Текст книги "Княжья Русь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/knyazhya-rus-30793.jpg)
Автор книги: Александр Мазин
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава пятая
КНЯЖЬЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ
– Пустые слова говоришь, – строго произнес Владимир. – Не будет этого никогда.
– Ну так и я твоей никогда не буду! – воскликнула Наталия.
Князь не разгневался. Разрумянившаяся пылкая ромейка казалась ему еще красивей, чем прежде. Удивительно, как он мог забыть о ней!
– Не серди меня! – Владимир повысил голос. – Что сказал – выполню. Сына брата моего своим назову. Тебя женой возьму правной, а не наложницей.
– У тебя уже есть жена. И не одна! – напомнила Наталия. – Их что, прогонишь?
– Глупости болтаешь! Я – князь! Сколько хочу жен иметь, столько и будет. А тебя, коли противиться будешь, могу и силой взять!
На самом деле брать ромейку силой Владимир не собирался. Ромейки искусны в любви. Пусть-ка постарается!
– Тогда я убью себя! – пообещала Наталия не очень уверенно.
– Да ну? – Владимир усмехнулся. – А я слыхал: бог ваш самоубийства не позволяет.
Наталия промолчала.
– Да и о сыне твоем кто тогда позаботится? Если я его в свой род не возьму, он так и останется изгоем, – вздохнул сокрушенно. – Жаль! Святославову кровь – в холопы.
– Моя вера не позволяет также и многоженства, – чуть слышно проговорила Наталия.
– Зато мои боги против не будут, – отозвался князь. – Более того, по обычаю нашему братнюю вдову за себя взять – доброе дело. Но коли хочешь зваться наложницей – воля твоя.
– Зови кем хочешь, только Блуда покарай смертью. Он князя своего предал, брата твоего. Из-за его коварства брат твой убит!
– Так хочешь отомстить? – насмешливо сказал Владимир. – А ведь вам, христианам, месть запрещена. Знать, не очень-то ты своему богу предана. Ну это ничего. Богов много, и только один из них, ваш Христос, мстителей не жалует. Это потому, что он слаб.
Владимир вынул из поясных ножен короткий широкий кинжал в ладонь длиной с резной печаткой на рукояти.
– Видишь это железо? Когда-то оно принадлежало Роговолту Полоцкому, – сказал князь. – Роговолт резал им мясо, острил стило, метил указы. Роговолтова печать здесь была, – Владимир щелкнул ногтем по головке рукояти с княжьим трезубцем, – я ее срезал. Теперь тут моя печатка. И кинжал теперь мой. И все, что было у Роговолта, сейчас или мое, или – ничье.
Глаза великого князя – серые, иглистые. Как слежавшийся зимний снег на норвежских скалах. Наталия никогда не видела норвежских гор, но холодом ее пробрало. «Или моя, или – ничья». Ромейка умела понимать намеки.
– Сильный обидчику не простит, – произнес Владимир, играя кинжалом убитого князя. – Это хорошо, что ты месть лелеешь. Я сильных жен люблю. Сильные жены сильных сыновей родят. – Владимир уронил кинжал в ножны. – А о Блуде ты неправду говоришь. Не мужу твоему он служил, а мне. И служил хорошо. И еще послужит. Так что о смерти его даже и не думай. И охотников не ищи. Узнаю – накажу! – Он поднялся, навис над съежившейся женщиной: широкий, мощный, совсем не похожий на покойного брата. Лютый.
– Устал с тобой говорить, баба. Решай сейчас, кем ты хочешь стать: рабой или княгиней?
– Рабой не хочу, – чуть слышно проговорила Наталия.
– Вот и любо! – Владимир взял ее за локотки, поднял с лавки. Наталия попыталась спрятать заплаканное лицо, но князь не дал. Развернул к себе, поцеловал крепко, сказал: – Люба ты мне! Ох, люба! – Стиснул крепко, накрыл ягодицы широкими ладонями, сжал больно, жадно.
