Текст книги "Штрафное проклятие"

– Фамилия?! – прогремел его взрывной, словно удар снаряда, голос.

– Красноармеец Волков! – еле слышно от волнения и оттого сдавленных легких произнес боец.

Сидевшие за столом одновременно посмотрели на него, потом так же одновременно опустили глаза на лежавшие перед ними бумаги.

– Двадцать четвертого года. Заводской рабочий. Доброволец. Образование – семь классов, – прочитал в разложенных перед собой на столе бумагах один из тех, кто находился за столом, и тут же добавил, подняв на Виктора глаза: – Да ему еще и восемнадцати нет!

Теперь на Виктора они посмотрели втроем.

– Повезло же тебе, парень! – продолжил говорящий. – Преступление хоть и серьезное и наказание отменено не будет, только реальный срок тебе заменен на три месяца пребывания в составе дивизионной штрафной роты. Искупишь вину кровью – и судимость твоя будет снята. Тогда жизнь свою заново начнешь.

Поначалу Виктор не понял, что ему сказали. Ясным для него было только то, что его не расстреляют. Такого сурового приговора, в отличие от тех людей, кого вызывали из амбара наружу, ему не вынесли. Избежали смерти сегодня и те, с кем его вывел на свежий воздух сержант-богатырь в опоясанном ремнями форменном полушубке.

– За мной! – скомандовал тот, и все пятеро только что избежавших расстрела арестантов, шатаясь от осознания услышанного ими минуты назад в комнате за темным коридором приговора, послушно засеменили вереницей вслед за ним.

Виктор не находил себе места. Мысли его терялись в потоке чувств. Ледяной холод, сковавший его тело под теплым армейским обмундированием, сменился жаром. Ему хотелось скинуть с себя сначала шинель, потом ватник. Хотелось закричать от счастья. Суровый расстрельный приговор отменили. Есть шанс и вовсе снять судимость. Только с помощью чего?.. Штрафная рота дивизионного подчинения. Что это такое? Он уже слышал о существовании подобных воинских частей. Но никогда ему еще не приходилось слышать каких-либо подробностей о них и об особенностях службы там.

Ничего не видя перед собой от переполняющих его чувств, он не заметил, как оказался возле мертвых тел тех самых людей, что провели с ним более суток в заточении внутри огромного колхозного амбара. Их расстреляли всего два-три часа назад по приговору тех самых людей, что сидели за столом в бревенчатой избе, смотрели после на Виктора и сообщили ему об отмене для него смертного приговора.

Взгляд его застыл на мертвых телах в армейском обмундировании, что лежали в неестественных позах, с вытянутыми руками и ногами возле каменной стены амбара. Казалось, что их волокли или тащили, взявшись за конечности. Лица бледные, застывшие, неестественного цвета. Рты раскрыты. Глаза полузакрыты. Для них все уже закончилось. Финишная черта жизни пересечена навсегда.

– Что встали? Вон лопаты лежат. Берите – и за мной. Будете могилу предателям и изменникам копать, – громко произнес сержант-великан и зашагал дальше.

Виктор и остальные, подобрав с земли инструменты, послушно двинулись за ним. Их путь завершился в нескольких сотнях метров, там, где начинался ближайший лес, возле нескольких широких и пологих земляных холмиков, обозначенных воткнутыми в них табличками с цифрами, написанными химическим карандашом. Сержант, прикинув что-то на глазок, воткнул в землю несколько кольев, обозначив ими некие границы, назначение которых знал только он сам.

– Копать на метр в глубину. К работе приступить. На все тридцать минут, – бегло и громко произнес он и отошел в сторону, где закурил и завел беседу с одним из бойцов конвойной группы.

Отметки на земле, схожие с границами пологих холмиков и состоящие с ними в одну линию, дали понять Виктору, что копать ему и его коллегам по отмене смертного приговора придется не иначе как могилы под место предстоящего захоронения тех, кого сегодня утром расстреляли, чьи тела лежали под каменной стеной амбара.

