Читать книгу "Пятна на Солнце"

Нина Бойко, Геннадий Лазарев, Юрий Аганин, Алексей Черницын, Мария Балыкова, Марина Чернова, Анна Трофимова, Елена Казачинская, Назар Шохин, Мария Носова, Вячеслав Созьмин, Владимир Лобанов, Ирина Пугина, Дмитрий Замышляев, Ольга Борисова, Юрий Селиванов, Ирина Бабич, Валерия Кот, Андрей Пучков, Алексей Шелегов, Наталья Кравцова, Анна Георгиева, Александр Крамер, Наталья Колмогорова, Юлия Рубинштейн, Дмитрий Бобылев, Александра Лебедева, Ю_ШУТОВА
Пятна на Солнце

Предисловие

Астрономы шутят: на Солнце можно посмотреть в телескоп два раза: один раз – правым глазом, другой раз – левым.

Но мы смотрим без телескопа. Бросаем короткие взгляды, щуримся, надеясь разглядеть что-то за слепящим световым экраном.

Эта книга – коллекция таких взглядов.

Мы собрали истории, где повседневное, привычное встречается с невозможным. Иногда фантастика в этих рассказах прикрывается технологией, иногда надевает маску гостей то ли с далеких звезд, то ли из щелей внемирья. А иногда она прячется в морщинках у глаз рассказчика-хитрована или в случайно оброненной фразе. Это противоречие? Возможно. Но из таких противоречий и выстраивается жизнь. Та самая, что не делится на жанры, не бьется на сегменты, хоть режь ее лазерным тесаком, хоть руби мечом-кладенцом. Пренебрежение приятелей уживается с научной смелостью, а страх одиночества – с предчувствием чуда. Рассказы этого сборника – о людях, которые спотыкаются о странности, выглядывающие из привычного мира. О тех, кто заметил «пятна на солнце» – мелкие сбои реальности, трещинки в гладком течении бытия, через которые сочится неведомое.

Фантастический допуск – не побег от реальности. Это инструмент автора – способ присмотреться к ней пристальнее. Это микроскоп или телескоп, направленный на человеческую душу. О чем бы мы, авторы, не писали – о роботах, призраках или соседях по лестничной клетке, – мы всегда пишем о себе. О нашей невыразимой жажде любви и нежности, о жажде смысла и о свете, который упрямо пробивается даже сквозь самую густую тьму.

Не бойтесь ослепнуть. Поднесите эту книгу поближе и посмотрите на светило. Возможно, вы увидите там пятна. А возможно – разглядите в них чье-то знакомое лицо.

Приятного чтения.

Юлия Карасёва, г лавный редактор альманаха «Полынья»

Валерия Кот. ПЯТНА НА СОЛНЦЕ

Дверь не хотела поддаться ни с первого раза, ни с десятого: наличники разбухли от сырости, а в замке поселилась подленькая ржа, которая не давала ключу нормально зайти в скважину и до конца провернуться. Вера несколько секунд стояла перед дверью кабинета, слушая, как где-то в глубине здания капает вода, и собиралась с духом на еще одну попытку вскрытия. Папочкина медвежатница…

Она не была здесь восемь лет. В ее памяти кабинет был чуть больше, чем оказалось в реальности. Порядочное такое, качественное захламление старыми вещами тоже отжирало и без того скудное пространство. Стопки журналов наблюдений занимали два стеллажа от пола до потолка, и на каждой стопке лежал листок с годом, написанным от руки. Она узнала отцовский почерк моментально: он писал с нажимом, почти вдавливая шариковую ручку в бумагу. Казалось бы, всюду уже добралась эта злосчастная цифровизация, – ан нет, в некоторых уголках к аналоговому носителю доверия было все еще больше, чем к бесплотным копиям.

На столе в гранёном стакане ждали зарождения новой жизни остатки чая. Рядом – настольная лампа с зелёным абажуром, пепельница, заполненная лузгой от семечек примерно на треть, и стопка распечаток с магнитограммами. Поверх всего этого лежал открытый журнал.