Пахло от князя так же крепко: конским потом, железом, похотью… Зверем пахло. Слезы катились из Натальиных глаз, но Владимир этого уже не видел: опрокинул грудью на посеченный ножами стол, задрал подол платья и исподницы, мял мягкую плоть твердыми грубыми пальцами. Хотел, видно, пробудить в ней желание, но лишь распалился сам. Насел сверху, навалился, подмял, как жеребец – кобылу, зарычал, ухнул – и отпустил. Быстро управился. Наталья подумала – всё. Ан нет. Владимир не успокоился.
– Разоблачись, – хрипло бросил он.
Наталия противиться не посмела. Развязала поясок, сняла одежку и исподнее, замерла, чувствуя себя рабыней на рынке, которую оглядывает купец.
– Хороша, – одобрил наконец Владимир, шлепнул Наталию по ягодице: не ударил – приласкал. – Оденься и иди в спаленку. Там жди.
Уже у дверей окликнул:
– Стой!
Подошел, взял двумя пальцами за подбородок:
– Ничего мне сказать не хочешь?
– Что тебе будет угодно услышать, мой господин? – чуть слышно проговорила Наталия.
– Гордая, – похвалил князь. – И умная. Знаешь, что я своему слову хозяин. Не дрожи. Никто больше тебя не обидит. И сына твоего… Нашего. Никто… – сильнее сжал пальцы. – …Кроме меня.
Владимир отпустил Натальино лицо. На нежной коже остались красные следы.
– Иди, – велел князь. – И помни: твое счастье зависит от моего. Так что постарайся, чтобы я был счастлив. И тогда ты узнаешь, насколько я лучше моего брата. Ты поняла, княгиня?
– Поняла, – глядя в пол, прошептала Наталия.
Владимир не видел ее глаз и не мог услышать мыслей ромейки. К счастью для нее.
Глава шестая,
В КОТОРОЙ ЛЮДИ РЕШАЮТ ЗА БОГОВ…
– Почему ты его отпустил? – Князь-воевода Артём мрачно уставился на воеводу Пежича.
Воеводы не были особо близкими друзьями, но оба варяги. Считай, братья по оружию. Не родные, но – свои.
– Я поступил по Правде, – спокойно ответил Пежич. – Сам посуди: не драться же мне с Путятой? Он ведь не нурман какой-нибудь, а наш, Полянский. Тем более виру и головное он уже заплатил.
– Путята – не варяг! – бросил Артём. – А убили варягов!
– Согласен, – не стал спорить Пежич. – Но опять же сам посуди: что они были за варяги? Одиннадцать лет Олруд служил ромеям. В Киеве меньше двух лет живет. Ты это знаешь. Твой отец сам помогал ему обустраиваться.
– Он был родичем старого Рёреха! – напомнил Артём.
– Ну так пусть Рёрех и спросит с убийц, – пожал плечами Пежич.
– А я тебя другом считал, – мрачно проговорил Артём.
– А я и есть твой друг, – спокойно сказал Пежич. – Олруда с сыном жаль, но для твоего рода, Артём Серегеич, его смерть благо.
– Думай, что говоришь, воевода!
– А ты сам посуди: первый жребий пал на твоего брата. Его князь забрал. Вроде как на себя принял. Но жертва-то Сварогу все равно нужна. Это же не твой распятый бог, которому одних лишь слов довольно. Осерчает Сварог – не будет нам на этой земле удачи.
– Сам придумал?
– Добрыня сказал.
Артём глянул исподлобья на Пежича, подумал… И кивнул.
Простил.
Пежич вздохнул шумно, заулыбался, хлопнул Артёма по плечу:
– Как женка молодая, Доброслава? Люба?
– Толкова, – ответил Артём. – С приданым своим управится.
– Как это? – удивился Пежич. – А ты что же?
– А наше дело – воинское, – спокойно ответил Артём. – Нам с тобой холопов погонять некогда. Чую я: Владимир в Киеве сидеть не будет.
– Это да, – согласился Пежич. – Как у тебя с ним?
– Обид нет, – кратко ответил Артём. – Что еще в Киеве слышно, кроме сварговых самовольств?
– Нурманы балуют. – Лоб воеводы прорезала вертикальная складка. – Людей обижают, задираются… Денег у князя требуют. За то, что посадили его на киевский стол..