– Пока нам повезло, – вполголоса протянул один из арестантов, который оказался во время работы рядом с Виктором. – Штрафная рота не так страшна.

– Ну конечно! – тихо возразил ему второй. – Ты хоть одного человека знаешь, кто в них был? Я вот не знаю. А почему? Да потому что из них не возвращаются. Созданы они для перемалывания таких, как мы. Совершил преступление – искупи вину кровью. А прямо значит – умри в бою!

– А как это? Как вину кровью можно искупить? – перебил его Виктор.

Говоривший солдат замолчал. Подняв из-под шапки глаза, обвел взглядом вокруг себя, посмотрел в сторону конвойных. Убедившись, что помешать ему ответить на вопрос никто не сможет, заговорил:

– Собирают боевое подразделение из всяких нарушителей воинской дисциплины, из преступников. Кто-то что-то украл, кто-то кого-то ударил, приказ не выполнил, устав грубо нарушил. А еще говорят, что уголовников из тюрем и лагерей доставляют для искупления вины перед Родиной и чтобы судимость с них сняли. И уже в сформированной роте отдают всем приказ, который заранее считается невыполнимым. Например, взять неприступную высоту. Или провести разведку боем, в ходе которой выявляются огневые точки врага и его слабые места в обороне. Туда и бросают штрафников. Вроде бы и не так жалко таких, потому как они неблагонадежные. А заодно и шанс дается на снятие судимости. Приказ выполнил, сам выжил – судимость автоматически с тебя снимается. Ну а если погиб или ранен, то принято считать, что позор свой ты кровью смыл. Но это я тебе по-простому объяснил.

– Ты теперь лучше скажи ему и мне, как выжить при выполнении невыполнимой боевой задачи? – задал вопрос еще один арестант, выслушав слова первого.

Его вопрос остался без ответа, так как конвойные привели к ним вторую группу солдат из амбара, по всей видимости, тоже избежавших расстрельного приговора и зачисленных в списки штрафной роты. Тем, кто копал могилу, в глаза бросилось то, что они несли на весу, взяв за руки и за ноги, тех самых мертвецов, кто был расстрелян утром. По указанию сержанта-великана они небрежно сложили безжизненные тела близ будущей могилы и отправились прочь. А через пять минут пришли снова, принеся на то же место очередных покойников.

Третья группа прибывших арестантов из амбара по указанию сержанта-великана начала раздевать мертвецов, снимая обмундирование, оставляя их только в нижнем белье. Они же волоком стащили покойников вниз, на дно уже готовых могил, и забросали их землей, завершив тем самым захоронение.

Виктор грел замерзшие руки над пламенем костра, сев на корточки и глядя перед собой. Он думал о доме, о матери с отцом, о том, что каким-то чудом избежал крайне сурового наказания за, казалось бы, не самое страшное преступление. Но все усугублялось войной, военным, фронтовым положением, где погоня за укреплением воинской дисциплины была очень важна. Жестко и жестоко карались любые действия не по уставу, не по законам военного времени.

Еще вчера он провел ночь в колхозном амбаре, приспособленном для содержания арестантов, в компании таких, кто преступил закон, нарушил устав, не выполнил приказ командиров. Потом участвовал в захоронении тех, кому военный трибунал вынес расстрельный приговор. Затем убыл в направлении передовой, где оказался снова в окопах, в земляных укреплениях. Тут кто-то из командиров упомянул его фамилию в списках на комплектование одного из взводов, для которого была выделена отдельная землянка, длинная и просторная, кем-то уже обжитая, о чем говорило наличие нар, простенькой печи недалеко от входа и длинного стола, изготовленного из плохо обработанных досок.

Обычный армейский военно-полевой быт. Вот только радости никому из заселивших это солдатское жилище он не принес. Лица штрафников были озабоченными и крайне суровыми. Улыбок не было, шуток никто не произносил. Каждый осознавал то положение, в котором оказался по воле судьбы.