На странице был аккуратно от руки нарисован солнечный диск с координатной сеткой. В правом верхнем квадранте стояла жирная точка с подписью: AR 4197. Рядом столбик цифр: магнитный поток, площадь, класс. И ниже, отдельно, другим нажимом:

Активная область 4197. Окно – завтра. Не смотри одна.

За окном лежал тихий и серый посёлок: три жилых дома, магазин, котельная, дорога в сторону трассы. Обсерватория стояла на холме, и отсюда было видно, как над крышами котельной поднимается дым.

Вера сняла куртку, повесила на спинку стула и взялась за журнал с самого начала.

***

Нина Георгиевна проработала в обсерватории уже тридцать один год. Она пришла сюда при отце, совсем еще молодым специалистом, и осталась после того, как большинство разъехалось, финансирование срезали, а телескоп перевели в режим автоматических наблюдений. Сейчас она следила за аппаратурой, вела архив и раз в неделю отправляла данные в головной институт.

– Он был очень тихий, – сказала она, обтирая капельку чая с кончика ложечки. – Не в смысле замкнутый, а такой... знаешь, слов зря не тратил, платные они у него были, что ли... Триста раз каждое взвесит – и только тогда заговорит.

– Он много работал один?

– Всегда. Особенно последние лет десять. Закрывался в кабинете после ужина и сидел до двух, до трёх. Я иногда видела свет под дверью, когда шла домой.

Вере было немного неловко, но любопытно наблюдать, как Нина Георгиевна мечется между желанием говорить все без обиняков и суеверием, что о покойниках либо хорошо, либо никак.

– К нему приходили люди?

Нина Георгиевна призадумалась.

– Приходили. Не из института, а местные, в основном, иногда из соседних посёлков. Я не допытывалась.

– Так, и что было?

– Приходили да уходили. – Она поставила стакан на стол. – Иногда я потом слышала, что кто-то поменял планы. Не поехал куда собирался. Или, наоборот, уехал раньше срока. Один раз мужчина из посёлка не вышел на ночную смену, а ночью на производстве авария приключилась, двое пострадали.

– И все решили, что отец его спас?

– Ну не то чтобы… говорили, что он что-то особое чувствовал, – Нина Георгиевна замялась. – Умел смотреть.

– Да, – вздохнула Вера. – Умел…

Она не стала объяснять, что именно имеет в виду.

***

Журналы наблюдений за последние двадцать лет Вера разложила на полу кабинета в хронологическом порядке. Это заняло два часа. Потом она начала читать.

Первые страницы каждого журнала были стандартными: дата, время, инструмент, условия наблюдения, координаты активных областей, магнитный класс, площадь в миллионных долях солнечного полушария. Отец вёл записи аккуратно, без помарок, иногда вклеивал распечатки магнитограмм. Проще говоря, обычная научная документация.

Имена начались в журнале за 2009 год.

На первый взгляд казалось, что это просто пометки: кому звонил, с кем говорил. Но при ближайшем рассмотрении они скорее выглядели как протокол.

Сергей К. – 14.03. Подтверждение 0.74. Поговорил. Не пускать на смену 16-го.

Людмила В. – 02.07. Подтверждение 0.81. Интервенция успешна.

Антон Р. – 19.11. Ошибка?

Она выписала имена в блокнот. Их только за первый год было уже около двух десятков, потом больше, потом меньше, потом снова больше. Вера сверила даты: количество имён возрастало только в периоды, которые в официальной части журнала были отмечены как активные окна наблюдения. «Совпадение? Не думаю…»

Рядом с именами стояли короткие пометки, и она начала их классифицировать. «Поговорил» – самая частая. «Не пускать» – уже реже, но тоже регулярно. «Предупредил третье лицо» – несколько раз. И «Интервенция успешна». Это звучало как отчёт, как галочка в ведомости. «Ошибка» всегда шла со знаком вопроса. И один раз, в журнале за 2014 год, встретилось простое и незамысловатое «Поздно».

