Текст книги "Княжья Русь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/knyazhya-rus-30793.jpg)
Автор книги: Александр Мазин
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Развяжи! – скомандовал Кулиба. – Управимся как-нибудь. – И подмигнул Славке. – А второй – кто? – Кивок в сторону помалкивающего Антифа.
– Побратим мой. – Славка принялся растирать онемевшие кисти. – Его тоже развяжите. И поесть нам что-нибудь. С полудня ни крошки во рту.
– Гляди, уже распоряжается! – удивился Леший. – Сразу видать – целый сотник! А накормим, скажешь, где княжна?
– Княгиня! – сердито поправил Славка. – Хорошо, что напомнил. Снедать потом будем. Кулиба, чую, ты – конный?
– Конный, – признал бывший полоцкий гридень. – Спешил на тебя глянуть, – и, сообразив: – Ты только скажи, где, – мигом слетаю!
– Вместе поедем, – сказал Славка. – Тебе она не покажется. Пусть и мне оседлают. Станята, распорядись!
– Э нет! Так не пойдет! – Станята вскочил с лавки. – Сам-на-сам ты, Кулиба, с ним поедешь! Нет уж! Я, Кули-ба, тебя уважаю, но, случись что, – воевода с меня голову снимет!
– Делай, что говорят, – проворчал Кулиба. – Будет с меня указчиков.
Станята всё еще колебался. Потом придумал:
– Пусть поклянется варяг Перуном своим, что худого не задумал и Роговолтовну честно к нам привезет!
– Да ты… – начал Кулиба грозно.
– Я поклянусь, – перебил Славка. – Но не Перуном, а Господом Иисусом Христом. Клянусь, что не задумал худого и вернусь сюда с княгиней Рогнедой! – Славка вытянул из-за пазухи крест и поцеловал его. – Годится?
– Угу. Выходит, ты в ромейского бога веруешь? – Леший хмыкнул. – А я-то думал: почему ты моих воев не убил… Вам же убивать не велено.
– Если к нашему возвращению стол не будет накрыт – собственными руками задушу, – пообещал Славка.
Глава двенадцатая,
В КОТОРОЙ БОГУСЛАВ ОТКАЗЫВАЕТСЯ СТАТЬ КНЯЗЕМ
– А все же, почему ты их не убил? – чуть позже спросил Кулиба.
– Ссориться с вами не хотел.
– Выходит, ты знал, что мы – Устаховы?
– Нет. Зато я знал, что мои люди – у вас. Пока крови меж нами нет, могли бы договориться.
– Молодец! – похвалил Кулиба. Но тут же похвалился: – А все ж мы тебя взяли! И людей твоих – никто и не пикнул. Нурманы, правда, поерепенились, но драться не стали. Сообразили, что к чему, когда стрелков наших увидали.
– И много было стрелков? – поинтересовался Славка.
– Две большие сотни. А надо – и больше было бы. Хоть с луками, хоть с самострелами. Только и этих хватило.
– У вас что же – целое войско?
– А то! – гордо произнес Кулиба. – Могли бы еще весной Полоцк отбить.
– Что ж не отбили?
– Так Рогнеда же! Мало ли что с ней при штурме случиться могло. Всё, хватит меня выспрашивать. Приедем к воеводе, он тебе сам все обскажет.
– Рогнедушка, – негромко позвал Славка.
– Ты, любый?
За Славкиной спиной удивленно крякнул Кулиба.
Славка мгновенно развернулся. Полоска сабельного лезвия оказалась у Кулибина горла так быстро, что он и вздохнуть не успел.
– Никому! – прошипел Славка. – Даже воеводе! На куски порежу!
Кулиба не испугался.
– Наш пострел везде поспел, – шепнул он насмешливо. – Не боись, Серегеич. Не выдам.
– Кто это с тобой? – Славка разглядел в руках княгини собственный меч. Держала она его правильно: сунься – ужалит, как змея.
– Друг, – успокоил Славка.
– Так и есть, пресветлая Рогнедь Роговолтовна, – заверил его спутник. – Батюшки твоего гридень я, Кулибой кличут.
– Помню тебя, – без особой радости сказала Рогнеда. – Мывка, выходи.
Путь верхами короток. Вскоре они все уже сидели за накрытым столом.