– Вот только я понять никак не могу, – сказал Виктору тот самый солдат-разведчик, что пребывал в амбаре вместе с ним, а сейчас сидел рядом у костра. – Воровать тушенку тебя твой товарищ подбил. На дело вы с ним вдвоем пошли. Жрали потом ее вдесятером. А в особый отдел ты один загремел. И в штрафную одного тебя сослали. Остальным, получается, все с рук сошло? И того, кто тебя с пути сбил, тоже простили? Ответ за все ты один держишь? Козлом отпущения сделали?

– Не знаю, – тихо ответил ему Виктор. – Может, и простили.

– Не бывает так, парень! – резко произнес разведчик. – Значит, кто-то из тех, кого за задницу поймали, когда он поносом исходил, сдал тебя с потрохами. Тебя же не допрашивали в особом отделе, а сразу перед фактом совершенного преступления поставили.

Виктор повернулся к собеседнику и озадаченно посмотрел на него.

– Вот тебе и ответ! – вздернул бровями разведчик. – Ребят из своего взвода ты пожалел от души. Тушенки для них спер у государства. Подкормить по-братски задумал. Они наелись от пуза. Наслаждение до крайней степени блаженства получили. А тебя сдали, когда жареным запахло. Теперь ты за свою доброту отвечаешь по всей строгости военного времени, а они чистенькими остались.

Виктор в ответ протяжно шмыгнул носом. Сказать ему было нечего. Бежать в особый отдел и добиваться правды он не собирался. Не в его правилах предпринимать такие шаги. В суровых условиях улиц городских рабочих кварталов быстро воспитывалось уважение к товариществу и презрение к тем, кто предавал других или умело прятал свою вину, подставляя товарищей, вместо того, чтобы честно и по-братски отвечать перед людьми, перед законами государства и улицы. Но жалеть и прощать никого он тоже не хотел. В его среде за подобное вину не снимали, за все потом спрашивали, сурово и жестоко карали. Иначе было нельзя. Или ты на стороне своего района, квартала, товарищей, или ты чужак для всех и будешь наказан остальными. Теми, кто чтит существующие условия и порядки, уважает неписаные, но действующие в настоящем законы.

И он спросит, но потом. Обязательно спросит. Вот только если выживет. А в штрафной роте, куда он попал, уцелеть не так просто. И солдатская молва уже разнесла по окопам легенды о кровопролитных боях с участием подобных подразделений. Утешительных слов в тех рассказах было крайне мало. Никто, по слухам, живыми из них не возвращается. А если кому это удается, того считают едва ли не заговоренным от смерти.

Слушая бойцов штрафной роты, Виктор не заметил, как стал заканчиваться день и начал приближаться вечер. Еле заметное небесное светило, проходя высоко за облаками, говорило всем о скором наступлении темноты. До нее оставалось не более пары часов. По окопной солдатской цепи пронеслась весть о прибытии повозки с горячим питанием. А вскоре этим же путем была пущена команда о построении возле прибывшей полевой кухни. Гнать никого из штрафников туда не надо было. Давно забытый в условиях передовой запах сытного варева распространился далеко за пределы лесной поляны, где разместилась поварская подвода.

– Не дадут нам спокойно пожить еще денек-другой! – проворчал разведчик сразу после того, как по солдатской цепи пронеслась весть о прибытии полевой кухни.

– Ты чего? – впервые за последние дни улыбнулся Виктор и дружески толкнул его в плечо.

– Не понял ты, что ли? – огрызнулся тот в ответ.

– Ну, чего ты? Пошли брюхо набивать! Сколько голодать можно? Скоро пухнуть начнем! – начал трясти его за рукав молодой солдат, не понимая негативной реакции товарища в той ситуации, когда надо радоваться и наслаждаться крохотным, но по-настоящему счастливым моментом, что смог выпасть им всем в тягостные дни службы в штрафном подразделении.

