Читать книгу "Пятна на Солнце"

Юрий Селиванов. ГАРМОНИЯ ЖИЗНИ

Мы сидим с Ханиным в моей старой бане, пьем пиво и рассуждаем.

Ханин – холостяк, а у холостяков, как известно, свой взгляд на мир. Правда, когда-то он был женат, но счастье, как это часто бывает у неординарных личностей, оказалось непрочным: через год она ушла к другому, – с тех пор он боится ЗАГСов и не верит женщинам. Наша дружба гармонична и прочна, мы с ним антиподы: он способен на поступок, а я нет – я плыву по течению.

Он сбрасывает с себя махровый полосатый халат, подставляя свое упитанное загорелое покрытое густой растительностью тело под свет неоновой лампы.

– Ну-ка, скажи мне, – обращается он ко мне, – только честно, на кого я похож?

Я не удивляюсь этому странному вопросу, потому что знаю Ханина тысячу лет, еще с того времени, когда мы с ним ходили в один детский сад. В школе мы сидели за одной партой и ухаживали за одной девочкой. Она, конечно, выбрала его. Я был в их дуэте третьим лишним. С тех пор мало что изменилось – наш треугольник по-прежнему существует...

Неторопливо и придирчиво, как врач, я осматриваю его: сначала снизу вверх, потом сверху вниз.

– Одевайтесь, – говорю я ему равнодушным казенным голосом, словно он действительно у меня на приеме. – Вы похожи на пьяного заведующего хирургическим отделением.

– Ну а если без бэ? – напрашивается на комплимент Ханин.

– Ну, если без бэ, – отвечаю я, – то для того, чтобы узнать, на кого ты похож, не обязательно идти в баню. Достаточно для начала просто жениться – пройдет совсем немного времени, поверь, и ты все про себя узнаешь!

Мои призывы к женитьбе не совсем бескорыстны. Я чувствую угрызения совести по отношению к Ханину – двадцать лет назад его жена ушла ко мне. Просто сказала мне однажды: «Я поживу у тебя немного?». Это «немного» затянулось почти на двадцать лет. Мне хочется, чтобы он женился. Тогда наш треугольник непременно развалится.

По его пальцам стекает жир, он ест вяленого сазана. Ест и жалуется, как ему трудно.

– Из жизни моей ушла гармония, – говорит он, вытирая пальцы и губы туалетной бумагой из рулончика. – Теперь в ней пустота, пропасть, безвоздушное пространство, которое я вынужден заполнять черте чем.

Я понимаю, что это упрек в мой адрес, но молчу.

Он залпом осушает почти полную кружку пива. Так пьют только очень здоровые люди, любящие жизнь. Он лезет в карман кожаной куртки и достает оттуда потрепанный талмуд.

– Вот, – не без гордости говорит Ханин, – полный блокнот телефонов с именами, он все толще и толще с каждым годом. Часть этих женщин замужем. Впрочем, ты меня не поймешь.

– Пора завязывать, – советую ему я. – По-моему, ты сполна познал эту нелегкую сторону жизни.

– Наверно, ты прав, – соглашается он. – Но как? Я погряз в этом!

– Включай морально-волевые. Займись йогой, брось пить. Смотри на женщин трезвыми глазами, как бы со стороны. Остановись на одной и не распыляйся.

Он смотрит на меня снисходительно – так смотрят на неудачников и на людей, ни хрена не смыслящих в жизни.

– Понимаешь, – начинает он объяснять, – у нас в медицинской сфере как-то не принято особо стесняться, да и не всегда получается. Наши дамы при мне могут обнажить свои прелести: примерить лифчик, снять юбку, кофту, ну и прочие атрибуты. Не специально, конечно, такова специфика деятельности. Это, так сказать, чисто профессиональная раскрепощенность.

– Ну что, все так поголовно и обнажаются? – спрашиваю я с недоверием.

– Ну не все, конечно, но очень, очень многие. Это еще со студенческой скамьи. У медиков это принято. Наш курс, например, боролся с условностями так: мы ехали за город, находили уединенное место и купались в речке голыми. Это было очень интересное зрелище, поверь. Множество голых женских попок, лежащих на зеленой лужайке. Мы с ребятами стояли на берегу, естественно, тоже голышом и по попкам определяли, кто есть кто.