Рогнеду здесь привечали по-княжьи. Величали, кланялись в пояс…
Славка не знал, что и делать. По всему, дело его было провалено. Привезти Рогнеду в Киев ему не удастся. Но, может, оно и к лучшему. Неизвестно еще, как встретит Рогнеду законный супруг. Батя говорил: Владимиру не столько сама Рогнеда нужна, сколько сын ее, Изяслав. «Кровь Роговолтова – ключ от Полоцка, – говорил боярин Серегей. – А Полоцк Киеву нужен».
Приехал Устах.
С прошлой встречи воевода Роговолта изменился мало. Разве что в длинных варяжских усах седины прибавилось.
– Здрава будь, княжна!
– Здоровья и тебе, дядька Устах! Только я не княжна уж, а княгиня. Князю киевскому младшей женой отдана, ужель не слыхал?
– Младшей? – Лохматые брови воеводы сошлись к переносице. – А кто ж тогда – старшая? Не иначе кесаревна ромейская?
– Прежде была Олава, дочь Тюри.
– Я слыхал: она умерла родами? Выходит, теперь старшая – ты?
– Это уж как великий князь решит, – смиренно ответила Рогнеда, опустив глаза.
Устах некоторое время глядел на нее, хмурился. Потом, видно, догадался.
– Вышли все, – велел он.
Его люди хоть и без особой охоты, но покинули избу. Антиф вопросительно глянул на Славку. Тот кивнул, и Антиф вышел. Однако сам Славка остался. Его удержала Рогнеда.
– У меня под рукой пять сотен мечей, – напрямик заявил Устах. – Все – из гриди твоего батюшки. И вдвое больше стрелков-охотников. А ежели понадобится – еще столько же подниму.
– К чему ты это все говоришь, дядька Устах? – Рогнеда крепче сжала пальцы Славки.
– К тому, что одного лишь слова твоего довольно, чтобы выкинуть чужих из Полоцка. Городские ворота нам откроют, а из Детинца мы их в три дня вышибем.
– А дальше что?
– А дальше, Рогнедь Роговолтовна, будешь сама княжить. Хоть своим именем, хоть именем сына, как пожелаешь.
– Недолгим будет мое княжение, – заметила Рогнеда. – Как придет из Киева рать, так оно и закончится.
– Мешко, князь ляшский, помочь обещал, – сказал Устах. – Я с послами его говорил. Верю, что не обманет. Ему сильный Киев не нужен.
– Я с его послами тоже говорила. Мне они тоже обещали немало. Например, мужа доброго из лехитских бояр.
«Вот это новость!» – подумал Славка.
– Со мной об этом речи не было, – нахмурился Устах. – И что ты сказала?
– Что я – жена великого князя Владимира. Зачем мне муж – боярин?
– Младшая жена, – напомнил Устах. – Да и ни к чему тебе замуж за лехита. Коли захочешь мужа – выберешь сама, – быстрый взгляд в сторону Славки, – того, кто тебе по сердцу. Полоцк – твоя вотчина. Ужель не хочешь убийце родичей твоих отмстить?
– Хочу, – согласилась Рогнеда, и глаза ее сверкнули. – И отмщу. В этом не сомневайся. Но не тем, что сделаю мой город кровавым призом в распре Владимира и Мешко. Полоцк – моя вотчина, Устах. И она достанется не какому-нибудь лехиту, а моему сыну. – Рогнеда встала. Поднялся и Устах.
– Хочешь мне послужить, воевода? – спросила княгиня.
– Смотря в чем, – уклонился от немедленного ответа Устах.
– Хочу, чтобы ты поехал со мной. Вместе с верными людьми. Хочу, чтобы ты там, в Киеве, стал моим воеводой.
– Владимир не согласится.
– Согласится, – уверенно заявила Рогнеда. – Добрые воины ему нужны. Да и отказать тебе он не посмеет. Ты ведь меня от разбойников спас, – княгиня холодно улыбнулась. – Многие ли из гридней Лунда тебя видели?
– Только Кведульв, кормчий. И нурман Хривла. Они у меня в отдельном порубе сидят.
– Кведульва и Хривлу убьешь, – спокойно сказала Рогнеда. – Людей Хривлы – тоже. Остальных можешь оставить. Бестолочи, от которых Лунд с удовольствием избавился. Даже если кто-то из них о чем-то догадается, их никто и слушать не станет. Хотя нет, кого-нибудь из этих тоже отправь к Морене. Не то могу спросить: почему викингов порубили, а неуклюжих отроков – нет.