– Собака лает – ветер носит, – зло процедил Артём.
– Это верно, – согласился Пежич. – Владимир своим ближникам, Сигурду и Дагмару, столько земель раздал, что своим ничего не осталось. – В голосе воеводы толкнулась обида.
– Это ненадолго, – заверил Артём. – А Сигурд – это, считай, наш юный Олав Трюггвисон. Олав, как только окрепнет, сразу двинет отцово конунгство у недругов отбивать. А Дагмар князю – родич. И друг давний. Не одарил бы его князь, ты бы первый сказал, что это – не по Правде. Да и ни к чему Дагмару здешние земли. У него – Сюллингфьёрд есть.
– Во-во… – проворчал Пежич. – Уже шея Дагмарова от золота к земле гнется, а ему всё мало. С нурманами, брат, хорошо дерьмо вперегонки жрать: схарчат – никому не оставят. – И вернулся к прежнему: – Значит, ты, Артём Серегеич, на Путяту тоже зла не таишь?
– На Путяту? – Артём усмехнулся. – На него – за что? Он головное князю заплатил. И вдове – тоже.
Пежич тоже усмехнулся. Головное князю – это по Правде. А вот с вдовой Путята ошибся. Это у них, полян, жены мужам наследуют. И скот[6]6
Напомню, что в те времена под скотом подразумевались не только домашние животные, но и всё имущество как таковое. Богатство.
[Закрыть], и месть. У полян. Не у варягов…
* * *
– Это кощунство, и оно должно быть наказано! – яростно рубя рукой воздух, рычал Путята. – Это не над одним лишь сваргом надругались, а над самими Сварогом и Перуном. Чую я: это христианские козни. Одни христиане способны на подобное! Только они на такое пойдут, потому как для них наши славные боги, боги наших пращуров, – одни лишь мертвые деревяшки!
– Трудно мне судить об этом. – Владимир пригладил усы, заодно скрывая улыбку. – Вот кабы подождали вы меня, дабы мог я увидеть надругательство воочию, тогда другое дело.
Путята усмешки не заметил, зато она не укрылась от Сигурда, который с интересом ждал, чем же закончится дело.
У великого князя нынче отменное настроение. Вечер и ночь он провел на ложе ромейки. И было ему хорошо. А что до кощунства, так это с какой стороны посмотреть…
– Расскажи-ка мне еще раз, воевода, в каком виде вы нашли этого сварга, – предложил Владимир, изо всех сил стараясь, чтоб голос его прозвучал строго и сурово.
– Твоя воля, княже. – Видно было, что Путяте неприятно говорить о том, как унизили жреца его бога, но он смирил гордыню. – Нашли его утром твои отроки, что пришли к Перуну обряд братания свершить. Лежал он у ног Перуна, и в уши его были вдеты стальные кольца, а сквозь кольца эти была протянута цепь, что обвивала ноги Перуна. Так он и лежал, истомленный ранами и жаждой, пока не подоспел я и не освободил его.
– А были ли на нем знаки, указывающие, что содеяно это христианами? – спросил Владимир.
– Знаков не было, – неохотно признал Путята. – Только кто, кроме христиан, на такое способен? Некому больше! Безжалостно покарать их следует, пока боги не разгневались!
– Может быть, – не стал спорить Владимир. – А давай-ка, Путята, у воеводы Сигурда спросим, что он об этом думает. Что скажешь, ярл?
– Вряд ли это христиане, – прогудел нурман. – Слыхал я, у них в обычае жертву гвоздями к древу приколачивать, а не на цепь сажать.
– Видишь, Путята, все не так просто, как ты думаешь, – рассудительным тоном произнес великий князь. – Сигурд – мудрый человек, да и защищать христиан ему ни к чему. А если это не христиане содеяли?
– Да некому больше! – в сердцах закричал Путята.
– Ты голос-то придержи! – вмешался доселе молчавший Добрыня. – Не на торгу, чай, – в хоромах княжьих!
Путята зыркнул на Добрыню и прикусил язык. И обиделся. Вот уж от кого не ожидал. Добрыня – полянин. Его род издревле Сварогу да Дажьбогу молился.
