Читать книгу "Пятна на Солнце"

Ольга Борисова. ВОР

Степанида Архиповна Красненькая ― дородная семидесятилетняя старуха в шерстяной кофте, одетой поверх цветастого платья, встретила дочь у порога летней кухни.

― Любка, меня каждую ночь грабят!― не требующим возражения голосом, заявила она.

― И что у тебя украли?

― Не украли, а крадут! Ты что, не слышишь, что каждую ночь наведается вор.

― Так что вор у тебя украл? ― с недоверием спросила дочь.

― Сосед дрова ворует. Ночью перелазит через забор, открывает сарайку и перекидывает дрова к себе во двор.

― Какой сосед? Федор?

― Он самый!

― Мам, зачем ему твои дрова? У него сарай под потолок забит. Он недавно их полную машину привёз. Зачем наговариваешь на человека?

― Много ты знаешь, ― разозлилась мать. ― Это он моими дровами свой сарай заполнил! Бабка у них вороватой была. Много она нам насолила. Теперь внук обижает.

― Мама, может тебе привиделось спросонья? ― Люба пыталась переубедить мать.

― Что ты мне не веришь! Я по ночам плохо сплю. В окно смотрю и вора стерегу. Своими глазами видела, как он ко мне во двор по ночам через забор лазит, ― Степанида Архиповна горько вздохнула.― Род у них Богом наказанный: кто хромой, а кто косой уродился. Бабка Тоська тоже хромоножкой была. Мы с твоим отцом в восьмидесятых дом решили построить. Брёвна и доски привезли, разгрузили и сложили во дворе стопками, а сами пошли обедать в кухоньку. Только приступили к трапезе, как шум падающих досок послышался. Выскакиваем, а она выбирает самые лучшие доски и кидает их себе за забор. Мы к ней, а она, не смотри что хромая, перемахнула к себе во двор и даже слушать нас не стала. Пете говорю, что нужно милиционера позвать, а он отмахнулся: «Бог с ней! Пусть берёт, раз ей нужнее». А у нас каждая доска посчитана, пришлось дом меньше по размерам делать. Лес достать в наших краях непросто.

― Мам, бабы Тоси давно в живых нет, а что было, то быльём поросло. Дай ключи, ― попросила Люба. ― Мы с Серёжей дрова складывали, я сама всё посмотрю.

― Пошли, раз матери не веришь! Скоро печь топить нечем будет, а ты Федьку защищаешь.

Они вошли в сарай. Ничего подозрительного Люба не нашла, все дрова, аккуратно сложенные в конце мая, лежали на месте. Она снова попыталась урезонить мать.

― Мама, как мы их сложили, так они и лежат. Тебе по ночам нужно не в окна смотреть, а спать. Сердечко своё побереги!

Люба видела, что мать обиделась.

― Ты меня должна защищать, а не соседа! Я тебя растила, образование дала, а ты такая неблагодарная! ― она всхлипнула, ― Сходи к Степану Александровичу, нашему участковому, пусть с Федькой поговорит!

― Никуда я не пойду! Позориться не хочу, ― уже разозлилась Люба. ― Вечно тебе всё кажется, все тебя обижают, а разобраться ― всё эти обиды из прошлого хвост имеют.

― Ну и иди отсель! Без тебя справлюсь!

Любе ничего не оставалось, как отправиться домой.

Вечером, когда муж вернулся из города, где он работал менеджером в частной компании, Люба рассказала о ссоре с матерью.

― Серёж, что мне с ней делать? Уже перед соседями стыдно. Никому она не верит и всех во всё подозревает.

― А что ты с ней сделаешь, Любаша? Возраст и одиночество дают о себе знать. Раньше она не была такой, а как схоронила твоего отца, стала подозрительной и неуживчивой. ― Иди, позвони ей. Успокой.