– Витек, молод ты еще, – начал тот, следуя за ним в направлении полевой кухни. – Не воевал толком, а потому не знаешь ничего. Кормят так брата нашего только потому, что завтра нам всем в бой идти. А в простую драку нас не пустят. Мы – штрафники. Нас на убой отправят. Вот увидишь.

Они остановились. Виктор повернулся к разведчику и сосредоточенно посмотрел на него.

– Так всегда бывает, поверь мне, – продолжил тот. – Завтра еще и по сто граммов нальют. Как это случится, так, считай, конец наш к нам и приблизился. Значит – началось. Жди команды вперед.

– Чего встали? Сами жрать не хотите, так других на кухню пустите! – заворчали на них в траншее солдаты, которым остановившиеся Виктор и разведчик преградили путь.

Несмотря на скорбные по звучанию слова, молодой солдат забыл о них, как только в его котелок повар-старшина плеснул содержимое большого половника. В ноздри парня сразу ударил запах наваристого супа. Обилие выделившейся слюны парализовало все остальные чувства, кроме чувства голода. Горячий суп моментально согрел внутренности, и Виктор испытал чувство наслаждения. Забытый на вкус кусок мяса был проглочен, едва попал в рот солдата.

Виктор спешил наесться. Кусок горячего хлеба в руке был поначалу забыт им, но потом все равно пошел в употребление. Часть его была съедена вслед за супом. А его остатками он вычистил свой котелок насухо и лишь тогда оторвал взгляд от еды и осмотрелся по сторонам. Все вокруг него делали то же самое. Солдаты ели, не обращая внимания ни на кого. Казалось, что даже начавшийся обстрел или бомбежка не смогли бы отвлечь изголодавшихся людей от их занятия.

– Тут еще осталось. Раздать? – донесся до ушей парня голос со стороны кухонной подводы.

Уличное воспитание, в котором быть шустрым считалось едва ли не основой всего остального, сделало свое дело. Едва стоявший рядом со старшиной-поваром офицер дал добро в ответ на его вопрос, Виктор устремился к ним, а потому на раздаче оказался первым. И снова наваристый, с кусочком мяса, суп, с гущей, поднятой с самого дна, оказался в его котелке. Забыв о куске хлеба, парень принялся жадно есть полученную добавку. Глотал, почти не жуя. Откашлялся с непривычки и снова глотал.

На мгновение он поднял глаза и увидел перед собой улыбающегося разведчика. Тот смотрел на Виктора и едва ли не смеялся. Тому стало немного стыдно. Все то, что он сейчас делал, выглядело не по-товарищески, не по-братски. В рабочих кварталах ребята могли за подобное строго наказать. Делиться добычей, отдавать последнее тому, кто нуждается, считалось нормой. Взаимовыручка приветствовалась и высоко ценилась. Разведчик уже третий день был с ним рядом. Они смогли подружиться. Вместе ждали вынесения приговора, вместе грелись у костра. Спиной к спине спали на нарах в землянке. И даже в наряд по заготовке дров для печи были назначены вместе. Только сейчас его товарищ не успел к раздаче добавки. И Виктор чувствовал себя обязанным с ним поделиться. С виноватым видом он протянул разведчику свой котелок, подкрепив этот жест словами:

– Давай! А то мне много будет!

На самом деле ему было мало и этого. Но поступить иначе он не мог. Считал правильным отдать товарищу последнее.

– Да ешь ты, дурья голова, – заулыбался тот в ответ.

Когда они сели рядом, немного в стороне ото всех, опытный солдат добавил серьезным тоном:

– На сегодня все. Больше ничего не принимай. Утром, если предложат еду, откажись. Скорее всего, не предложат, но наш брат-штрафник с голодухи может по неопытности согласиться. А делать этого нельзя.

Виктор вопросительно уставился на товарища.

– Это если ранят в живот. Кишки пустыми должны быть перед боем. Если полные, то никак не выжить. А так шанс выжить есть, – уточнил тот и добавил: – А вот сто граммов выпей. Напряжение снимешь. Да еще и злее станешь.