– Ты никогда не женишься, – говорю я ему, – потому что плохо относишься к женщинам.

После моих слов Ханин замолкает, лицо его становится задумчивым, он трет рукой свой сократовский лоб. Я рад, что загнал его в угол. Я ставлю себя выше Ханина. Я лишний раз хочу убедиться в том, что тогда, зимней холодной ночью, это была не случайность, не прихоть Веры.

У Ханина стальные нервы. Он может выдержать все. Он прекрасно пережил развод – можно даже сказать героически, с улыбкой на лице. Никаких претензий ни ко мне, ни к ней, никаких унизительных сцен; благородно и интеллигентно. Я принял эти правила игры, потому что мне ничего другого не оставалось. Хоть лучше бы он тогда набил мне морду. Есть вещи, которые нельзя прощать. Откуда такая беспринципность?

– Он просто притворился, – говорит мне мой внутренний голос, – чтобы не потерять Веру окончательно. Ему не все равно, что она о нем думает, это же видно. И не женится он только потому, что до сих пор ждет ее. И все его рассказы про женщин – сплошная ложь и наговоры. Его послушать, так женщины только и мечтают нырнуть к нему в кровать. Тоже мне Казанова.

Я не слушаю свой внутренний голос. Я посылаю его к черту. У меня на этот счет есть собственное мнение. Мне хочется быть снисходительным и добрым, не теряя при этом свойственной мне объективности. Главное, чтобы Ханин не обиделся. В мои планы это не входит. Я же не обижаюсь на него, когда Вера по полчаса в день разговаривает с ним по телефону. У них какие-то свои секреты. Он поздравляет ее со всеми праздниками, целует ей руку, когда приходит к нам в гости. У него прекрасные отношения с нашей дочерью, которой недавно исполнилось девятнадцать, она поступила в медицинский не без его участия. Наверное, там преподают те, кто загорал с голыми попками на лужайке вместе с ним. У него везде свои люди. Ханин смеется и говорит, что она пошла по его стопам. По-моему, это подло. Любой другой на моем месте устроил бы по этим поводам грандиозный скандал, но я молчу. Он обедает вместе с нами иногда. Он как член семьи. Все знакомые уверены, что у них с Верой роман, а я думаю, что между ними ничего нет.

Вера мне ставит Ханина в пример. В такие моменты мне хочется ее убить. У этой женщины странная логика: ее послушать, так я должен быть похожим на этого волосатого питекантропа. Это какое-то моральное извращение. Да, он хороший хирург, у него огромный дом, положение, его уважают, он большой и сильный, он может спать со своими сотрудницами и оправдывать это профессиональной раскрепощенностью. Зачем тогда было с ним расходиться, если он такой замечательный? Зачем ей понадобился я? Иногда мне хочется предложить ей снова выйти за него замуж, но я не делаю этого, боюсь, что она согласится...

– Понимаешь, она называет меня «Мой гиббончик», – прерывает мои размышления Ханин.

– Кто, Вера? – удивляюсь я.

– Да нет, причем тут Вера? – Ханин смотрит на меня удивленно. – Виолетта, моя ассистентка. Это намек на мою повышенную волосатость. Боюсь, что ей нужен не я, а мой особняк.

– Да плюнь ты, – я впихиваю ему в ладонь рюмку с водкой, – она молодая и глупая…

– И что же мне теперь прикажешь делать? – спрашивает Ханин, закусывая выпитую водку соленым огурцом. – Ждать, пока она постареет и поумнеет? У меня на это времени уже не осталось. Меня это стало цеплять, понимаешь? – раньше я за собой такого не замечал. Психологи рекомендуют для повышения самооценки смотреть в зеркало и хвалить себя. С тех пор как она назвала меня гиббончиком, я не могу делать этого, потому что кажусь себе чудовищем. Боже! И я хотел жениться на этом коварстве!

В душе я ликую: «Так ему и надо!» Я поворачиваю голову и смотрюсь в зеркало, чтобы повысить свою самооценку, хоть мне это не нужно совсем, потому что, в отличие от Ханина, я не собираюсь идти в ЗАГС с кем попало.

В зеркале я вижу отражение какого-то пьяного волосатого кретина в сванке с кисточкой.