Славка слушал свою милую с растущим удивлением. Такую Рогнеду, с легкостью распорядившуюся жизнями десятков людей (и не просто людей, а тех, с кем она делила пищу и кров), он еще не знал.
Однако Устах слушал Рогнеду очень внимательно и время от времени кивал.
– Добро, – одобрил воевода, когда княгиня закончила. – Остался лишь один вопрос: как быть с тобой, Богуслав Серегеич? Поклянешься ли ты своим Христом, что подтвердишь все, что мы скажем?
– Нет! – отрезал Славка.
Он был оскорблен.
– Тогда…
– Он не выдаст, дядька Устах! – перебила Рогнеда. – Перуном и Волохом клянусь тебе: не выдаст!
– Ну если Волохом… – Длинные усы воеводы приподняла усмешка. – Вот и хорошо. Убивать бы я тебя не стал, – сообщил он Богуславу. – Но и сажать в поруб сына лучшего друга не очень-то хотелось. А что с твоим гриднем чернявым? Кто за него поручится?
– Я! Я! – Одновременно заявили Славка и Рогнеда. Переглянулись и засмеялись.
– Ну раз вам так весело, то пускай живет, – проворчал Устах. – Вот и порешили. Тебе, княгиня, где постелить: внизу или наверху, на сеновале.
– Наверху, – не раздумывая, ответила Рогнеда. – И ему, – кивок в сторону Славки, – тоже. Стеречь меня будет.
– Устерег козел капусту… – пробурчал Устах себе под нос и подмигнул Славке. – Что еще велишь, пресветлая княгиня?
– Кормилицу найди для Изяслава. У меня… – Рогнеда смущенно опустила взгляд, – молоко что-то пропало. Мывка ему тюрю на козьем сделала, но кушал плохо.
– Найдем кормилицу, – успокоил Устах. – Не печалься, княгиня. Иные княжьи дети сроду материнского молока не пробовали, а какими удальцами выросли.
– А если б я согласилась Полоцк принять, ты б со мной остался? – спросила Рогнеда, уютно устроившись на Славкином плече.
– Нет, – не раздумывая, ответил Славка.
– Неужели отдал бы лехитскому пану? Вот, значит, как ты меня любишь!
– У меня, Рогнедушка, в Киеве родня. Что б тогда с ними было? Да и Владимиру я присягал. Я ж не предатель.
– А со мной любиться – это как?
– А этого в моей клятве не было, – усмехнулся Славка. – От моей ласки у князя не убудет. А я не евнух ромейский, чтобы княжьих жен пасти. А вот Полоцк против него поднять – это уже измена.
– Значит, бросил бы меня?
– Почему бросил? Отговорил бы. Да ты ведь и сама всё правильно рассудила. Не может ныне Полоцк сам по себе стоять. А под лехитов идти – дело гиблое. Они нынче веру христианскую от латинян приняли. Значит, принесут и в Полоцк веру Христову.
– А что ж в этом плохого? – удивилась Рогнеда. – Ты же сам – христианин.
– Наша вера – от Булгарского царства, – сказал Славка. – Мы по-другому веруем. На своем языке и по собственному обычаю. А латиняне крестят огнем и железом. А кто не хочет, того убивают. Слыхал я: в землях червенских лехиты всех родовых вождей побили, а волохов пожгли.
– Тебе что до того? – пожала плечиками Рогнеда. – Ты же сам христианин. Радоваться должен.
– А вот не радуюсь, – буркнул Славка. – Не по-христиански это. Иисус милосерден. Даже в Царьграде это понимают.
– Тогда латиняне их побьют, – уверенно сказала Рогнеда. – Суровые мягких сердцем живо примучат и дань платить заставят.
– Глупости говоришь, – фыркнул Славка. – Хотел бы я глянуть на того, кто заставит платить дань меня!
– Думаешь, ты милосерден?
– А то нет! Когда я зазря кровь проливал? Только если иначе нельзя.
– Это, ладо мой, не милосердие, – заявила Рогнеда. – Вот когда ты, вместо того чтобы глотку врагу перерезать, меч свой ему отдашь да на коленки станешь, вот тогда, значит, ты и есть истинный христианин.
– Это кто тебе такую глупость сказал? – удивился Славка.
– Гостил как-то у отца в тереме ромейский жрец. Вот он и сказал. Красно говорил, занимательно… Отец его за красноречие и приветил.