Разведчик попытался улыбнуться, но выданная за улыбку гримаса искривила его лицо так, что оно показалось Виктору страшно комичным. Почувствовав это, опытный солдат предпочел отвернуться и замолчать.

Их общение прервала донесшаяся команда на получение оружия. Солдатская масса, быстро собравшись в единый строй, начала вытягиваться в направлении подъехавших подвод, с которых бойцы подразделения НКВД выдавали штрафникам винтовки и патроны.

– Назвать фамилию, расписаться, потом на следующей получить по пятьдесят патронов, – монотонно повторял раз за разом солдат, встречавший штрафников у телег с оружием.

Они послушно выполняли его команду. Подходили к одной подводе, где называли себя под запись. Расписывались, где указывал им красноармеец-писарь. Затем шли ко второй, с которой брали винтовку с примкнутым к ней штыком. Потом двигались к третьей, получали там патроны и отступали в сторону.

Парень в кубанке и в короткополой шинели со знаками различия армейского лейтенанта начал выкрикивать фамилии, зачитывая их со своего кожаного планшета. Бегло назвав первые пятнадцать, он вытянул в сторону левую руку, дав сигнал на построение, и громко выкрикнул:

– Первое отделение первого взвода, становись!

Виктор с разведчиком оказались в этом списке, а потому проследовали в том направлении, куда указал лейтенант.

– Вот и определились, – произнес опытный солдат. – Значит, нам с тобой, Витек, воевать теперь вместе, в одном отделении, в одном взводе и под командованием одного человека.

Молодой солдат невольно улыбнулся в ответ на слова старшего товарища. С таким, как он, хорошим наставником в трудном деле он и хотел сейчас оказаться рядом.

Через некоторое время весь их взвод, разбитый на отделения, стоял в едином строю. Шустрые молодые лейтенанты своими громкими командами, бегло выкрикивая фамилии штрафников из списков, распределяли тех по другим взводам их роты. То же самое проделывали в стороне другие лейтенанты с остальными штрафниками. А вскоре каждый из них строевым шагом подошел с докладом к нескольким подъехавшим верхом на лошадях представителям командного состава, что легко было понять по обмундированию и знакам различия на петлицах и нарукавных шевронах.

– Похоже, это наш командир, а с ним его заместитель и ротный политрук, – шепотом прокомментировал увиденное разведчик.

Ночь Виктор крепко спал. Он пригрелся у дальней стенки взводной землянки, где прижался спиной к спине своего нового друга, а потому спокойно спал и видел добрые сны. Ему снился родной дом, ругающая его за опоздание на работу мать, чего в реальности с ним никогда не случалось. Потом долго и внимательно слушал что-то рассказывающего ему друга, которого обязал отдать родителям, на следующий день после своего ухода в армию, зарплату. Наконец пытался догнать того самого начальника цеха, кто внял его просьбе и отпустил на фронт, хотя мог бы этого и не делать, чем, возможно, сохранил бы Виктору жизнь.

– Вставай, Витек, пробуждайся, – легонько толкнул парня в плечо разведчик, – а то проспишь предстоящий бой и ничего в итоге не увидишь. Придется мне одному, без тебя сегодня на смерть идти. Я бы, конечно, рад, если оно так. Но тут, брат, не забалуешь. Хочешь не хочешь, а придется вместе.

Молодой солдат не оценил фронтового юмора. Нехотя поднялся с нар, все еще не осознавая, что уже скоро должен произойти старт чего-то страшного для него самого и для всех бойцов в его штрафной роте. Избавление от смертного приговора он считал наивысшей удачей для себя на сегодняшний день. Зачисление в списки нового для него подразделения, наименование которого еще не врезалось в сознание молодого бойца чем-то тревожным, никак не будоражило его сознание. Новые лица, новая обстановка, новые командиры и политработники. На вид ничего страшного. Все обыденно, по-военному, по-фронтовому. Даже тревожное лицо нового друга, тепло спины которого помогло Виктору выспаться, пока не говорило ему абсолютно ничего.