Поздно. Без имени, без даты события, только день наблюдения и это слово, написанное крупнее обычного, с особо остервенелым нажимом.

Вера перевернула страницу. Следующая запись была через три недели и выглядела уже совершенно обычно: координаты, магнитный поток, площадь пятна. Как ни в чём не бывало. Она вернулась к списку имён и начала сверять их с тем, что помнила сама, и с тем, что можно было найти в местной газете – подшивки за последние пятнадцать лет лежали в архивной комнате, Нина Георгиевна сказала, что отец их собирал.

Большинство имён ни о чём ей не говорили, но одно она узнала сразу. «Галина Т.»

Галина «Т.» Тихомирова жила через два дома от них, когда Вера была маленькой, у неё была дочка примерно Вериного возраста, они часто играли вместе и, в принципе, дружили. Но в какое-то очередное лето Галина с дочкой перестали появляться, а на все вопросы Веры мать отвечала коротко: уехали.

В журнале рядом с её именем стояло: Подтверждение 0.68. Не допустить отъезда. Письмо.

И ниже, через две недели: Результат неопределённый. Осталась.

***

Сергей Коновалов жил в посёлке до сих пор. Вера нашла его через Нину Георгиевну, которая знала всех и всегда – и не задавала лишних вопросов.

Коновалов оказался крупным мужчиной по возрасту ближе к шестидесяти, с тяжёлыми руками и немигающим взором, направленным в пустоту мимо лица собеседника. Интересно: это со всеми так или только с Верой? На время диалога он даже не отвлекся от колки дров.

– Помню вашего отца, – проговорил он. – Хороший был человек.

– Он с вами разговаривал в марте две тысячи девятого.

Коновалов наконец опустил колун. Видимо, мысленно начал отматывать календарь.

– Однако же... Разговаривал.

– О чём?

Он поднял полено, поставил на чурбак, расколол.

– Ну… сказал, чтобы я не ехал на смену, дескать, у него там нехорошее предчувствие. Я посмеялся, конечно. Мне бы такой прогул рублей в пятьсот встал, по тем временам на эти деньги еще можно было купить еды на всю неделю. Так и говорю, типа, мне так-то неделя пропитания дороже непонятных предчувствий. А он прямо заладил: не езди, говорит, не могу объяснить, но прошу. Допросился.

– И вы не поехали?

– Не поехал. Поругался с бригадиром, получил выговор. А ночью на насосной станции как рванёт!.. Двое в больнице, один потом долго не работал, – он помолчал. – Я отца потом вашего много спрашивал, как он это делает. Он говорит, типа, наблюдает. Я не стал дальше спрашивать.

– Вы ему верили?

– После того случая – да. – Коновалов посмотрел наконец прямо на неё, а не сквозь. – А что, не надо было?

Вера поблагодарила его и ушла.

«Подтверждение 0.74. Интервенция успешна»

Коновалов был живой и здоровый, стоял перед ней и колол дрова. Реальный человек с реальной историей, которому отец, возможно, действительно спас жизнь.

«Подтверждение 0.74» означало, наверное, что вероятность была семьдесят четыре процента. Отец решил, что этого достаточно, чтобы вмешаться в чужие планы, и в этом конкретном случае он оказался прав. Но вероятность в семьдесят четыре процента означала также, что в двадцати шести случаях из ста он ошибался.

***

Галину Тихомирову пришлось ещё поискать. Сначала Вера попробовала действовать через местную администрацию. Там сказали, что данные о выбывших жителях за тот период в электронном виде не сохранились, можно запросить бумажный архив, но это займёт время. Времени лишнего, конечно же, не завалялось. Потом Вера поговорила с несколькими пожилыми женщинами в магазине, те помнили Галину крайне смутно и все расходились в показаниях: одна сказала, что Тихомирова уехала к родственникам, другая поведала, что муж у неё был, если передавать в сильно смягченных формулировках, нехороший человек, а третья вдруг замолчала на полуслове и принялась увлечённо разглядывать консервные банки.