Степанида Архиповна не признавала любые новшества и называла их бесовскими штучками. Сотовый телефон, купленный дочерью и зятем, так и остался лежать в коробке. Пользовалась она только стационарным проводным. Иногда по нему Степанида разговаривала с закадычной подругой бабой Полей и дочерью, когда та сама звонила ей. Люба привычно набрала знакомый номер. Послышались длинные гудки. На той стороне провода трубку никто не брал. «Лето, темнеет поздно, видимо, она ещё в кухне. Позже позвоню», ― решила Люба. Через час мать снова не ответила. Не ответила она и в десять, и в одиннадцать ночи.

― Серёжа, нужно к ней сходить. Может, маме плохо. Я начинаю волноваться. Она обычно в девять вечера уже в доме, закрытая на все запоры.

― Надо, так надо. Собирайся, пошли.

Калитка оказалась незакрытой, и они вошли во двор. Люба взбежала на крыльцо дома. На двери висел большой замок. Летняя кухня тоже была заперта.

― Странно, куда она ушла на ночь глядя?― заволновалась Люба.

― Может, скорая забрала? ― предположил Сергей.

― Если бы скорая, то мне бы соседи сообщили. У них есть мой номер сотового. Да и врачиха с амбулатории позвонила бы, ― она задумалась. – Здесь что-то не так. А не в сарае ли она, сторожит вора?! Пойдём, глянем.

Спотыкаясь в темноте, они добрели до сарая, что находился на заднем дворе. Серёжа дернул за ручку двери, и она отворилась. Он осторожно, чтоб ничего не задеть, вошёл внутрь. Услышав шаги, Степанида Архиповна, дремавшая на стульчике с черенком от лопаты в руках за пустой деревянной бочкой, проснулась. С криком: «Вот ты и попался!» ― она ринулась на Сергея, в темноте не разобрав, кто стоит перед ней. Она больно ударила зятя по плечу.

― Вы что, очумели! ― завопил Сергей.

― Держи вора! ― орала Степанида.

― Мама, это мы! Не трогай Серёжу! ― кричала Люба.

Услышав крики, проснулись соседи. В их домах загорелся свет. Во двор выскочил Фёдор.

― Степанида Архиповна, что случилось?

Не получив ответа, перемахнул через забор.

Жена подала ему фонарь. Он вошёл в сарай, осветив помещение. То, что он увидел, повергло его в смех. Бабка Степанида держала зятя за штанину, пытаясь его лупить черенком. Люба держала мужа за талию и кричала на мать. Федор поднял фонарь выше. Степанида увидев Сергея, обомлела.

― Так это ты мои дрова таскаешь?! – снова заорала она. Как тебе не стыдно! А ещё зятем называешься.

― Мама, опомнись! Ты мне чуть мужа калекой не сделала, ― сквозь слёзы закричала Люба.― Ты на звонки не отвечала, мы пошли посмотреть, что случилось.

― А зачем в сарай пришли? ― недоверчиво спросила мать.

― Замки на дверях везде висят, вот я и подумала, что ты сторожить дрова пошла.

― Эх, соседушка!― вмешался в перепалку Фёдор. ― Ты своими дровами всех достала и теперь родных обидела. Угомонись, что было, то быльём поросло. Прошлые обиды на других не переноси. А если тебе дров не хватает, то мы с Серёгой тебе их привезём. Не бросим замерзать в холодном доме.

Ничего не ответив, Степанида побрела по дорожке к дому. Грузно взошла на крыльцо, громко захлопнув за собой дверь.

А на утро все село знало, как Красниха вора ловила, да чуть зятя не убила.

Ольга Борисова. ЗА ПОБЕДУ!

Степан Петрович Самойленко, до пенсии работающий в городе мастером на авиационном заводе, ещё с юности мечтал построить самолёт, но всё не хватало времени: то женился, то детей растил, а как вышел на пенсию, решил осуществить давнюю мечту. Как-то раз он поделился этой идеей с закадычным дружком Михалычем, живущим на соседней улице.

– Санька, хочу летающий аппарат построить.

– А на что он тебе?

– На СВО отправлю. Будет грузы перевозить.

– Давай! Ты у нас давно прослыл местным Кулибиным, всё время что-то мастеришь. Я тебе помогу, если что.