– Дай-ка винтовку свою, – строгим тоном произнес разведчик и протянул руку к оружию молодого солдата.

Тот послушно передал ее товарищу. Опытный боец попытался открыть затвор, но механизм ему не поддался. Он оглядел цевье и приклад, потом ствол. Затем прильнул глазом к прицелу и, сделав недовольное выражение лица, произнес:

– С таким дерьмом ты много не навоюешь. Прицел набок сбит. Затвор словно каменный, совсем не открывается.

Он с недовольным видом еще раз повертел винтовку в руках и с упреком обратился к Виктору:

– Куда же ты вчера смотрел, когда получал и расписывался за нее?

– Не ругай парня! – вступился за молодого бойца один из солдат в землянке. – Тут у каждого четвертого оружие не в порядке. Все, что выдали, было подобрано на поле боя. Вчера многие к взводному подходили, возмущались. Спрашивали: как воевать с этим будем? Он узнавать ходил к начальству и сказал потом, что если мы хотим хорошие винтовки, то, будьте любезны, сами добывайте. Там, за передком, их видимо-невидимо.

Разведчик в ответ нахмурился, заскрипел зубами.

– Ладно. Если так, то на поле боя сразу подбирай ту, что останется, если кого первого убьют или ранят, – произнес он, адресуя свои слова удивленному его тону Виктору.

Прозвучавшая вскоре команда взводных привела всех штрафников в движение. Один за другим, длинной вереницей, они направились по петляющим коридорам траншей куда-то в сторону передовых укреплений. Прошло не менее пятнадцати минут с начала их следования, но переднего края еще не было видно даже тем, кто шел в авангарде роты. Солдаты других подразделений сразу расступались, пропуская их вперед, тем более, как уже многие в окопах знали, за несколько последних дней в дивизии была сформирована и укомплектована штрафная рота, куда были зачислены все нарушители воинской дисциплины, устава и приказов командиров. Они встречали бойцов данного подразделения словно смертников, которым командование выписало предписание только в один конец, без права вернуться живыми назад. Им не смотрели в глаза. Отворачивались, когда видели их лица. А потом провожали горестными взглядами, иногда обсуждая причины направления в штрафники какого-то отдельного солдата, скорее всего знакомого им, высказываясь о том, что привело его туда, какая на то была причина.

Да и сами штрафники по далеко не радушному приему их роты в окопах еще более глубоко осознавали, в каком положении сейчас оказались и что их приближение к переднему краю не приведет в итоге ни к чему хорошему. Оглядываться назад для них не имело теперь никакого смысла. Мольбы казались полностью бесполезными, а сложившееся положение выглядело совсем уж скорбно.

– Стой! Рассредоточиться по траншее! Первое отделение вперед! Потом второе и третье! Не топтаться! Не высовываться! Передвигаться пригнувшись! Не выдавать свое присутствие противнику! – выкрикивал молоденький лейтенант в короткополой шинели и кубанке.

– За мной, ребята, – произнес солдат-минометчик, назначенный еще с вечера командиром того самого отделения, в которое были распределены разведчик с Виктором.

Он пропустил их вперед, а сам остался на месте, чтобы собрать воедино всех своих подчиненных.

– А почему его взводный на отделение поставил? – спросил молодой солдат.

– Воюет давно. Опытный, – последовал ответ.

– Ты тоже с боевым опытом. И с немалым, – возразил Виктор.

– У меня два класса образование. Я – вечный рядовой. Поэтому и простой солдат. Мне командиром быть не положено, – прохрипел в ответ разведчик и затянулся спрятанной в кулак дымящейся самокруткой с махоркой.

– А он за что в штрафной? – не унимался молодой солдат, зная наперед, что его ушлый в военный делах товарищ наверняка знает здесь все и про всех.