Отгадка нашлась в подшивке местной газеты за 2011 год в виде небольшой заметки на третьей полосе: женщина из посёлка госпитализирована после бытового конфликта. Имя не называлось, но адрес совпадал. Больше о Галине Тихомировой в газете не было ничего.

Запись отцовского журнала за июнь 2009 года гласила: Галина Т. Подтверждение 0.68. Опасный сценарий: отъезд с ребёнком, конфликт, возможные последствия для третьих лиц. Не допустить отъезда. Письмо в жилконтору – вопрос о задолженности по квартплате. Результат: осталась.

Вера перечитала это три раза, пока не начало доходить. Отец увидел в данных опасный сценарий и решил, что она, Тихомирова, представляет угрозу. Написал в жилконтору (анонимно, надо полагать) и поднял вопрос о задолженности. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы задержать на время бумажной волокиты беженку с вещами и ребёнком, и тем более достаточно, чтобы муж успел вернуться домой раньше, чем она добралась до автобуса.

Только вот Галина Тихомирова не собиралась причинять вред третьим лицам, и конфликт в данных отца был обычным бытовым конфликтом, из которого Тихомирова отчаянно пыталась выбраться.

Рядом с записью, на полях, позже – другими чернилами, а значит, другим днём – было приписано мелко: Ошибка классификации? Проверить после следующего цикла. Цикл этот наступил через два месяца. В журнале за август 2009 года имени Галины Тихомировой не было. Уже дальше она зацепилась за запись за ноябрь того же года, где значились другое имя и история и уже другая пометка: Интервенция успешна. Отец продолжал работать. Он приписал к записи о Галине вопросительный знак и пошёл дальше.

Отец собирался вернуться к этому случаю и посмотреть, что произошло, чтобы потом скорректировать алгоритм, но для Галины Тихомировой следующего цикла уже не было. Для неё был только 2011 год и заметка на третьей полосе местной газеты.

***

Мать жила в областном центре, в двух часах езды. Вера позвонила ей вечером.

– Ну что, нашла что-нибудь? – спросила мать сразу, без предисловий.

– Нашла. Мама, ты знала про Галину Тихомирову?

– Что именно ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что папа написал анонимку в жилконтору и не дал ей уехать. Ты знала об этом?

– Вера, тут всё не так однозначно…

– Попробуй объяснить, я у тебя вроде не глупого десятка.

Мать на время замолкла, и Вера слышала, как она переходит из комнаты в комнату – и очень громко, старательно обдумывает ответ.

– Он видел в данных, что она уедет и что-то случится, пытался предотвратить. Не зная, впрочем, что именно…

– И предотвратил её побег от мужа-урода.

– Так он не знал наверняка, пойми.

– Но он же мог предположить! Мам, там был муж-тиран, какая-то явно не существующая задолженность, и женщина, которая собирала вещи для побега. Это загадка, с которой справится даже первоклассник, тебе не кажется?!

– Твой отец работал с данными, а не с домыслами. Он видел опасный сценарий, Вер, возможный вред, и действовал так, как считал правильным.

– И посчитал, видимо, правильным, чтобы она осталась и потом попала в больницу от руки муженька?

Долгое молчание.

– Я знаю, – сказала мать наконец. – И он тоже знал, его это потом очень мучило.

– Но он продолжал!

– Да, потому что в других случаях он обычно оказывался прав, Вер. Есть случаи, когда цена ошибки куда меньше цены бездействия! – Пауза. – Это неправильно, я понимаю, ты понимаешь, он тоже понимал, но в таких случаях правильно вообще не бывает!

Вера прислонилась лбом к холодному стеклу. Бывает, мам, ещё как... Правильнее всего не играть в бога.

– Мам... А он смотрел на меня?

Тишина в трубке продлилась достаточно, чтобы стать ответом.

– Ма-а-ам…

– Да, – сказала мать. – Смотрел.

– С какого возраста?

– Вера...

– Не доводи, блин, до греха!