– А что с ним дальше было?
– Пришлось продать. Он, дурачок, начал смердов от старых богов отводить. Сварги отцу пожаловались. Жалко. Он смешной был. Языку ромейскому меня с братьями учить взялся…
– Хочешь, я тебя научу? – предложил Славка.
– Зачем? У Владимира, чай, толмачей хватает. Ты лучше меня саблей рубить научи.
– Хочешь сказать, что у киевского князя воев мало? Обойдешься. А вот Изяслава – научу. Обещаю.
Глава тринадцатая
Рубеж Дикого Поля КНЯЗЬ-ВОЕВОДА УЛИЧСКИЙ АРТЁМ
Две конные сотни личной гриди князь-воеводы рысью выехали на взгорок. Здесь стоял черный идол уличского бога.
У полян этакий бог звался Сварогом. У уличей – по-другому, но Артёму было наплевать, как зовут своих идолов его данники-смерды. Если им угодно поклоняться куску дерева – их воля. От печенежских стрел черная деревяха их точно не оборонит. А это темное пятно по ту сторону реки, как будто бы неторопливо ползущее по золотистому травяному морю ничейного Дикого Поля, несомненно печенеги. И не нужно быть ведуном, чтобы понять: копченые намерены переправиться через реку.
Если этому не помешать, то щедрую землю, которую хмуро озирает черный идол с помазанными старой кровью растрескавшимися губами, ждет участь поистине ужасная. Разор, смерть и то, что похуже смерти. Допустить такое никак нельзя. Ведь всё, что по эту сторону реки, – его, Артёма. Отошло к нему вместе с городом Уличем.
Щедрый подарок, который помог Артёму смириться с нелюбимой женой Доброславой.
Впрочем, худого о Свенельдовой внучке Артём и сам не сказал бы, и кому другому бы не позволил. Не то чтобы очень пригожа Доброслава, но и не дурна. Мужу послушна, по хозяйству умела. А что не сам выбирал, так и по обычаю жену сыну родичи выбирают.
Где-нибудь у франков доставшийся Артёму кус уличской земли тянул не менее чем на графство. Однако Артёму он поначалу не принес даже княжеского достоинства. Его Свенельд оставил себе. Вернее, своему внуку Мстише. Заложил новый град Мстиславль и перенес стол туда. Так что пришлось бы Артёму кланяться данью Свенельдову внуку, если бы не вмешался великий князь Владимир: пожаловал воеводство уличское и власть над всеми окрестными землями – своим именем. И впрямь: не старому же Свенельду или малолетнему Мстише Лютовичу оборонять от степняков порубежье?
По справедливости поступил великий князь. Однако в Киеве знающие люди говорили: боярин Серегей в долгу не остался. Взял у Владимира всю оброчную рухлядь, что будущей весной в Царьград повезут. Взял за ту цену, по которой ромеи по договору выкупали русские меха. И заплатил сразу. Считай, бесприбыльно. Люди знающие говорили, что эта цена многажды меньше той, по которой будут торговать русскими мехами сами ромеи. Однако люди по-настоящему знающие (и потому помалкивающие) ведали, что не станет боярин Серегей отдавать рухлядь за предписанную Уложением цену. Потому что говорилось в сем Уложении о купцах-русах, то есть – чужеземцах. А боярин киевский Серегей, приезжая в Константинополь, не в особом, для иноземцев построенном, подворье жил (откуда и выходить было можно лишь в сопровождении соглядатая-толмача), а в собственном доме, что стоит на лучшем месте неподалеку от кесарева дворца.
Такое вот наследство пришло боярину от брата Мышаты. И имущество, и права. Так что по закону ромейскому в империи боярин Серегей был не чужеземцем, а полноправным гражданином со всеми положенными правами. То есть его приказчики кесарю положенную дань платят, а взамен торгуют свободно. Как свои. Да они и есть свои. Верных людей у боярина в Царьграде немало.
Ну да это простым киевлянам неинтересно. А вот то, что стал Артём князь-воеводой, многих порадовало. Любят воеводу Артёма в Киеве.
Так вновь стал Улич стольным городом. А новопостроенный Мстиславль – нет.