– Выпил после боя лишнего. Ребят погибших помянул. Командир минометной роты ему замечание сделал, а тот послал его куда подальше, – прокомментировал полученную откуда-то информацию разведчик и тут же добавил уже от себя: – А зря. Ротный у них мужик отважный, правильный.

Виктор посмотрел на следующего бойца из своего отделения.

– А этот за что? – прошептал он товарищу, желая узнать причины, по которым в штрафниках оказался еще один его сослуживец.

До этой минуты, озадаченный и подавленный тем, что произошло именно с ним самим, Виктор не интересовался тем, что случилось с другими солдатами в его роте. Не задавался вопросом о том, какие еще могли происходить страшные события вокруг, что влияли на судьбы многих людей, занося их фамилии в списки, составляемые в особом отделе дивизии и вносимые в приговоры военных трибуналов.

– Этот политруку по морде дал за то, что он его трусом назвал после неудавшейся атаки, – кивнул разведчик в сторону невысокого рыжеусого бойца. – Но там было за что. Политрук в его роте говнюк редкостный. Сам никогда в атаку не ходит, а других поучает по первому разряду.

Виктор сфокусировал взгляд на том, о ком говорил его товарищ.

– Тот, – кивнул разведчик на следующего солдата, который стоял у стенки траншеи, – из проворовавшихся обозников. Спер чего-то из армейского имущества и сменять это хотел у деревенских жителей на самогон. Тут особый отдел дивизии и подсуетился.

Указанный им солдат как раз в эту минуту случайно повернулся к ним лицом, что заставило прекратить разговор о нем.

– А высокий за ним, – увлекся разведчик своими пояснениями, – случайно в ногу товарищу пулю пустил, когда трофейный пистолет разглядывал. За это вообще могли и расстрелять. Сначала подумали, что самострел. Это когда сам в себя пулю пускаешь, в мягкие ткани, в руку или в ногу, чтобы в санчасть угодить. Но обошлось. Того в госпиталь, этого в нашу компанию. Но парень боевой. Пистолет в настоящем деле добыл, когда в окопы к фрицам ворвался во время атаки.

– А те, кого вчера расстреляли, их за что? – наклонившись к самому уху разведчика, тихим голосом спросил Виктор.

Солдат сначала задумался, плотно сжал губы. Говорить на эту тему ему не очень хотелось. Но оставить вопрос младшего по возрасту товарища, совсем еще несмышленого бойца, он никак не мог.

– Двое хотели к фрицам перебежать, – вполголоса начал он. – Их боевое охранение повязало уже на передке. Еще один уже успел уйти, да в темноте заблудился. Так и вышел на наших наблюдателей. Те сразу сообразили, что он хотел, о чем думал, и тоже повязали.

Разведчик посмотрел на реакцию Виктора и, поняв, что тот с волнением воспринимает сказанное, продолжил:

– Еще один убил своего товарища во время какого-то спора. Самострел был, рука у него забинтована, если ты заметил. Один в тылу, когда с маршевой ротой шел, что-то натворил: убил кого-то из гражданских. А про остальных я не знаю. Но у всех что-то серьезное. Просто так к стенке у нас не поставят.

Он опустил глаза вниз. Несколько раз тяжело вздохнув, добавил:

– Правда, несколько дней назад расстреляли двух взводных, за то, что они приказ не выполнили. Отвели своих солдат назад, самовольно прекратив атаку. Только там скользко все было. Шли в лоб, на пулеметы. Считай, на убой. Огневая поддержка жиденькой была. Вот они и решили зря не гибнуть, солдат своих сберечь. Половину отвели, остальные там и остались.

– Командира отделения к взводному! – прокричал кто-то в траншее, прервав их беседу.

Минометчик отдал другому солдату свою недокуренную самокрутку и, прижав к телу винтовку, начал протискиваться в указанном направлении в ту самую сторону, где его должен был ожидать лейтенант в короткополой шинели и кубанке. Минут через десять он вернулся с таким озадаченным лицом, что разведчик нахмурился, глядя на него и сдвинув брови, напрямую задал вопрос:

– Уже сейчас начнем?