Получив одобрение друга и, несмотря на недовольство жены, он взялся за дело. Сначала Степан Петрович что-то долго чертил на ватманском листе бумаги, много раз стирая изображение. Затем он переселился в сарай-мастерскую и целыми днями там пропадал, делая перерыв только на обед и ужин. Из сарая разносились громкий стук молотка и жужжание электродрели.

– Ты бы огород лучше полил, – беззлобно ворчала за обедом Валентина. – Лето на дворе. Жара стоит, земля сохнет.

– Некогда мне, Валюшка! – отвечал супруг, стараясь скорее выскочить из дома и исчезнуть за дверью мастерской.

Вечерами к нему в сарай заглядывал Михалыч. Осмотрев работу, он присаживался на низкий стульчик, чтобы обсудить с другом последние сводки с СВО. Когда уходил, Петрович снова брался за дело.

Пролетали месяцы. Стали вырисовываться очертания маленького самолёта, пришло время собирать двигатель. Степан Петрович часто ездил в город, возвращался с большой сумкой запчастей, чем вызывал очередное недовольство жены.

– Поди, всю пенсию потратил?! Жить на что будем?

– Не переживай, с голоду не помрём, – отвечал супруг, доставая из сумки разной величины детали, завёрнутые в промасленную бумагу, и старательно раскладывал их на столе.

– Убери сейчас же! – возмущалась Валентина, – Стол испачкаешь! Ещё железок твоих на нём не хватало!

Степан Петрович послушно складывал их снова в сумку, вытирал рукавом рубашки стол и мгновенно скрывался за входной дверью.

К весне работа над самолётом завершилась. «В мае проведём испытания», – сказал он другу.

Наступил долгожданный день. Степан Петрович торжественно снял чехол со своего творения. Выкрашенный в серебристый цвет, самолёт блестел на солнце, радуя хозяина и вызывая восторг у Валентины и Александра Михайловича. Вскоре его погрузили на прицеп машины и повезли в степь, за село. С ними в машину напросилась Валентина. После некоторых приготовлений самолёт запустили в небо. Он, громко жужжа, летел над степью. Вслед за ним, хлопая в ладоши и громко смеясь, бежал его создатель. Русые, с редкой проседью волосы на голове Степана беспорядочно развивались на ветру, рубашка на спине раздувалась пузырём, и казалось, что он сейчас взлетит вслед за самолётом. Валентина улыбнулась. Ей вспомнилась молодость, бесшабашный Стёпка, готовый на всё ради неё. «Мальчишка!» – только успела подумать она, как увидела, что самолётик сначала накренился в сторону, а затем стал падать. Мужчины помчались на место его падения. Они, что-то долго обсуждали, сидя на четвереньках перед останками железной птицы. Собрали разлетевшиеся части и, вернувшись домой, поместили их в сарай.

Несколько дней Степан Петрович ходил смурной, а затем взялся что-то изучать в ноутбуке. На вопросы жены отвечал односложно, Валентина и не приставала, зная крутой характер мужа. Затем он снова стал пропадать в сарае. Супруг что-то мастерил, запретив ей строго-настрого заходить в его обитель. На обед он не являлся, питался овощами с огорода, а в дом заходил только к ужину. Муженёк долго мыл руки, спрятав хитрую улыбку в уголках рта.

Жизнь вошла в прежнее русло, и о неудавшемся полёте все стали забывать. Теперь Михалыч реже заглядывал в гости к дружку. Стоял жаркий июль, приходилось много работать в огороде, и хозяйские дела требовали мужских рук.

Как-то под вечер, когда он поливал деревья в саду, раздался звонок сотового телефона.

– Сань, – послышался голос Петровича. – Что делаешь?

– Поливаю.

– А жена где?

– В доме копошится.

– Тогда встречай гостинец.

Александр Михайлович пожал плечами, бросил шланг в глубокую лунку и собрался идти к калитке за гостинцем, как послышался звук, похожий на жужжание стаи пчёл. Он поднял голову и обомлел. Над ним зависла железная птичка, под крылом которой висел стакан, плотно накрытый крышкой. Снова зазвонил мобильник.