– Кто это? – думаю я. – На Ханина кретин не похож – Ханин не носит сванки, на меня тоже – у меня есть сванка, но на теле нет растительности в таком изобилии.

Всматриваюсь пристальней, чтобы детализировать незнакомый объект, но меня отвлекает окончательно разомлевший от пива и водки Ханин. Он кладет свою мохнатую лапу мне на плечо и, сокрушенно вздохнув, резко меняет тему. Проклятый холерик! Он уже забыл, что еще секунду назад был в шаге от самоубийства…

– По правде сказать, я давно думаю, а почему бы тебе не завести любовницу? – говорит он, близоруко щурясь от света и снимая с головы мою сванку. Без очков он похож на японца.

Когда японец предлагает тебе завести любовницу, это смешно. И я смеюсь открыто и раскатисто.

– Любовницу? – включаю я дурака. – А зачем мне она на старости лет?

– Как зачем? – горячится Ханин. – Жена у тебя есть, потому что ты ее отбил у меня.

– Наглая ложь, – говорю я. – Никого я у тебя не отбивал. Ты ее сам у себя отбил.

– Ты еще скажи, что она сама затащила тебя к себе в постель!

– Практически так оно и было, – подтверждаю я.

– Ну хорошо, жена с активной жизненной позицией есть, охотничий сеттер тоже есть, – продолжает перечисления Ханин, которого ничуть не смутил мой циничный ответ, – машина, дача, теща. Не хватает только любовницы для полной гармонии, знаешь, такой молодой и насмешливой.

– Она будет мне подавать саке и заставлять есть рис палочками? – я смотрю на Ханина, и меня опять душит смех.

Ханин не замечает моего состояния – он сел на своего любимого конька. Он очень любит меня учить и воспитывать. После того как я женился на его жене, он считает себя вправе это делать как пострадавшая сторона.

– Зачем саке? – не понимает он. – Вздор какой-то несешь. Мы ж не в Японии. Гейшу ты не потянешь, а эта будет называть тебя папиком и тырить деньги из твоего кошелька. Это очень забавно, когда у тебя из кошелька милое существо тырит деньги. Мы могли бы по этой теме с тобой обмениваться ощущениями. Это было бы еще одной нашей с тобой точкой соприкосновения.

– Лучше ты женись, – говорю я ему, – и мы сразу же обменяемся ощущениями, которые у тебя непременно тут же появятся. Она будет тебе делать мозги, говорить, что ты тюфяк, и ставить в пример кого-нибудь из знакомых – меня, например.

– Тебя? – удивляется он.

– Да, конечно, а кого же еще ей ставить? В твоем окружении не так много порядочных людей, – я специально подливаю масла в огонь.

– Не нужно говорить про Веру гадости, – отвечает он, догадываясь, откуда дует ветер, – она никогда не позволит себе такую глупость.

– По-твоему, ставить меня в пример – это глупость? – не унимаюсь я.

– Конечно, – подтверждает Ханин, – причем, очень большая.

– А тебя?

– Меня можно.

– Странно, – думаю я. – Он говорит так, словно знает, о чем мы с ней разговариваем.

А может, она уже дала согласие снова выйти за него? Нет. Он явно блефует, как картежный шулер. Коварство Ханина не знает границ. Я уверен в одном: он плетет вокруг меня интригу уже много лет. Я чувствую, как постепенно затягивается петля на моей шее. Он прочно врос в мою жизнь всеми корнями. Его просто так из этой жизни уже не выкорчевать. Мне иногда кажется, что он читает мои мысли, а я его. Вот сейчас он скажет про одиночество и зевнет.

– Знаешь, мне осточертело одиночество, – признается Ханин, зевая. – Хочется твердой поверхности и стабильности. Наверно, ты прав, и мне нужно жениться.

Мне становится страшно, а вдруг он все-таки добился своего? От Ханина можно ожидать чего угодно. Ведь о чем-то они говорят по телефону!

– Если ты думаешь, что брак – это твердая поверхность и стабильность, то сильно заблуждаешься, – ставлю я защиту. – Поверь мне, человеку, прожившему в браке столько лет. Брак это в лучшем случае зыбкое болото, а в худшем – вообще минное поле. Хороший муж это, прежде всего сапер, иначе не выжить!

