто, широкополая шляпа. Отрастил волосы, стал заплетать их в косичку, бородка-эспаньолка. А в жизни – человек добрейшей души. Безумно любит свою профессию. Готов оставаться на работе, ждать, если кто из пока еще живых пациентов готовится в ближайшие часы к нему на прием. Часто приходит в отделения, особенно в реанимацию, знакомиться со своими будущими клиентами, еще при жизни. Кажется, готов брать работу на дом.
На днях при посещении морга застал его за работой. Нарезая на куски чью-то огромную печенку, дирижировал секционным ножом и напевал:
– Пат-ана-том правит бал, там правит бал…
В ответ на мое приветствие:
– Да пошел бы ты на, привязался, бля, мотивчик.
Повторять не заставил, ухожу куда послали. Я не большой любитель ходить в морг. Из секционной доносится:
– Парень крепко побухал, да побухал…
Пьеса семнадцатая
У входа в реанимационное отделение встревоженная родня:
– Скажите, а у вас в морге есть специалист по макияжу? А то мы можем привезти из города.
Не понимаю, о чем речь.
– Ну нам этот нужен, визажист, ну тот, который трупы в порядок приводит. Нам сказали, что наша мама у вас, что она в очень тяжелом состоянии. Понимаете, она в молодости была красавицей, в кино снималась, кстати, Екатерину вторую играла, вы должны помнить. Она бы не хотела плохо выглядеть на похоронах.
– Эта профессия называется «ретушер». Он есть у нас, профессионал. Можете не волноваться. Только ваша мама хоть и на искусственной вентиляции легких, но в сознании. Могу разрешить пройти на несколько минут, сами спросите, как ее одеть на похороны. Говорить, конечно, не может, но может написать. Халат наденьте.
Выходя через пару минут из палаты, дочка интересуется диагнозом, перспективами. Предлагает достать любые лекарства.
Бабушка пролежала 2 месяца на ИВЛ, еще месяц провела в палате с трахеостомой. Удалось выходить, выписалась домой. Через 3 месяца ее насмерть сбило машиной. От судьбы не уйдешь.
Пьеса восемнадцатая. Любовь к жизни (Почти по Джеку Лондону)
Подтверждается одна из известных наших теорий: если человек хочет жить, убить его практически невозможно. На днях выписали товарища. История болезни в трех томах. Вот краткое резюме. Поступил пациент, назовем этот процесс – «лечиться», еще в начале октября. Смертельно пьяным. Полежал в изоляторе на полу до утра, проснулся – начал буянить, каких-то червей из волос доставать. Нормальное дело – белая горячка. Наши чудотворцы его связали. Успокоили так, что пару дней мужик провел в глубоком наркозе. Кто ж знал, что он не только пьяный, но еще и жестоко избитый. Били, видимо, ногами в живот. В результате через два дня тело еще в полной релаксации, на ИВЛ, только вот живот почему-то раздувается. Пытаемся разбудить – буйствует. До вечера требуем от заведующего хирургическим отделением: посмотри на клиента, ну не нравится нам его живот, явно болит. Ну а тому, понятное дело, связываться не хочется. Не его пациент, зачем ему проблемы. Помрет еще, так пусть лучше за терапевтами числится. Только ночью уговорили дежурного хирурга посмотреть. Да, говорит, тут что-то не так, давайте на стол.
Разрез, из живота вываливаются черные кишки. Тромбоз мезентериальных сосудов. Ладно, решают хирурги, давайте сделаем резекцию, но исключительно для патологоанатома, пусть ему будет красиво, а товарищ все одно не выживет.
Нашли кусочек тонкой кишки, сантиметров 30, по цвету вроде более-менее жизнеспособный, подшили к сигмовидной, остальное все вывалили в тазик. Зашили. Сижу в операционной, жду: перекладывать на кровать или сразу свалить на железную каталку и отвести в подвал. Септический шок, адреналин льется в каких-то невероятных дозах. Но организм живет. Позвал дежуривших в тот день студентов, посмотрите, вот как человек выглядит в терминальной фазе септического шока, некрасиво выглядит, весь в черных пятнах. Ну раз те пришли, давайте переложим на кровать, пусть в реанимации лежит, сидеть в операционной ночью и ждать неохота. До утра, скорее всего, не дотянет.
Утром смотрим, а он живой. И даже давление есть без всякого адреналина. И просыпаться начинает. Ну нет, милый, ты поспи, нечего тебе в сознании на своих похоронах делать. Три дня прошло – все нормально. Остатки кишочков работают, будто мужику не весь кишечник вырезали, а какой-нибудь аппендикс. Тут уже заведующий хирургией заинтересовался, давай возьмем-ка его в операционную еще раз, проверим. Снова в живот залезли: все там чисто, только просторно стало внутри, не тесно. Ладно, посмотрим, что будет, пусть просыпается.
По ошибке жене о смерти товарища сообщили, та скандал устроила, а он все живой.
Когда проснулся, стал есть. Ел забавно. Наши исследователи стояли с секундомером, отмечали, сколько времени занимает пассаж пищи по остаткам кишечника. Интересно. После глотка пища через 30–40 секунд оказывалась в памперсе. Практически в неизмененном виде. Но мужик стал поглощать еду в таком количестве, что что-то успевало всасываться, только санитарке приходилось после него выносить экскремент ведрами. Похудел, конечно, килограммов на 40. Зато переворачивать его стало удобнее.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?