– Получил гостинец? Выпьем?!

– Ай, да Кулибин! Молодчина! Всё-таки, сделал птичку! Придумал же, птица выпить приносит, – Михалыч рассмеялся. – Кому сказать, не поверят.

– Ты стакан быстрей бери, пока твоей грымзы нет! Только аккуратно вынимай, он нам ещё пригодится, – предупредил Степан Петрович.

– Ну, что? За твою игрушку?! – улыбаясь и аккуратно вынимая тару, предложил Михалыч.

– Нет, выпьем за победу!

– Давай! За Победу!

Получив опорожнённую поклажу, птичка улетела. Теперь беспилотник стал частым гостем во дворе у Александра Михайловича. К удивлению супруги, теперь муженёк без её напоминания брался за любую работу во дворе. Желание – полежать на диване у него вовсе исчезло.

Неладное заметила Валентина – жена мастера-самоучки Степана Петровича. Её муж частенько стал ходить навеселе. «С кем же он пьёт? Вроде за калитку не выходит, всегда дома копошится, ― размышляла она. ― Неужто в одиночку пить стал?» Она решила за муженьком проследить. Когда он очередной раз отправился в сарай-мастерскую, она подошла поближе и спряталась за кустами смородины. Дверь отворилась и из неё, громко жужжа, вылетела железная птичка, под крылом которой висел стакан. «Ах, вот в чём дело! – Валентина рассмеялась. – Надо же такое придумать, стакан под брюхом самолётика». Она вошла в сарай вместе с вернувшимся беспилотником.

– За что пьёте-то? – еле сдерживая смех, спросила она.

– За победу, Валюша! За неё не грех выпить,– он радостно улыбался. – А я его, всё-таки, сделал!

Вскоре птичка перелетела в другие руки, поселилась в пожарной части и теперь следит за порядком на полях района. А стакан расположился на прежнее место в шкафу и оттуда поблескивает разноцветными гранями, напоминая хозяевам о летающей птичке и крепкой мужской дружбе.

Александр Крамер. ЧАШКА

1

Кто, почему и когда назвал ее Чашкой, наверно, теперь уже не узнает никто. Ну Чашка – и Чашка, и бог с ним. Чашка была обычной дворнягой, но невероятного рыжего цвета. Казалось, жаркое пламя примчалось к вашим ногам и улеглось беспокойным, веселым, живым костром. А еще была Чашка доброй, ласковой и... деликатной, если так можно, конечно, сказать о собаке. Деликатность эта особенно проявлялась в еде. Во-первых, Чашка, в отличие от своих сородичей, в жизни не выпрашивала подачку; и во-вторых, никогда не набрасывалась на еду тут же, как бы ни была голодна; возьмет аккуратно косточку, отнесет в укромное место, потом обязательно прибежит весело тявкнуть «спасибо» и повилять жарким хвостиком в знак благодарности, а только потом уже окончательно отправляется есть.

Может, за огненный цвет, а может, за добрый нрав, прижилась она в гараже пожарной команды – на радость суровым мужчинам и всей детворе в округе.

2

Снег перестал идти утром. Тучи рассеялись, и вышло бледное солнце. Чашка лежала возле ворот гаража на искристом снегу, как огромный пушистый солнечный зайчик, и нежилась тихо на холодном утреннем солнышке. Добрая ее морда и гибкий огненный хвост выражали полное и всеобъемлющее довольство. Симпатичные улыбки, вспыхивающие при виде ее на лицах редких прохожих, говорили о том, что лежит она здесь не напрасно и утро проходит не зря. А еще, вот-вот должны были выйти на улицу дети – и тогда жизнь окончательно наполнится счастьем...

3

Уже второй день старую нищенку душил изнуряющий кашель. Он налетал приступами, сгибая ее пополам, и потом отпускал внезапно; и так целый день. Вчера из-за этого она не пошла к церкви Святого Павла, где всегда попрошайничала, а сегодня с утра не могла никак встать и теперь опоздала; ее постоянное место, почти возле самой паперти, где лучше всего подавали, уже оказалось занятым. Она попыталась было орать и скандалить в надежде место вернуть, и тогда темноглазый высокий и крепкий старик молча взял ее за плечо и вывел вон, за ограду.