– А я всегда вспоминаю, как хорошо мы жили с Верой, – ударяется в воспоминания Ханин. – Мне так было тихо и спокойно с ней. Она чудно готовила оладьи с тертым яблоком и омлет с ветчиной и помидорами....

– А ты с младшим и средним медперсоналом улучшал в это время производственные показатели, – вставляю я ехидно.

– Если бы ты тогда ей не подвернулся, она бы никуда не ушла, – говорит он, – и кризис среднего возраста с переоценкой ценностей был бы не у меня, а у тебя.

Я не спорю с ним. У каждого из нас своя правда. Он злит меня своей сентиментальностью. При его образе жизни это немыслимая роскошь.

Я не верю Ханину – он волк в овечьей шкуре. К его словам нельзя относиться серьезно. Вся его аристократичность и благородство – лишь маска, рассчитанная на младший и средний медперсонал.

– Да, у меня нет кризисов, – говорю я, стараясь удержать позицию, – мне просто не до них: двадцать четыре часа в сутки я на конспиративной работе. Я как Штирлиц в логове врага – всегда начеку. Все против меня. Я как бегающая мишень – постоянно на мушке.

Ханин с удивлением смотрит на меня и молчит. Этот выпад ему не понятен. Он, наверное, думает, что я ни о чем не догадываюсь. Но я знаю все. Мне даже не нужно ни за кем следить – я чувствую его и ее каким-то звериным чутьем.

– Да, мне нечего переоценивать, – продолжаю я. – Иногда я даже завидую тебе, живущему только собственными инстинктами.

– Инстинктами? – удивляется Ханин. – Это что-то новое!

– Да, инстинктами, – подтверждаю я. – Этому ты научился у своих баб. В тебе есть что-то от питекантропа, и внешне и внутренне. И все твои бабы ценят в тебе именно это питекантропическое начало.

– Здорово! – неожиданно оживляется Ханин. – В этом определенно что-то есть! Питекантроп мне нравится гораздо больше, чем гиббончик, все-таки он наш древний предок. Синтез безденежья и бесшабашного романтизма! Нечто подобное у меня было в Сочи лет эдак с пятнадцать назад, – вспоминает он. – У меня тогда чемодан на перроне сперли, и я остался в одних сандалиях и плавках, без крова и средств к существованию. Два дня я ночевал на пляжном лежаке, укрывшись «Литературной газетой», как американский нигер из передачи «Международная панорама», которую я когда-то очень любил. Выручила одна врачиха из санатория. Мы с ней на пляже познакомились, где я обучал местных аборигенов массажному искусству. Взяла к себе жить. Представляешь, я целую неделю был полным альфонсом! Мы пили местное Божоле и ели экзотические фрукты. Она меня называла «мой котик». Через неделю мне пришел перевод, но я от нее не съехал. Денег с меня она не взяла. Святая женщина!

Я посмотрел на его счастливое лицо и подумал:

– Ну что Вера нашла в этом самовлюбленном самце? Он использует свое мужское обаяние исключительно для решения сугубо практических вопросов.

– В моей шкале ценностей женщина стоит на самой верхней строчке, – продолжает разглагольствовать Ханин. – Они как вехи на дороге моей судьбы, как этапы жизни. А врачиха – это так, маленький эпизод, хоть, между прочим, она до сих пор шлет мне открытки на Новый год.

Я не понимал, для чего он приплел сюда эту врачиху с ее открытками. Тоже мне, дамский любимчик! Марчелло Мастроянни! Мне хочется его шарахнуть чем-нибудь тяжелым по голове, например, разделочной доской, на которой лежат останки съеденного Ханиным сазана... Но я сдерживаю себя.

– Идеалист, который никогда не был связан с женщиной бытом, – говорю я пустую фразу.

– Нет, – не соглашается он, – я не идеалист. Я практик и знаю точно, например, что у моей подруги я не на первом месте в ее шкале, – продолжает он. – Ее можно понять: у меня лысина и живот и куча вредных привычек. И я не главврач поликлиники. И это очень обидно...