– Ты губы-то не криви, – строго сказал Добрыня. – Князь тебя воеводой сделал, так и мыслить должен как воевода, а не как отрок сердитый. Накажем христиан без доказательств должных – не только христиан, но и богов обидим. Надо тех, кто кощунство сотворил, найти. Найдешь, воевода?
– Да как их искать? – мрачно буркнул Путята. – Сам сварг ничего не помнит: говорит, пьян был. Его прямо из постели украли, где он с девкой тешился.
– Может, девка что помнит? – спросил Добрыня.
– Ничего она не помнит, – махнул рукой Путята. – Да что тут помнить! Я и без того знаю, кто это был.
– Вот как? – прищурился Владимир. – И кто же?
– Боярин Серегей! – выпалил Путята. – Некому более. Иль сыновья его. Иль люди их. Взять их да и спросить строго!
– Интер-ресное предложение… – протянул Владимир, недобро усмехаясь. – И кто ж спрашивать будет? Ты?
– Да хоть бы и я! – запальчиво бросил Путята. – Или вот он! (Кивок в сторону Сигурда.) Нурманы спрашивать умеют!
Сигурд шагнул к Путяте. Уставился пристально.
– Что смотришь? – не выдержал Путята.
– А вот вижу, что оба глаза у тебя на месте, – прогудел нурман. – А мудр, будто Один. Всё знаешь, всё ведаешь. – И, обернувшись к Владимиру, по-нурмански: – Экий шустрый хёвдинг! Сам на поединок идти не хочет. Хочет, чтоб я за него дрался.
Путята нурманскую речь разумел плохо, однако ж слово «хольмганг» было ему знакомо – и он занервничал.
– Он не о поединке говорит, – тоже по-нурмански ответил Владимир. – Хочет, чтоб ты воеводу Серегея и сыновей его к столбам привязал и спросил огнем и железом, не они ли над сваргом поиздевались.
– Тогда он не хёвдинг, а дурак, – заявил Сигурд. – Ты его гони, конунг, или научи Закону, пока он себя и тебя не опозорил.
Путята затравленно глядел то на Владимира, то на Сигурда, не понимая, о чем речь, но чувствуя недоброе.
Тяжелая шуйца Добрыни легла на Путятино плечо.
– Не бойся, воевода, – успокоительно пробасил дядька великого князя. – Никто тебе худого не желает. Но слова такие, что ты сейчас сказал, попусту не говорят. Повтори их при воеводе Артёме Серегеиче – и придется тебе выйти с ним на перекресток.
– И выйду! – твердо заявил Путята. – Со мной – Сварог и сила его! Одолею христианина!
– Христианина? – Добрыня усмехнулся в бороду. – Разве к ногам Христа был прикован твой пьяница-сварг? Подумай хорошенько, Путята?
Путята глянул на Владимира. Владимир тоже усмехался. Перун! Грозный варяжский бог! Великий князь – варяг. И отец его был варягом. И дед. Они служат Перуну и стоят над такими, как Путята. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб понять, чей бог сильнее.
И тогда Путята рискнул выложить свой самый главный довод:
– Воевода Артём грозил сваргу.
– Вот как? – Владимир сразу стал серьезным. – Когда? Кто видел?
– Никто не видел, – буркнул Путата. – Артём ночью, по-воровски, проник на капище, прокрался в камору сварга и грозил ему ножом. Обещал уд отрезать, если покусится на его брата.
– Значит, никто, кроме жреца, его не видел? – уточнил князь.
– Никто. Но сварг не соврал, – убежденно произнес Путята. – Он и говорить-то не хотел. Боялся. Так, по пьяни выболтал. И собачек в ту ночь кто-то убил. Артём это, больше некому.
– Тогда мой воевода – не только воин отменный, но и змей летучий, – заметил Владимир. – На огненных крыльях с уличских земель прилетел, сварга твоего унизил – и обратно умчался. А скажи: девку ту он случаем не уестествил? Змеи, я слыхал, насчет этого дела… Хотя нет. Они девиц любят, а у сварговой девки небось дырка шире, чем у некоторых – рот.