Свенельд, ясное дело, обиделся. Но виду не показал. Владимиру только повод дай – обдерет как липку. Деньги великому князю очень нужны. Все, что было, отдал верным своим, с кем Киев брал. Это – по-княжьи. Новых друзей тоже одарил: так положено. На гридь злато жалеть нельзя. Исстари говорят: с верной дружиной еще злата добудешь, а без крепкой гриди и то, что есть, потеряешь. Но пока решал князь, с кем воевать, казна полнее не становилась.
То есть воевала княжья дружина всё время. Но – на собственном порубежье. То печенеги набегут, то сиверяне отложиться возжелают. От таких войн прибытка не бывает. Но воевать – нужно. Иначе не с кого будет дань собирать.
Вот поэтому и ходят по порубежью конные сотни русов. Малые набеги сами отбивают, а если большая орда придет, шлют гонцов Владимиру. И тогда трубят рога в Киеве и садятся на коней бронные тысячи великого князя. И громят ворога. Если поспевают вовремя.
От малых набегов уличские земли воевода Артём оборонял сам, для чего имел дружину немалую и крепкую. Но сейчас он пришел не воевать, а взять положенное с погоста. И было с ним всего две сотни клинков. Немало вроде. Но сейчас – явно недостаточно.
Жеребец воеводы задрал хвост и «одарил» подножие идола навозной кучкой.
– Перун Молниерукий! – воскликнул Вальгар Барсучонок, Артёмов сотник: – Да это же орда!
Артём не ответил. Прищурившись, он вглядывался в степную даль, в темный поток, взрезавший ковыльное море.
– Не меньше тысячи сабель! – Конь под Вальгаром нервно перебирал ногами, чуя беспокойство хозяина.
– Уходим, князь-воевода?
Артём сурово глянул на своего сотника.
– Мы куда шли? – спросил он.
– Как – куда? – удивился Вальгар. – Туда! – Варяг показал плетью туда, где над вставшим у реки городком поднимался черный хвост дыма – на сторожевой башне жгли сполошный огонь.
– Зачем? – спросил Артём.
– За данью. – Вальгар все еще не понимал, к чему клонит Артём. А вот второй сотник, Лузгай, сразу сообразил, к чему клонит князь-воевода. И не очень-то ему этакое склонение понравилось.
– Нас всего две сотни, – напомнил он.
Артём обернулся к нему, метнул недовольный взгляд из-под черных густых бровей:
– Полагаешь, я не умею считать? – И, Вальгару: – Как по-твоему, за что мне платят дань?
– Потому что ты – князь, – не раздумывая, ответил Вальгар.
– А раз я князь, значит, они – мои люди. Они платят мне дань, которой, не забудь, кормишься и ты, Вальгар, потому что мы – воины.
– Ну да! – Вальгар приосанился.
Ему было лестно, что князь-воевода сказал «мы». Вальгар Барсучонок – храбрец. Другим и не может быть сын Стемида Барсука. Стемид Барсук был тысячником у Артёмова отца. И двоюродным братом Стемида Большого, князя белозерского. Барсук погиб на Хортице вместе с великим Святославом. Но и мертвый послужил своему воеводе. Прикрыл телом Артёмова отца. Может, потому и не добили воеводу Серегея копченые. Не заметили, что жив.
Храбр Барсучонок, но слишком горяч и поспешен. Ничего, со временем научится и сдержанности, и терпению. Артём об этом позаботится.
– Мы – воины, – повторил Артём. – Они – смерды. Их доля – пахать землю, наша доля – разить врагов. А ты предлагаешь мне бежать, предоставив пахарям сражаться?
– Но ведь нас слишком мало, чтобы встать против целой орды! И смердов не защитим, и сами падем!
– Что ж, значит, и падем, – спокойно произнес Артём. – Но сначала все-таки мы, а уж потом – они. Вот это и есть, Вальгар, – быть воином. Лузгай! Пошли отрока в Улич… Нет, лучше сразу в Киев. Дай двух заводных. Птицей пусть летит.
– Так, может, лучше сразу – птицу? – предложил Лузгай, кивнув на клеть с голубями.
– Позже, – отрезал Артём.
И двинул коня вперед, вниз по склону, навстречу тонкому ручейку беженцев.
Когда Артёмова гридь встретилась с беженцами: женами, детишками, блеющей, кудахтающей и мычащей живностью, – первые степняки вышли к воде, и уже стало понятно, что первоначальная оценка орды в тысячу сабель преуменьшена вдвое.
Но решения Артём менять не стал.