– Обидно?! – возмущенно восклицаю я. – Ему, видите ли, обидно, что он не на первом месте… Ах! Как мне тебя жалко, бедненького. А мне что делать прикажешь? У моей я даже не на втором и не на третьем месте. Тут дай бог в десятку лучших войти. Ее послушать, так хуже меня нет на свете. Но ничего, живу. Семейная жизнь, Сережа держится, не только на этом.

– А на чем же, по-твоему, она держится? – в голосе Ханина чувствуется заинтересованность. Он никак не может успокоиться и хочет понять, почему Вера ушла тогда именно ко мне. Он не знает, дурак, что такая женщина, как Вера, могла уйти к кому угодно. Она непредсказуема.

– Есть, наконец, общие духовные ценности, – выкручиваюсь я.

– Ну, это демагогия, – не соглашается Ханин. – Не может быть общих духовных ценностей с женщиной, если ты у нее на последнем    месте. Это ты врешь, и прежде всего себе. – В словах Ханина чувствуется злорадство. – Ты еще помой полы и свари борщ с целью завоевать к себе уважение. Запомни, они ценят мужчину только тогда, когда боятся его потерять! Заруби себе это на носу! У мужчин тоже самое – ты не заводишь любовницу от неуверенности в себе.

– Не завожу любовницу? – я иронично улыбаюсь, вернее, пытаюсь улыбаться, и у меня это плохо получается. Ханин бьет в самое больное место. – Да если хочешь знать, я как раз недавно познакомился с одной очень даже симпатичной дамой, она милая и добрая, у нее прекрасная фигура, третий номер бюста и шикарные серые глаза с поволокой. Мы условились на днях встретиться.

Я вру ему нагло и отчаянно, не осознавая даже зачем. Может быть, я вспомнил, как на неделе Вера, увидев мой красноречивый взгляд, брошенный из машины в сторону стоявшей на остановке женщины в рыжем стильном пальто, сказала насмешливо:

– Такие тебе не по зубам!

– А Ханину? – зачем-то спросил я. – Он бы, я думаю, своего не упустил?

– Не знаю, – ответила она рассеянно, – может, она не в его вкусе.

Мне захотелось отомстить ей именно сейчас. Именно через Ханина. Они всегда были заодно.

– Ах ты, хитрец! – непонятно чему радуется Ханин. – Вот тебе и примерный семьянин. Я всегда подозревал, что в тебе есть нечто такое … А ну-ка, ну-ка расскажи, – он подвигается поближе, – как там у вас развивалось! В подобных делах детали самое главное. Третий номер бюста, говоришь? Это что-то новое.

– Как же ты мне надоел, – думаю я. – От тебя никуда не скрыться. Ты всеяден и вездесущ. Даже ночью, когда мы с Верой остаемся вдвоем в нашей спальне, мне иногда кажется, что сейчас откроется дверь и войдет Ханин вот в этом самом махровом полосатом халате. Это какое-то сумасшествие!

Чтобы разорвать этот треугольник, я готов на все. Пусть будет любовный куб, квадрат, параллелепипед, многогранник с бесконечным количеством углов, я согласен даже на трапецию с ее полной дисгармонией, на что угодно, только не на треугольник. Его углы режут, как разбитое стекло. Я готов познакомиться с десятком женщин, включая замужних, лишь бы Ханин оставил нас в покое навсегда. Двадцать лет я живу с ощущением, что сплю с чужой женой.

Ханин жмет мне руку, жмет так сильно, что у меня хрустят косточки. Мне хочется усилить впечатление.

– Завтра же, – не откладывая, говорю я ему, потирая травмированную ладошку, – приглашу ее в кабак.

– Молодец! – восхищается моей смелостью Ханин и смеется. Он не верит в мое донжуанство, не верит в то, что у моей дамы шикарные серые глаза с поволокой и третий номер бюста. Он смеется мне в глаза – он знает про меня все.

– Давай выпьем за женщин, – неожиданно предлагает он, – они дарят нам радость и гармонию жизни.

Я пью за женщин, хоть ничего радостного и гармоничного в них не вижу – как раз наоборот, женщины всегда мне приносили одни разочарования.

– Ты знаешь, я тебя очень люблю, – говорит мне неожиданно на прощанье Ханин. Он обнимает меня и хлопает своей здоровенной ладонью по спине. – Держись, старина!