– Не насмехайся, княже, – мрачно произнес Путята. – Ты обещал защищать и славить наших богов. Если ты слову своему не верен, кто будет верен тебе самому?
Это были злые слова, но Владимир, вопреки ожиданиям Добрыни, не осерчал. Ответил спокойно:
– Ты неправ, Путята. Богов я чту. Капища строю, дары приношу щедрые. Но и от богов я тоже помощи жду. Так по справедливости. А те боги, а паче того – слуги их, что вместо поддержки станут разор руси моей нести, на снисхождение княжье пусть даже не надеются. А теперь иди от меня, Путята, и постарайся, чтоб новый сварг услышал эти слова.
Когда обиженный, но приструненный Путята покинул светлицу, Владимир сказал удовлетворенно:
– Пусть знают! Как я – старший над всеми на своей земле, так бог мой Перун – старший над всеми богами!
– Неужели ты сам велел унизить этого жреца? – удивился Сигурд.
Владимир отрицательно покачал головой.
– Это хорошо, – одобрил нурман. – Не дело это для смертного – богов сердить. Даже слабый бог сильнее самого сильного человека.
– Это у вас так, – подал голос Добрыня. – А у нас богов много. Иных и наказать можно, если требуется. Сам подумай: кабы не мы, кто бы тогда им губы кровью мазал?
Глава седьмая
Дорога от Смоленска на Полоцк
ПРАВО И СИЛА
Впереди, пробившись сквозь волглую морось, мелькнул желтый огонек.
– Ну слава Богу! – воскликнул Славка. – Я ж говорил тебе, Антифка: до ночи доберемся. Переночуем в тепле, горячего поедим!
– Так ночь уже, – проворчал Антиф, но с явным облегчением.
Ночевать под мокрым кустом и ему не улыбалось.
Лошади, почуяв близость жилья, тоже оживились. Бодрее зачавкали копытами по раскисшей дороге.
Вскоре всадники подъехали к невысокому (не от воев – от лихих людей) частоколу, прохлюпали немного вдоль черной стены (дорога здесь изгибалась петлей) и оказались у ворот.
Славка забарабанил по ним древком копья.
– Кого леший привел? – спустя некоторое время сипло поинтересовались с той стороны.
– Я те дам – леший! – рявкнул Славка. – А ну открывай, пока я не осерчал!
Всхлипнул засов, створка ворот со скрипом отодвинулась, и всадники въехали внутрь.
За частоколом обнаружился обширный двор, длинный дом в два этажа с башенкой и еще с пяток строений, тесно прижавшихся друг к другу. Зимы здесь – не то что в Киеве. Тепло приходится беречь. Смерды победнее и вовсе со свиньями под одной крышей обитали.
Закрытые слюдой окошки тускло светились. Особенно ярко – то, что на башенке. Его свет и заметил Славка с дороги.
Дворовые кобели с яростным лаем кинулись к всадникам. Славкин Ворон, шедший в поводу, хватанул одного за шкирку, а другому наподдал копытом. Псы брехать не перестали, но уже – с почтительных пяти шагов.
Из конюшни раздалось ответное ржание. Гостей на постоялом дворе нынче хватало.
Во дворе стоял десяток возов.
– Как бы нам на полу ночевать не пришлось, – заметил Антиф, спешиваясь и снимая с коня переметные сумы.
– Кому? Нам? Не смеши меня! Эй, хозяин, встречай! – рыкнул он и спрыгнул прямо на крыльцо.
Дверь распахнулась.
Жалобный девичий взвизг приветствовал путников.
Славка потянулся было к сабле (вдруг – тати?), но сразу уронил руку. Опасности не было. Внутри было чадно и светло. Горели факелы и огонь в большом очаге. Вкусный запах жареного мяса и свежего хлеба смешивался с привычным духом мокрой кожи и конского пота.
За четырьмя длинными столами выпивали и закусывали человек тридцать. Большинство, судя по одежде, купцы и их челядь. Эти сидели тесно. А вот за ближайшим к очагу столом просторно расположились четверо воев, судя по зброе – не из последних.