– С двенадцати лет. – Голос матери вдруг выровнялся, она как-то резко решила говорить без купюр, без извинений и без слёз. – Он увидел первый паттерн, когда тебе было двенадцать, испугался и после этого он стал смотреть постоянно.

– Вмешивался?

– Ну, иногда…

– Какие именно вмешательства?

– Я не знаю всего.

– Мне прямо всего и не надо, но что знаешь – говори, я должна знать.

Команда знатоков взяла дополнительную минуту на размышления, и по истечении этого времени на смену неуверенному сопению в трубке пришла, наконец, осмысленная речь:

– Поездка в лагерь, он тебе сказал, что путёвка сорвалась. Потом… поступление на факультет, он там поговорил с кем-то в приёмной комиссии. Потом… молодой человек, с которым ты встречалась на третьем курсе. Отец написал ему письмо.

Захлестнуло негодование: Вера помнила тот факультет. Она безумно хотела зачислиться именно на него, но почему-то внезапно не хватило баллов, хотя она была уверена, что набрала проходной. Парня с третьего курса помнила тоже: идиллия оборвалась как-то очень резко, он ни с того, ни с сего, стал очень холодным, отстраненным, а потом и вовсе исчез.

– Письмо, говоришь, написал, – пробормотала Вера.

– Отец увидел, что эти отношения приведут к плохому исходу. Для тебя.

– Он видел вероятность. Вероятность, блин!

– Вера, он хотел тебя защитить…

– Он украл у меня выбор! – Она отошла от окна. – Причем, похоже, что далеко не один раз. А я даже не знала, что выбираю, понимаешь? Думала, что это просто жизнь – что-то не получилось, что-то не сложилось, так бывает… А это было всё рукотворное, выходит?!

– После того, что он увидел, он уже не мог быть просто отцом, – мать все не переставала пытаться очистить имя вероломного злодеятеля. – Он не умел знать и не действовать, Вер. Ты бы смогла?

– Это называется по-другому...

– Я знаю, как это называется. – В голосе матери появилось что-то твёрдое. – Я с этим тридцать лет прожила, на минуточку. Видела, как он не спит ночами, как он ошибается – и потом неделями не выходит из кабинета и казнит себя. Заметь, Вер, я не говорю, что он был прав. Просто он был живой человек, которому было очень тяжело!

– Галине Тихомировой тоже было тяжело, – вздохнула Вера, – Или мы опять играем в любимую национальную игру «кому хуже всех живётся»?

Мать не ответила.

– Я останусь здесь ещё несколько дней, – Вера разбавила молчание. – Мне нужно разобраться с архивом.

– Хорошо. Будь осторожна.

– С чем именно?

– Понятия не имею. Он говорил, что метод нельзя выпускать.

– Знаю я, что он говорил, читала журналы.

Она нажала отбой и некоторое время стояла посреди кабинета, сжимая телефон в руке, и вспоминала о сорванной поездке в лагерь в четырнадцать лет. Она очень хорошо помнила своё разочарование и секундную святую убеждённость, что именно этот упущенный шанс в ее жизни – последний, второго такого уже никогда не выдастся, а вся дальнейшая успешная жизнь зарублена, фактически, на корню. У подростков любая неудача всегда так и воспринимается. Конец света, не меньше. И отец тогда был очень ласков с ней: утешал, водил гулять, покупал мороженое и казалось, что очень глубоко проникся её расстройством.

Он-то проникся. Просто причину знал лучше, чем кто бы то ни было.

***

Записи о Вере начинались в журнале с 2003 года. Нашлись, признаться, с трудом: отец никогда не прописывал её имя полностью, ставил только инициал В., иногда фигурировала просто «дочь». Даты в общей сложности совпадали с тем, что вспомнила мать, и ее собственной памяти тоже, в целом, не противоречили. Картина складывалась с той неприятной точностью, что хуже любых недомолвок.

В. – Первый паттерн. Подтверждение 0.71. Наблюдать.

Потом через полгода встретилось:

В. – Повторное окно. Подтверждение 0.69. В лагерь не пускать. Поговорил с организатором. Интервенция успешна.