Было холодно. Снег и солнце назойливо лезли в глаза. Нищенка шла, вся сгорбившись, тяжело опираясь на суковатую палку и чуть не по земле волоча грязную дерматиновую кошелку, в которой таскала все, что удавалось добыть. Временами ее снова и снова гнул в три погибели кашель, тогда она ставила палку перед собой, наваливалась на нее всей грудью и так перемогала приступ, а потом громко отхаркивалась и, сплевывая, шла дальше.

Когда рыжая веселая псина подбежала к нищенке, старуху разбил новый приступ. Она прочно оперлась на палку и зашлась вся в лающем, хриплом кашле, глубоко нагнув голову и сотрясаясь всем телом. Пока нищенка кашляла, Чашка сидела и внимательно смотрела старухе в лицо, задрав морду и поджав виновато хвост. Чашка была доброй собакой и, наверное, ей стало жалко грязную и больную старуху. Может быть, она хотела как-то выразить старухе свое участие; а может быть, даже хотела с ней поделиться своим сегодняшним чистым собачьим счастьем... Поэтому, когда старухин кашель утих, Чашка принялась весело прыгать вокруг нее и заливисто лаять, замечательно виляя хвостиком. Потом она стала носиться и дергать старухину сумку. Потом... Нищенка вдруг подняла свою палку и что было сил саданула ею Чашку по морде. Чашка взвизгнула и, не помня себя от боли, кинулась прочь, на дорогу. Казалось, на весь огромный квартал слышен был визг тормозов и жуткий, несмолкаемый вой изувеченного животного.

Нищенка в последний раз харкнула, утерлась ладонью и, ссутулясь, поплелась восвояси, равнодушная ко всему и ко всем, даже к себе самой.

4

Фаустов был мужиком настырным и принципиальным; жестким, но не жестоким, не злым, зла в нем не было вовсе, одни только жесткие принципы; но за это его не любили; и сам себя Фаустов временами тоже не очень-то жаловал, но поделать с собой ничего так за сорок лет и не смог. Да и кто, и за что станет жаловать зануду и трезвенника, чуть не святошу? Женщины, что понапористей, быстро его спроваживали, куда подальше. Женщины попокладистей – сами соскакивали с подножки, почитая за лучшее поискать себе новых попутчиков. А мужчины – те просто старались загодя убраться куда-нибудь в сторону, чтоб не попасть ненароком в какую-нибудь передрягу: больной – он и есть больной, какой с него спрос, да ну его, от греха! Оттого он, как видно, все время и шел по дороге один.

Но Фаустов не обижался. Стерпелся, привык, приспособился... Иногда, правда, сильно болела душа, но стерпелся и с этим. Малыми радостями, словно большими, перемогался.

Уже несколько дней, как ныло что-то внутри, болело, нудило... В общем, было хреново. Больничный при этой болезни врачи не дают и рецепт не выписывают. И тогда вдруг пришла ему в голову мысль побывать в тех краях, где жила огнешерстная псина.

Однажды, год с лишком назад, когда его так же, как и сейчас, терзала тоска, и он целыми днями шатался по городу, не находя себе места, тогда в первый раз и набрел он на дворнягу по имени «Чашка», и в тот раз отпустило. Сразу почти что!

.Он и подумал, что, может быть, снова сможет подлечиться с помощью Чашки. Доброта, пускай и собачья, – ну чем не лекарство? Он был почти что уверен, что нашел-таки правильный путь к излечению, что недолго совсем и все снова будет «путем». А о том, что случилось зимой, он, конечно, не знал. Да откуда б мог знать!

И сегодня с утра, в воскресенье, Фаустов встал с единственной мыслью: «Наведаться к Чашке». На скорую руку позавтракал и стал собираться. Он, когда колбасу еще резал, начал вдруг внутренне улыбаться, скупо еще, неуверенно, но улыбаться, представляя, как увидит он Чашку и как будет потом кормить огнецветную добрую псину. А когда закрывал ключом дверь, был убежден совершенно, что все будет отлично, на пять, а, может быть, и на пять с плюсом.