Один из них сграбастал местную девку, усадил на колени и развлекался: одной рукой мял девкину грудь, другой шарил под подолом. Эта-то девка и визжала. Обычное, в общем, дело. Для холопки-подавальщицы. Такие редко отказывают воинам. Для того их и держат, чтоб знатных гостей услаждать.
– Коней расседлать, обтереть, накормить овсом, кладь – сюда принести, – велел Славка угодливо склонившемуся (разглядел-таки смерд под мокрым плащом дорогую бронь) хозяину, а сам двинулся к тому столу, где расположились воины.
Скинув плащ, Славка уселся на скамью, снял шлем, поставил его перед собой на стол, стянул вязаный сухой подшлемник, откинул назад варяжскую косицу, пригладил отросшую щетинку на голове…
Четверо воев прекратили есть и уставились на Славку. Сластолюбивый перестал мять девку, и сама девка притихла, с надеждой уставилась на Славку. Личико ее, вполне симпатичное, было мокрехонько от слез, задравшийся подол обнажал славные белые ножки в бисерных черевичках. Раз в обувке, значит, не простая холопка. Может, дочка хозяйская?
Как вновь прибывшему, Славке полагалось поздороваться первому. Кабы не девка, он бы так и сделал. Но заплаканные глазки пробудили в Славке вполне объяснимую неприязнь к четверке воев. Не любил Славка тех, кто мучит для забавы. Коли дело требует – тогда другое дело. А для забавы терзать слабых – это подлость. Так его батя учил. И еще учил, что подлого следует проучить. Хотя если тот – в своем праве… Вот хозяин здешний помалкивает… Хотя что он может сделать против четверки воев? Посаднику полоцкому пожаловаться? Так посадник княжий далеко. А сам князь – еще дальше.
Хотя не так уж и далеко. Вот Славка – здесь. А Славка и есть – рука князя. Карающая, если понадобится…
Вычленив из четверых главного: плечистого усатого мужа, стриженного «под горшок», Славка уставился на него и весьма грубо поинтересовался:
– Чьих будешь?
– А кто ты таков, чтоб спрашивать? – Выговор усатого похож на булгарский, но не булгарский. Этакое змеиное пришипывание.
Девка, улучив миг, вывернулась из рук сластолюбивого и кинулась прочь.
Сластолюбивый дернулся было, но, повинуясь знаку усатого, остался на месте.
– Что угодно славному господину? – Хозяин постоялого двора, почуяв нехорошее, поспешил вмешаться. – Есть добрая ушица с глухарем, оленинка печеная, пироги с рыбкой…
– Неси всё, – разрешил Славка. – Вино есть?
– Нету! – Хозяин огорченно развел руками. – Пивко есть. Свежайшее, только сваренное. Медовуха, сбитень…
– Давай пиво. И комнату нам приготовь. Лучшую. Какая у тебя лучшая?
На усатого он больше не глядел. И ответом его не удостоил.
Хозяин замялся… Думал, не соврать ли? Но потом все же признался:
– Лучшая занята, благородный господин. Но есть другая, тоже очень хорошая. Я попрошу тех людей (кивок в сторону купеческой компании) освободить одну.
– Мне не нужна «тоже хорошая», – строго сказал Славка. – Мне нужна лучшая. На вот, – он бросил на стол монету – свеженький, только что отчеканенный золотой с профилем князя Владимира. – Этого хватит.
– Щедро, – недобро щурясь, процедил усатый чужеземец, глядя на вертящуюся монету.
Он был прав. За такие деньги Славка мог занять весь трактир седмицы на три и пировать целой сотней.
– Щедро, но все-таки слишком мало. Будешь спать, где положат, богатенький рус.
– А ты не лез бы в чужой разговор, бедненький не-знаю-как-тебя-зовут! – посоветовал Славка. – А то как бы тебе самому прежде времени не лечь. Да не на перину, а куда пожестче.
Чужеземец осклабился, встопорщив усы.
– За такие слова отвечать надобно, – сообщил он, для наглядности предложения погладив рукоять сабли, с которой не расстался и за трапезой.
Не то чтобы Славке уж очень хотелось драться. С большим удовольствием он сейчас перекусил бы, выпил и завалился в постель. Но отказываться от вызова – стыдно.