Уже на пороге он останавливается, словно хочет о чем-то спросить, но так и не решается, машет на прощание рукой и уходит в ночь. Только сейчас я вижу, как ему плохо.

…Это длится уже много лет, с той самой ночи, когда Вера ушла от него. Между нами есть зона молчания. Мы оба знаем что-то такое, о чем никогда не скажем вслух, потому что это разрушит нашу жизнь. Я знаю, что он никогда не женится, а он – что я никогда не заведу себе любовницу. Это наша гармония, всех троих. Она в том, чтобы ничего не менять, ничего не выяснять и оставить в неприкосновенности все как оно есть…

Юлия Рубинштейн. УЛЫБКА ЗОРГЕ

Ирине Соляной, во исполнение обещания

Светлане Прокофьевне очередной раз напомнили, что пора подумать о пенсии. Не начальство. Просто так, из соседнего бюро, при встрече в коридоре.

А когда не начальство, а в коридоре – это покруче. Понесомненнее.

И Светлана Прокофьевна думала. Жизнь её складывалась удачно. Вуз сразу после школы. Распределение в эту вот, очень бесхлопотную контору. Лихо девяностых просвистело как-то сбоку: то огородничала, то подторговывала. Муж души не чаял. И был непритязателен: не возмущался тем, что она не умела печь пироги и крахмалить воротнички. Родители ушли без мук, унижений и нянек. Дети закончили вузы и разлетелись по стране. Здоровье пока не подводило. Мечты, даже экзотические – например, увидеть северное сияние – по большей части сбылись. Чего ещё?

Не сиживала, правда, в президиумах. Была в детстве и такая «мечта идиота», угасшая, когда узнала анекдот про Брежнева на батарейках и Андропова от сети. Если президиум – это либо то, либо другое, то ну его.

А какие ещё льготы может выбить пенсионер?

И пальцы её сами собой легли на клавиатуру, и на мониторе возникло:

«Дон-н, – прозвенело колокольчатой прозрачностью, словно дар бледно-голубых рижских небес…»

Вспоминать о единственной профсоюзной поездке в Прибалтику Светлана Прокофьевна любила. Текст ложился строчка за строчкой. И завтра, и послезавтра.

По экрану монитора бродили призраки средневековых рыцарей и оккупантов Второй мировой. Возникали контуры зубчатых башен и обводы тюбингов метро. Свистел в ушах драйв погони частного детектива за чиновником министерства.

Месяца за четыре набралась уже сотня страниц «таймсом», двенадцатым кеглем через один интервал. И новоявленная акула пера нырнула в Сеть.

Сеть она не понимала и не любила. Поэтому из ответов на свой запрос осилила только первую страничку. Даже первую ссылку. Та просто верещала: издательство номер один в России!

Пройти по ссылке, однако, пришлось до конца. Шёпотом ругаясь: «Да блин горелый, да йогурт без даты», предпенсионная офисная мадам зарегистрировалась в качестве владелицы личного кабинета, написала обращение к менеджеру, прикрепила те самые сто страниц и клякнула «отправить». И предалась грёзам о заслуженной льготе, весьма нетривиальной льготе, на которую, как считала, она имела право наряду и в неразрывной связи с пенсией.

Ответ пришёл быстро. Через месячишко. «Мы заинтересованы», – гласил он. И содержал вложенный файл договора. Подписать договор следовало одним кликом мышки.

Однако Светлана Прокофьевна была отнюдь не чукча из известного анекдота насчёт «чукча не читатель, чукча писатель». Она-то читать любила. А бумажная работа развила навык въедливого вчитывания.

Чем дальше она продвигалась по тексту договора, тем выше под причёску лезли удивлённые дуги её выщипанных светлых бровей. Она «предоставляет Издательству право по усмотрению Издательства осуществлять корректуру»? То есть переписать в её тексте что захочется – так, как захочется? Извинитеньки. Автор, то есть она, гарантирует, что текст «не нарушает законодательства Российской Федерации и не причиняет вреда деловой репутации, чести и достоинству третьих лиц»? Третьему лицу в мозги не влезешь. На что оно решит обидеться – вот уж морока гадать. А тут не гадай, а гарантируй, под многотысячный штраф. Предоставить персональные данные – паспорт, всё такое, это понятно, а вот что за «иные документы по требованию»? Любую ерунду, какая в голову придёт? А если им захочется какую-нибудь характеристику, мышами в архивах давно сгрызанную – нет уж, дудки.