Потом несколько лет журналы про неё ничего интересного не фиксировали, только короткие пометки по мелочи в духе «Паттерн слабый. Наблюдать.» – по ним было ясно, что отец действительно не мог перестать за ней «шпионить». Потом она долисталась до периода своего поступления, запись в честь оного была подробнее обычного:

В. – Подтверждение 0.77. Факультет журналистики – высокий риск. Сценарий: публичная деятельность, доступ к информации, возможное распространение. Поговорил с Н.В. в приёмной комиссии. Интервенция успешна.

Возможное, чёрт подери, распространение! Выходит, отец беспокоился не о том, что с ней случится что-то страшное, чего они с матерью по-родительски не переживут. Ха! А вот то, что она может распространить какую-то информацию… Отец года, премию в студию!

Она перечитала запись ещё раз, чтобы убедиться, что не показалось.

С ухажёром с третьего курса тоже в журнале числилось «возможное распространение». Ещё бы: он изучал информационные технологии и имел связи в медиасфере, где часто говорили о том, чем занимается её отец. Отец действительно написал ему какое-то письмо, после которого парень молниеносно, как это называлось, «отморозился» и пропал с радаров. Вера ещё долго тогда ломала голову, чем могла его спугнуть, и грешным делом чуть не погрязла во всяких женских форумах, но… она не сделала ничего «не так». Просто слишком много рассказывала об отце. Гордилась им, что уж поделать…

Последняя запись о Вере была датирована тремя неделями назад – за несколько дней до его смерти:

В. – Окно AR 4197. Подтверждение 0.83. Риск распространения – максимальный. Интервенция невозможна. Не успею. Окно – через день после моей смерти. Не допустить публикации метода. Предупредить её.

Вера закрыла журнал.

Отец знал, что умирает. Он рассчитал окно наблюдения, увидел её в данных, понял, что не успеет в очередной раз вмешаться, и оставил предупреждение в журнале. «Не смотри одна» не было предостережением об опасности прибора, даже тут отец беспокоился совсем не за дочку: это была последняя попытка контроля. Он хотел, чтобы рядом с ней был кто-то, кто остановит её, если она решит опубликовать архив. Представить только: не доверял ей даже мёртвый…

Она подошла к стеллажу и начала искать техническую документацию.

Документация хранилась отдельно от журналов наблюдений, в металлическом ящике, закрытом на простой навесной замок. Единственной предсказуемой привычкой отца было прятать запасные ключи за стеллажами, поэтому Вера не прогадала, когда в поисках в первую очередь сунула нос именно за стеллаж, где ключ мирно висел на гвозде. Хоть какая-то стабильность в этой сумасшедшей жизни, уже приятно!

В ящике лежали три папки и внешний жёсткий диск. Аппаратура, Алгоритм, Калибровка. Каждая папка подписана, в отличие от жёсткого: там случилась только наклейка с датой. Первое число текущего года.

Вера открыла папку «Аппаратура»...

Прибор состоял из нескольких частей, каждая из которых сама по себе была обычным научным оборудованием. Солнечный телескоп с узкополосным фильтром, стандартный инструмент для наблюдения хромосферы. Такие стояли в десятках обсерваторий. В магнитографе тоже не виделось ничего необычного, он нужен был для измерения магнитных полей на поверхности Солнца. А вот в спектральном модуле начиналась территория вольного творчества: отец модифицировал его сам, добавив несколько нестандартных диапазонов, которые обычные солнечные наблюдения не использовали.

Именно этот модуль был ключевым. В периоды высокой магнитной активности, когда на солнечном диске формировалась крупная активная область со структурированным, сильным магнитным полем, модуль начинал регистрировать слабые сигналы, которые отец назвал информационным откликом. Он потратил несколько лет на то, чтобы понять, что именно регистрирует, и объяснение, изложенное в папке убористым мелким почерком на двадцати двух страницах, сводилось к следующему.