– В галоп! – скомандовал он.
Сотни разошлись по обе стороны уводящей к лесу тропы, запруженной беглецами из городка, и поскакали к реке.
А по ту сторону реки передовые печенеги с ходу влетели в воду. Они так спешили перехватить беженцев, что то ли не заметили гридней, то ли решили, что русы не примут бой и тоже побегут.
Дружинники поспели на выстрел раньше, чем первые степняки достигли берега.
– Бей! – скомандовал Артём. Слаженно защелкали тетивы, сотни стрел разом взмыли в небо и посыпались на плотную массу плывущих печенегов.
Закричали кони и люди. Мутно-желтые воды пошли бурыми ручейками. В глубокой воде у всадников еще оставалась надежда на спасение – нырнуть поглубже. У коней – нет. Но что такое степняк без коня? Это как нурман без ноги. Четверть воина.
Степняки с дальнего берега попытались поддержать своих, но вышло только хуже. Часть стрел попала в плывущих. Река в этом месте была саженей в сто шириной. Перестрелить можно, но достать цепь выстроившихся на городском холме русов – нет.
Артём и его гридни били на выбор, сначала тех, чьи кони уже нащупали дно, потом тех, кто подальше. Не достигшие середины реки степняки повернули вспять. Добравшиеся до стремнины отдались течению, чтобы выплыть пониже городка. Но Артём дал команду – и большой десяток гридней поскакал вдоль берега. Время от времени гридни останавливались и били в плывущих. Как правило, удачно. Промахнуться с пятидесяти саженей в неторопливо плывущих печенегов? Смешно!
Уцелевшие поняли свою ошибку слишком поздно.
На дальнем берегу скопилось уже сотен пять степняков. Они вопили и потрясали оружием, но в реку пока не шли.
Если кинутся всей массой, русам их не остановить. Но передовые колебались. Не о славе думали, а о том, что первых стрелы точно достанут.
Приглядевшись к печенегам, Артём легко определил, какой они орды. Племя Хоревой.
Много лет назад Святослав вырезал мужей этой орды, считай, вчистую. Теперь, выходит, подросли новые разбойники. Молодые, наглые, небитые. Это хорошо, что небитые. За одного битого, говорят, трех небитых дают. Или берут.
Эх, сейчас бы Артёму шесть-семь больших сотен киевской дружины…
До печенегов было шагов триста пятьдесят – четыреста. Для прицельного выстрела – далековато. Но точность и не требовалась. Копченые сбились в кучу, как глупые овцы. И верно, молодняк. С русами еще не схватывались.
Артём спешился, оттянул тетиву далеко за ухо… Звонкий щелчок тетивы. Стрела ушла в небо, описала красивую дугу и упала в гущу печенегов. И тут же защелкали тетивы Артёмовых дружинников.
Примерно у полусотни гридней луки и плечи были достаточно сильны для подобного выстрела.
Ущерб от такой стрельбы все же небольшой. На излете стрела вязнет даже в пропитанном солью тягиляе. Однако степняки испугались. И подались назад, вместо того чтобы всей массой кинуться в реку. А могли бы. Конечно, потеряли бы сотни три-четыре, но оставшихся с лихвой хватило бы, чтоб смять две Артёмовы сотни.
Испугались копченые. Идти в лоб не рискнули, разделились на три отряда. Один, поменьше, остался напротив городка, два других ушли вниз и вверх по течению.
Артём удовлетворенно хмыкнул. Пока его задача – выиграть время и дать беженцам добраться до леса.
Свою дружину воевода, ясное дело, делить не стал. Не те у него силы, чтобы перехватить две тысячи копченых. Оставалось лишь надеяться, что все переправившиеся печенеги все-таки придут сюда, к крепостице. Если часть орды уйдет дальше, оборонять городок будет проще. Но – не хотелось бы. Позади – его, Артёма, земля. И защитить ее сейчас некому. Когда еще поспеет подмога…
– Горомут! Вот так встреча! – Уж кого не ожидал здесь встретить Артём, так это старого любечского сотника.
Старый воин медленно стянул с головы обшитую железом шапку. Перечеркнутая сабельным шрамом лысина стала обширнее, косицы и борода поседели. В остальном Горомут не изменился. Такой же кряжистый.
– Здрав будь, воевода. Не рад мне?
– Отчего ж не рад? Рад. Удивлен. Что ты – здесь, на моей земле. Тебе же, я слыхал, Ярополк свою землю выделил – городок ставить. Поставил?