– Начнем! – своим ответом перебил его тот и, выглядывая за бруствер окопа в сторону расположения позиций противника, кивнул в том направлении: – Через полчаса артподготовка. Еще до ее окончания, по сигнальной ракете, выбираемся отсюда и атакуем. Ориентир для нас – поломанные дубки, что впереди, между двумя лесочками, на их стыке. До них с полкилометра будет. Придется хорошим броском преодолеть, чтобы успеть как можно быстрее подойти к фрицам, пока наши артиллеристы работают, и до того, как они на своем передке очухаются. Промедлим – там их пулеметчики нас и выкосят. Заляжем – встать уже не дадут. Отойти – тем более.

Виктор посмотрел в указанном минометчиком направлении. Он поймал себя на мысли, что до этой минуты ни разу не озадачился вопросом о том, как выглядит передний край линии обороны противника, что он собой представляет. Сейчас перед его глазами открывалась ледяная серая даль, окутанная туманом, с легкой дымкой, стелющейся над поверхностью земли. Но главным было то, что вся эта открывшаяся молодому солдату картина показалась ему бездонной и безлюдной пустыней, серой долиной, где царствовала смерть, где веяло погибелью для всякого, чья нога ступала в ее пределы.

Холод пронзил тело Виктора с головы до ног. Он почувствовал, как заледенели его пальцы, сжимавшие цевье винтовки и тут же переставшие ее осязать. Ему стало не по себе. Именно в эту минуту до него наконец дошло осознание того, в каком положении он оказался вместе со всеми, кто был наравне с ним зачислен в списки штрафников. И списки эти были тем самым смертным приговором, что отмененным считался лишь формально. А по факту продолжал действовать, только в другой форме, где еще давался осужденному крохотный шанс на выживание, на избежание смерти, на возвращение к прежней жизни.

– Обожди! – прервал командира отделения тот солдат, который стоял позади него.

– Это минер из минно-саперного взвода. Проходы нам делал, чтобы мы в тыл к фрицам заходили. Мины снимал там, где надо. А где надо – ставил, – шепотом пояснил Виктору разведчик.

– Там полоса минирования хорошая, – продолжил минер. – До нее мы спокойно дойдем. А там все равно остановиться придется. Рывком уже не получится. Поляжем все еще до подхода к пулеметам.

– Так вот почему нас напрямки в бой бросают! Разминировать штрафниками думают! – сплюнул себе под ноги тот боец, который, по словам разведчика, ранил из трофейного пистолета своего товарища.

– Влипли! – громко произнес еще кто-то.

– Нам в помощь только то, что вчера морозец ударил, – продолжил минер. – До этого он только по ночам был, а днями тепло и слякотно. Так что часть мин может не сработать.

– Не очень-то и утешил! Все равно придется рисковать своими жизнями! – сразу после слов солдата разведчик привел свой весомый довод.

После его слов воцарилась зловещая тишина. Вся тяжесть их положения осознавалась каждым из штрафников все сильнее и сильнее. Серые скорбные напряженные лица застыли, глядя в сторону указанного минометчиком ориентира.

– Как на могилку свою смотрю, – негромко выдавил из себя тот, кто выстрелил в товарища из трофейного пистолета.

– Не дави, – прервал его сосед по траншее.

– Все верно он сказал, – перебил его еще кто-то. – Бойцы в окопах нас словно покойников провожали. Никто в глаза не смотрел, и молчали, как на похоронах.

– Да что вы все заладили? Будто и сказать вам больше нечего! – сорвался минометчик и повернулся к штрафникам. – По-другому смотрите туда, где немец засел. Представьте, что там уже Берлин!

На шутку командира отделения никто из солдат не отреагировал.

– Наркомовские прибыли! Наливать будут! Передавай, братва, котелки и кружки! – неожиданно для всех прокричали в траншее.