Солнечное пятно создавало временное окно в несколько часов, плюс-минус, в течение которого магнитное поле активной области работало как усилитель для слабых электромагнитных сигналов биологического и социального происхождения: нейронной активности, поведенческих паттернов и накопленного напряжения в социальных системах. Прибор не читал мысли и не видел будущее, а регистрировал статистические сгущения, указывающие на то, что конкретный человек, а иногда даже группа людей, находится в состоянии высокой поведенческой нестабильности с сильно повышенной вероятностью определённого типа действий.

Отец сравнивал это с сейсмографом. Сейсмограф же не вызывает землетрясение, а просто замечает накопленное напряжение в породах и позволяет оценить вероятность разрядки. Вот и его прибор делал то же самое, но с человеческим поведением. В моменты, когда солнечная активность создавала условия для такого считывания. Данные поступали на старый сервер, где алгоритм обрабатывал сигнал и выдавал результат в виде таблицы: имя или идентификатор, вероятность, временной интервал, тип сценария, возможный триггер.

Алгоритм был описан в одноимённой папке – всего-то сто восемь страниц формул, схем и комментариев. Вера не была математиком, но общую логику в целом улавливала. Алгоритм обучался на исторических данных: отец годами сопоставлял показания прибора с реальными событиями и корректировал модель, делая её с каждым годом точнее... и опаснее: чем убедительнее выглядел результат, тем легче было принять вероятность за уверенность.

В папке «Калибровка» лежали таблицы ошибок. Ложноположительные срабатывания, ложноотрицательные, ошибки классификации типа сценария... Отец очень скрупулезно вёл запись, и средняя точность за последние пять лет составляла семьдесят восемь процентов. Это означало, что в двадцати двух случаях из ста прибор ошибался. Так ли это мало…

Вера взяла жёсткий диск и подключила к ноутбуку. На диске нашлась резервная копия всего: алгоритм в виде исполняемого кода, калибровочные данные, инструкция по настройке спектрального модуля, схемы модификации стандартного оборудования – всё, что нужно, чтобы воспроизвести прибор в любой обсерватории с базовым солнечным телескопом.

Отец сделал резервную копию за три недели до смерти. Может, боялся, что оригиналы пропадут? Или хотел, чтобы кто-то продолжил его работу? Или, может, просто делал то же, что и все, кто чувствует приближение конца: раскладывал всё по своим местам, чтобы преемнику было удобно «въехать».

На сервере в углу мигал зелёный индикатор. На боковой панели Вера нашла наклейку с паролем – отец никогда не запоминал их, и по привычке записывал. Компрометация? Нет, не слышали. Она ввела пароль и открыла интерфейс.

На экране светилась строка, которую отец, видимо, подготовил заранее:

AR 4197. Окно: 04:17 – 07:43. Массовый режим: включить?

Курсор мигал рядом с кнопкой подтверждения.

***

Вера услышала автомобильный шум, когда ещё сидела в кабинете с папками. Выйдя в коридор, через окно она увидела тёмный седан у ворот обсерватории. Из него вышел мужчина солидного, на вид, возраста – и в хорошем пальто. Ясно, не местный. Нина Георгиевна открыла ему ворота и провела внутрь.

Дмитрий Аркадьевич Савин. Он представился как заместитель директора института солнечной физики и старый коллега отца. Вера уже видела это имя в нескольких письмах из архива.

– Ваш отец был выдающимся учёным, – сказал он вместо приветствия. – Я говорю это не из вежливости, заметьте. То, что он сделал – это работа, которая буквально меняет представление о возможностях наблюдательной астрофизики!

– Вы знали о методе?

– Я знал, что он работает над чем-то нестандартным, но без деталей. Некоторые результаты я, впрочем, видел. – Савин поставил стакан на стол. – Он присылал мне анонимизированные данные: просто паттерны и исходы – а я проверял статистику. Выглядело очень убедительно.

– Семьдесят восемь процентов точности…

Савин посмотрел на неё внимательнее.

– Вы, вижу, уже изучили документацию.

– Я, по сути, за этим сюда и приехала. Это моя работа.