– Поставил, – буркнул Горомут, нахлобучивая шлем. – Только теперь это не мой городок, а Свенельдов. И я, воевода, не вольный человек ныне, а рядный холоп князя Свенельда, а теперь, стало быть, твой, раз он тебе этот городок отдал, потому что я по ряду здесь – тиун и старшина воинский. А ты – мой господин.
Горомут снова стянул боевую шапку и поклонился в пояс. Распрямился с кряхтением – видать, спина больная.
– Больше так не делай, – велел Артём. – Негоже сотнику, хоть и бывшему, спину гнуть. Как холопом стал – после расскажешь. Нынче не до того. Сейчас печенеги подоспеют – оборону ставить надо.
– У меня уже все поставлено, – со спокойной гордостью сообщил Горомут. – Камни подняты, смола разогрета, люди – на местах, стрелы запасены. Сорок восемь нас. Половина – бывалых.
– Вот как! Неужели с пятью десятками рассчитывал тын удержать? Видал, копченых сколько?
– Видал. Ну и что? До заката устояли бы, а этого, может, довольно было б, чтобы родичи наши уйти успели. Храни тебя боги, Артём Серегеич, что подоспел вовремя, – спас жен да детишек наших! А теперь уходи, пока копченые не обложили. Нам так и так погибать, а тебе…
– Рано к чурам собрался, сотник! – перебил его Артём. – Вольгард, твоя сотня – на стену. Лузгай – твои пусть коней обустроят и разберутся, что к чему. И выдели пару десятков – притащите, чем заложить ворота. Слабенькие, перед тараном не устоят.
Чтобы окончательно убедить печенегов штурмовать городок, Артём послал на берег дюжину пеших охотников из своей дружины, болтавших по-печенежски, – дразнить.
Гридни постарались на славу. Приплясывая на берегу, они порадовали степняков замечательным знанием родословной племени Хоревой, восходившей к безродным бродягам, изгнанным из прочих племен за глупость и трусость, и к шелудивым сукам, которые были слишком стары и больны, чтобы сопротивляться насилию. Были подробно описаны все свойства печенегов Хоревой, главными из которых оказались трусость мужчин и безобразие женщин.
Не много времени потребовалось охотникам, чтобы разъярить копченых, большую часть которых действительно составляла молодежь. Как только печенеги кинулись в воду, гридни Артёма бросились к городку. Их быстро подняли наверх на заранее подготовленных веревках, а на переправившихся степняков обрушился град стрел.
Печенеги били в ответ и меткостью русам не уступали. Однако метать стрелы с коня вверх куда сложнее, чем прицельно со стены. Хотя попасть в скачущего всадника тоже нелегко, так что потери степняков были невелики.
Степняки отступили и занялись мелким грабежом вокруг городка. Артём мгновенно этим воспользовался: сотня гридней вылетела из ворот и принялась стрелять и рубить разрозненные кучки степняков, многие из которых спешились, чтобы удобнее было шарить по избам. Степнякам пришлось туго. Часть даже бросилась наутек. Но тут некстати показались оба отряда, переправившихся ниже и выше городка, и удирать пришлось уже Артёмовым дружинникам. Разбегавшиеся печенеги сразу воспряли, да так, что десятка два копченых, тех, что оказались поближе, успели даже проскочить в ворота на хвостах дружинных коней.
Им бы встать в воротах да держать их, пока не подоспеет подмога.
Однако со стратегией у печенегов было плоховато, а вот жадность всегда была на высоте. Возомнив, что городок уже захвачен, печенеги галопом понеслись к общинному дому – грабить.
Тут-то их и приняли в рогатины люди Горомута и развернувшие коней гридни, а вои, оставшиеся на стенах, обрушили град стрел на мчащихся к воротам печенегов, заставив обладателей самых проворных коней поспешно повернуть вспять.
Ворота затворили и заложили брусом. Прорвавшихся копченых частью порубили, частью повязали. Пленных втащили на стену и показали сородичам. С соответствующими обидными словами.
Печенеги завыли и заверещали. Не понравилось.
Артём взошел на стену, поднял руку с перевернутым изнанкой щитом: мол, говорить желаю.
Печенеги унялись. Выпустили вперед молодого плечистого степняка в серебрённой броне.