5

Весна была поздней и робкой. Снег сходил медленно и неохотно. Весь апрель было сыро и холодно, и лишь к концу мая стало жарко и сухо. И Фаустов тоже согрелся под утренним солнцем и, предвкушая скорую встречу, теперь улыбался по-настоящему. Пусть несмело пока еще, но уже по-настоящему!

Он увидел ее еще издали. Этот цвет ни с чем в мире нельзя было спутать! Ну конечно же, Чашка! Но она как-то странно, как-то не так лежала у ручейка, вытекавшего из ворот пожарки, положив грустно голову на передние лапы и, казалось, спала. Фаустов подошел совсем близко, присел на корточки и тихо позвал: «Чашка, Чашка.» Собака неспешно подняла к нему равнодушную грустную морду, как будто ждала, когда он отстанет и пойдет себе дальше. Но Фаустов слишком сильно хотел этой встречи, слишком многого ждал от нее и был не намерен сдаваться. Он порылся в кармане куртки, достал колбасу, выложил ее всю на асфальт, взял кусок и стал настойчиво тыкать им Чашке под нос, приговаривая при этом: «Ешь, Чашка, ешь, ну чего ты морду воротишь. Смотри, колбаса какая. Свежая, то что надо». Продолжалось это недолго. Одним гибким движением Чашка вдруг поднялась на передние лапы и, как циркачка, неспеша пошла к гаражу, и задние лапы ее бессильно болтались вдоль тела. А куски колбасы так и остались нетронутыми лежать на асфальте.

Кровь вдруг бешено ударила Фаустову в голову, он стал жарко-пунцовым; казалось, его сейчас хватит удар. Но он сумел быстро взять себя в руки, чуть не бегом догнал уходящую Чашку, поднял ее на руки, прижал крепко-крепко к груди, и от жуткой, внезапной взвинченности напрочь забыв про транспорт, понесся домой. Чтоб разжечь в доме жаркий огонь. Чтобы в доме было тепло.

Александр Крамер. ЛОШАДИ

Третий день идет дождь. Не переставая. Я лежу один в комнате и вспоминаю о прошлом.

О прошлом...

В нем столько же прелести, сколько в старом навозе. А впрочем, были ж когда-то священны жуки -скарабеи, чьим уделом был только навоз... Нет, увольте, на святость я вовсе не претендую... Обойдусь и без святости. Душу она не излечит.

Дождь. Он сводит с ума. Он держит меня взаперти. Не хватает только решеток и надзирателей.

Надзиратели в отпуске. Они бродят где-то по мокрому городу вместе со всеми и веселятся, должно быть, оттого, что никто надзирателей в них заподозрить не может. Или тоскуют от этого... Кто его знает?

Я сижу взаперти. Нет, конечно, никто мне не запрещает выйти в липкую слякоть, в серые лягушачьи сумерки, в шуршащее дождевое безмолвие... Вскоре станет мокрой одежда, прилипнет к телу, как чье-то чужое, противное тело, как множество чьих-то чужих отвратительных тел... Ах, зонтик! А зонтик – это не честно. Не естественно. И, значит, вульгарно. Не хватало еще, что б я чувствовал себя пошляком.

Дождь. За окном, через дорогу, во дворе больницы для умалишенных, бродят мокрые лошади. Желтая и две черных. Буланая и две вороных. Они бродят по кругу в своей загородке, и им, почему-то, весело. Они играют друг с другом, хотя они тоже в неволе. Хотя они заперты!

Все! Надоело! Раздеваюсь и иду в загородку! Я вымокну под дождем, стану мокрым, как лошадь. Я встану на четвереньки и буду с ними играть, ходить с ними вместе по кругу. Может быть, они меня примут за пони, за странного белого пони, и станут со мною дружить...

Дождь. Не надо грустить. Еще можно стать лошадью и выйти под дождь – без телесной боязни и без смуты душевной, и быть хоть немного счастливым в своей загородке.