Но более всего уязвил её конторскую душу раздел «Конфиденциальность». Где говорилось: «Автор гарантирует, что не предоставлял и не будет предоставлять третьим лицам доступ к своей электронной почте». А далее излагались те беды, которые могут постигнуть издательство в случае нарушения этого параграфа. Утечка на сторону коммерческой информации, многомиллионные убытки, обрушение деловой репутации. И ответственность для неё, автора, в полном размере понесённого издательством ущерба.

Это что ж, возмущённо выпрямилась за монитором Светлана Прокофьевна, если сальдо не сошлось, то свалят свои финансовые прохлопы на первого попавшегося лопушка-автора? Обвинив в утечке чего-то важного? Ну уж нет. Быть горничной для битья она не намеревалась.

Клавиши стрекотали пулемётной дробью. Этот пункт изложить так. Этот – так. «…Весь раздел о конфиденциальности. Мою электронную почту знают десятки человек, ряд коммерческих и общественных организаций. Гарантировать, что никто не украл моих данных из Интернета при общении с ними – не имею возможности. Более того, точно знаю, что летом 2020-го, во время выборов, имело место незаконное использование моих персональных данных бизнес-партнёрами. Следует оговорить, что для общения с Вами автор должен организовать отдельную, защищённую почту, оговорить уровень этой защиты и т.п. Возможно, оговорить, что конфиденциальные данные следует переносить на отдельном носителе в опечатанном Вашей организацией портфеле, если в организации есть Первый отдел, сертифицированный ФСБ на такое опечатывание. Работать с ними в защищённой комнате Вашей организации, по защищённой ЛВС (локальной вычислительной сети, международный синоним – Интранет). И уж точно не заключать договор кликом мышки на сайте в общедоступном сегменте Интернета…»

Товарищ Зорге, на улице имени которого Вы сидите, поддержал бы меня – так закончила она машинописную филиппику.

«Мы доверяем нашим юристам, это профессионалы», – гласил ответ.

На следующие несколько её писем, в которых она предлагала то переадресовать её на конкретного юриста, то устроить личную встречу в издательстве, она получала стереотипное: «Пожалуйста, не дублируйте свои письма на другие адреса в рамках нашей организации, это может привести к задержке ответа». И вспоминала читанное в далёкой юности: ребёнок спрашивает, почему говорят «глуп как пробка», а учебник отвечает: пробка – имя существительное.

Вспоминала и улыбалась. Ей казалось, что товарищ Зорге тоже улыбается ей откуда-то там, сверху. Одобряя её упорство.

Наконец, пришёл ответ, который гласил: «Сообщаю, что Издательство больше не заинтересовано в сотрудничестве с Вами».

Светлана Прокофьевна прикусила губу. Вот досада. А хороша была бы пенсионная льгота.

Руки снова потянулись к клавиатуре. Обжаловать действия менеджера вплоть до дирекции. «Прошу сообщить: решение о прекращении сотрудничества выносится дирекцией, экспертами или младшим менеджером по своему произволу?»

Но из издательства ответили, что решение о сотрудничестве было пересмотрено в процессе формирования плана на будущий год.

По образованию Светлана Прокофьевна была технарь. Советский инженер по металлорежущим станкам. Застарелое уважение к планам пятилеток сказалось, и она свернула переписку.

Но теперь она куда более свободно чувствовала себя в Сети. И даже освоила слово «тусовка». Сетевая тусовка, куда она захаживала, каким-то образом прознала о баталии с «издательством номер один». И принялась усердно постить и перепащивать.

Через некоторое время у Светланы Прокофьевны образовалось несколько опубликованных повестей. В разных издательствах, электронных и бумажных. «Номер один» расчухало – конкуренты обходят! – и обратилось: «Напишите что-нибудь». Отказала со злорадством. Тогда «номер один» тиснул хвалебный отзыв. Что принесло ей, по прохождении извилистых перипетий сетевого сарафанного радио, славу правозащитника в договорных вопросах и звание «народный стряпчий».

Мужественный борец-антифашист Зорге продолжал улыбаться в её душе.