– Я – Кохчуб! – закричал печенег. – Большой хан народа Хоревой! Откройте ворота, сложите оружие – и мы никого не убьем!
Заманчивое предложение. Особенно из уст печенега.
– Может, ему еще кабанчика к ужину освежевать? – пробасил снизу Лузгай.
Гридни заржали. Артём поднял руку, и смех утих.
– Я – Артём, князь уличский, большой воевода киевский! – гаркнул он. – Знаешь меня, Хоревой?
– Знаю тебя! – завопил хан. – Ты был средь тех, кто погубил бесстрашного воина, моего отца Кайдумата! Вы, русы, заманили его в ловушку и убили. Я рад, что нам попался именно ты, волк! Сдавайся или умрешь!
– Я-то, может, и волк, а вот твой отец был жадным и глупым шакалом! – насмешливо крикнул Артём. – Хотел украсть чужую овцу, но пришел хозяин и забил его палкой! Слышишь, хан? Твой отец не пал в бою, а сдох, как собака. Его забили палкой и бросили на поживу стервятникам! И вместе с ним – всех паршивых псов-хоревой, которые посмели скалить зубы там, где им следует скулить, поджав хвост! Вижу, их щенки выросли такими же слабыми и глупыми! Сними свои доспехи, степняк, сложи их у моих ног и убирайся прочь, лизать под хвостом своим сукам! Или, клянусь своей саблей, я нарублю тебя на куски и скормлю падальщикам!
– Ты сам трусливый шакал! – завопил хан. – Слезай сюда, ко мне! Я вырежу твой лживый язык и отдам своему кречету!
– Откуда у тебя кречет, щенок? – Артём засмеялся. – Это, должно быть, крашеная курица. Охотиться за червями в навозной куче – вот добрая охота для такого, как ты! Ставлю боевого коня против селянской клячи: если я спущусь со стены, ты тут же бросишься наутек, под защиту таких же щенков! Ни один Хоревой не посмеет сразиться с русом один на один!
– Ты спустись – и я покажу тебе дерьмо из твоих кишок, рус! – бешено заорал хан.
– Прикройте меня, если они нападут, – велел Артём.
И прежде, чем кто-то успел запротестовать, махнул на землю с двухсаженной высоты, уже в прыжке выхватывая саблю.
– Ну, кутенок, покажи зубки!
Печенег взвизгнул от ярости и бросил коня на Артёма. Тот отпрыгнул влево, перехватил целящее в лицо копье левой рукой, а правой наотмашь хлестнул саблей по конскому боку пониже стремени, вспарывая подпругу, и с силой толкнул копье от себя.
Раненый конь завизжал громче, чем его хозяин. Метнулся в сторону, седло съехало – и толчок довершил дело. Молодой хан грохнулся наземь. Позор для степняка немыслимый.
Артём не дал ему времени «насладиться» унижением. Прыгнул на упавшего, врезал остроносым сапогом пониже края кольчужной юбки, ухватил за шкирку скрючившегося, воющего хана и бросился к стене. Оттуда уже скинули веревку с крюком, который Артём тут же поддел под ремень печенега, ухватился сам – и дюжина крепких рук проворно потащила его наверх. Слаженный залп из городка ударил в ошеломленных печенегов, собрав еще десяток жизней. Ответ последовал с опозданием, и довольно вялый: степняки боялись попасть в своего хана.
Пленника перетащили через зубцы, скинули на дощатый настил, разогнули, спутали руки-ноги.
– Ну, князь, скажу я: не зря песни поют о твоей доблести и храбрости! – с восхищением произнес Горомут.
– Не в храбрости дело, – сказал Артём. – Главное: теперь копченые мимо нас грабить не пойдут. Им непременно надо отомстить. Или о Хоревой такие песни в Диком Поле запоют, что останется им только зарезаться от стыда. А теперь, сотник, пора нам подумать о том, как уцелеть самим. Помощь нужна.
Горомут глянул на черный хвост дыма, поднимающийся над сторожевой вышкой. К сожалению, погода была неудачной, и дым не уходил высоко в небо, а черным клубом висел над крышами. Издалека не увидишь.
– Моя вина, – сказал Горомут. – Надо было вестника с бабами отправить. Пожалел. Каждый вой на счету. А теперь – поздно. Разве только ночью…
– Горевестник уже скачет, – успокоил сотника Артём. – А сейчас мы еще одного пошлем. Самое время.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?