– А ты не из трусливых, – похвалил Славка. – Не всякий пес посмеет на варяга хвост напружить. Не всякий… только совсем глупый. Так что быть тебе, пес, бесхвостым.
Надо отдать должное четверке иноземцев: отреагировали они мгновенно.
Не успела грохнуть об пол опрокинутая скамья, а все четверо уже были на ногах с оружием наголо. Но и Славка тоже не спал: его сабля смотрела в рот усатому. Малое движение – и станет усатый одноусым. При этом Славка даже встать не потрудился. И то: пристало ли сотнику киевского князя суетиться?
Если иноземцы и хотели наброситься на Славку все разом, то воплотить это желание им помешали. Стрела с хрустом вонзилась в стол, расщепив толстую доску.
Пока шел разговор, предусмотрительный Антиф успел расчехлить лук и набросить тетиву.
Вторая стрела лежала на кибити. Черный граненый наконечник глядел в грудь усатого. Промахнуться, как и увернуться, на таком расстоянии невозможно. На усатом был пластинчатый доспех, но нет такой брони, что остановит стрелу, выпущенную из доброго степного лука с расстояния в девять шагов.
Народ, трапезничавший в зале, разделился на две неравные части. Большинство постаралось убраться подальше, но шестеро торговых людей с ближнего стола похватали сложенную у стены воинскую снасть и встали на сторону Славки.
– Не боись, поддержим, – негромко произнес старший, бородатый кривич. – Поучим наглых лехитов.
«Значит, вот кто они, – понял Славка. – Лехиты. Люди князя Мешко[7]7
Первый исторически достоверный польский князь (около 960–992). Из династии Пястов, сын Земомысла. В правление Мешко I началось складывание польского государства. Вёл войну с лютичами (967) за Поморье, с Чехией (990) за Силезию и Малую Польшу. В союзе с чешским князем Болеславом стремился к ослаблению «Священной Римской империи». В 966 ввёл христианство (по латинскому образцу).
[Закрыть]. Того, что воевал с лютичами. Какого лешего им надо здесь, на полоцкой земле?»
– Пан Кошта! Что здесь происходит?
Сказано было по-латыни и голосом столь властным, что Славка очень удивился, когда увидел говорившего. Держась за резное перильце, сверху спускался черный монах.
– Наглый язычник желает занять наши комнаты, – тоже по-латыни (на очень скверной латыни), не поворачивая головы, процедил усатый. – Дозвольте мне его проучить, ваше преподобие!
– Как бы он тебя не проучил, – сурово произнес монах, недобрым взглядом смерив Славку, изготовившегося к выстрелу, Антифа и вооружившихся купцов. И, ломая правильную речь чуждым выговором, обратился уже прямо к Славке:
– Кто ты есть, человек, что смеет грозить послу? Твой князь тебя строго накажет!
– Я так не думаю. – Славка махнул саблей. Усатый Кошта качнулся назад, но парировать не стал. И правильно. Выпад был нацелен не на него. Кончик сабли подхватил с лехитского блюда кус жареного мяса. Славка поймал его левой рукой, откусил, прожевал не спеша, выдержал паузу, с удовольствием пронаблюдав, как стекает по лбу напряженного Кошты капелька пота…
– Я думаю, – произнес Славка неторопливо – на своей тоже весьма скверной, но вполне понятной латыни, – что человека, который назвал меня язычником, можно простить. – И, уже на родном словенском: – Ведь он сделал это по неведению. А вот того, кто угрожал оружием сотнику великого князя киевского, – Славка вновь сделал паузу, – следует наказать. И наказать примерно. Однако я склонен простить и эту обиду, если невежда склонит колено, повинится и немедленно уберется из этого дома.
– Песья кровь! – взревел усатый. – Я порежу тебя на куски!
– Банг! – Стрела, посланная Антифом, вышибла саблю из пальцев лехита.
Тот тупо уставился на собственную руку. Потом на кончик новой стрелы, чудесным образом заменившей ту, что выбила саблю.
Купцы обидно загоготали.