– Конечно. – Савин кивнул. – Семьдесят восемь процентов – это очень высокий показатель для поведенческого прогнозирования. Просто для сравнения: лучшие существующие модели социального риска дают от сорока до шестидесяти процентов, и это при несравнимо большем объёме входных данных.

– И при несравнимо большем количестве ложных срабатываний…

– Да. Ваш отец добился исключительной точности! – он сложил руки на столе. – Вера Андреевна, я приехал не затем, чтобы забрать архив. Я хочу поговорить о том, что нам с ним делать.

– Ну это уже мой вопрос, не ваш.

– Отчасти, ВерАндревна, отчасти. Метод вашего отца – это не личная собственность, а научное открытие, которое имеет последствия для очень большого числа людей.

– Я лучше, чем кто угодно иной, в курсе, какие последствия оно имеет, – пробурчала Вера.

Савин помолчал.

– Он вмешивался в чужие жизни, – молвил он наконец. – Я в курсе. Не спорю, это было неправильно, один человек никогда не должен принимать подобные решения единолично. Именно поэтому метод нужно передать институту. Создать комиссию, разработать протоколы, установить контроль. Когда с таким инструментом один человек – это опасно. Но институт с прозрачными процедурами, ВерАндревна, это совсем, совсем другое.

– Красиво звучит.

– Красиво… а должно звучать реалистично. – В его голосе появилась твёрдость, не грубая, но ощутимая. – Поймите, если мы можем поймать пятно заранее – увидеть, что человек с высокой вероятностью совершит что-то непоправимое, о чём все потом будут сильно жалеть… мы… мы не имеем права ждать крови! Это вопрос не удобства, Вера, это вопрос ответственности!

– А кто решает, что считать непоправимым?

– Комиссия. Протокол. Закон, в конце концов.

– Закон, написанный людьми, которые получат доступ к этому инструменту…

Савин посмотрел с раздражением.

– Вы боитесь злоупотреблений, – протянул он. – Это разумно. Любой инструмент можно использовать неправильно. Но отсутствие инструмента, понимаете, не защищает от злоупотреблений – оно просто означает, что злоупотребления происходят вслепую. И ваш (разумеется, уважаемый!) отец работал вслепую, без контроля. Именно поэтому он ошибался и не нёс за это ответственности. Институциональная структура умеет с этим бороться.

– Или масштабирует ошибки!

– Или предотвращает катастрофы, которые один человек предотвратить не может.

Савин был чертовски убедителен, и это было неприятно: часть его аргументов была правильной. Один человек с таким инструментом действительно был опасен, и отец это доказал. Но в остальном это была просто наичистейшая казуистика: институт с таким инструментом, очевидно, представлял куда большую опасность.

– Я подумаю, – сказала Вера.

– Долго думать не стоит. – Савин встал. – Окно наблюдения сегодня ночью. Если аппаратура не будет запущена под контролем, данные будут потеряны.

– Я знаю, когда окно.

– Тогда вы понимаете, что времени мало.

Он оставил визитку на столе и ушёл. Институт солнечной физики, заместитель директора, телефон, электронная почта. Всё официально…

Савин отбыл.

Она положила визитку в карман и вернулась в кабинет отца.

***

В половине первого ночи в архиве оставалась последняя тетрадь. Она была меньше по формату, в мягкой обложке, без стандартных заголовков. Явно не журнал наблюдений. Отец начал её вести примерно за год до смерти, это было что-то среднее между рабочим дневником и попыткой разобраться, что он натворил уже в плане общей морали.

Первые записи были спокойными и даже почти академическими: он анализировал собственный метод, оценивал точность алгоритма, рассуждал о необходимости институциональной структуры, всё это звучало разумно и холодно, как рецензия на чужую работу, а не на дело всей жизни. В какой-то момент тон письма начал меняться.

17 марта. Пересмотрел случай Галины Т. Ошибка классификации была очевидна уже тогда, если смотреть на полный контекст. А я не смотрел на полный контекст, я смотрел на паттерн и видел то, что ожидал увидеть. Это ошибка не алгоритма, а лично моя.