Черный монах, проявив необычайное проворство, кинулся вперед, оказавшись между лехитами и русами:
– Мир! Мир! – закричал он, раскинув руки. – Я платить вира за обиду.
– Вот это другое дело! – одобрил Славка, опуская саблю и вытягивая на свет золотую бляху: княжий знак с трезубцем, облекавший сотника правом говорить устами великого князя Владимира. Правда, бляху эту ему вручили для другого дела, но ведь Славка и без нее вел бы себя точно так же.
– Как старший здесь человек великого князя Владимира, а посему облеченный правом суда, я назначаю виру… – Славка сделал многозначительную паузу, – …в добрый ужин для всех нас. – Он махнул рукой, включив в это «нас» не только Антифа, но и взявших его сторону купцов. – А также лучшую постель и еще – половину серебряной марки. Полмарки – князю, остальное – нам.
– Согласен, – быстро сказал монах.
– А я – нет! – Пан Кошта вновь завладел своей саблей. – Я, благородный Кошта из Мышлиц, требую немедленной сатисфакции.
– То есть ты хочешь со мной драться? – уточнил Славка.
– Да! Здесь и сейчас!
– Не возражаю, – кивнул Славка. – Но без долга крови.
– Что? – не понял лехит.
– Если я тебя убью, то виру платить не буду, – пояснил Славка.
– Я сам тебя убью! – крикнул Кошта.
– Коли так, то виру платить не будешь ты.
– Быть по сему! – согласился лехит.
– Пан Кошта! Вы не можете драться! – вмешался монах. – Вы – мой человек! Вы клялись на распятии беречь мою жизнь, как свою!
– Клялся, – согласился лехит. – Однако твоей жизни, патер, ныне ничто не угрожает, а для меня честь дороже жизни! Я буду драться, – добавил Кошта. – Если меня убьют, старшим будешь ты, Яцек. Пойдем во двор, рус! Там просторней.
– Пойдем, – не стал возражать Славка.
Монах только и мог, что перекреститься да последовать за поединщиками.
Снаружи все так же моросил дождь. Ноги скользили по раскисшей земле. Верховые сапоги Славки были не лучшей обувью в такую погоду. Правда, и на лехите была схожая обувка: остроносая, на каблуке.
Кошта натянул на голову высокий шлем с бортиками, защищающими лицо не только от ударов, но и от дождя. В левую руку взял маленький круглый щит с острым шишом.
Славка вместо щита взял меч, прямой, обоюдоострый, германской работы, с широким долом и крепким щитком – отличную пару к доброй сабле.
Все обитатели постоялого двора высыпали наружу и глазели, забыв про дождь. Света, падающего из окон и распахнутой двери, было довольно, так что факелов зажигать не стали.
Лехит, увидев, что Славка обоерук, в восторг не пришел, но отступать ему уже было некуда.
– Назови свое имя, рус! Я хочу знать, кого убью.
– Я – Богуслав, – не стал скрывать Славка. – Возможно, я не стану тебя убивать. Боевитый холоп моему роду пригодится. Посадим тебя на какой-нибудь дальний погост. Будешь со смердов оброк собирать. Женишься, рабичичей наплодишь…
От подобной жизненной перспективы пан Кошта пришел в лютую ярость и набросился на Славку с бешенством подраненного тура.
Однако Славка туров брал не раз и знал, как с ними обходиться. Подался назад, будто испугался, пропустил мимо себя, откинувшись назад и сбив лехитскую сабельку коротким ударом меча, и тотчас хлестнул вдогонку собственной саблей. Пластинки лехитского панциря взвизгнули и прыснули сорванной чешуей. Кафтанчик пана Кошты тотчас окрасился алым.
Но рана лишь подзадорила лехита. Лихо развернувшись, он вновь налетел на Славку, так умело работая саблей и щитом, что варягу пришлось отступать уже не притворно. Кабы не рана лехита, славный мог бы выйти бой, потому что пан Кошта оказался бойцом не из последних, а Славка был голоден и утомлен переходом.
Однако вскоре потеря крови и неизбежная скованность пораненных мышц замедлили движения лехита, и Славке уже ничего не стоило бы отправить противника за Кромку. Однако, если бы Богуслав хотел лехита убить, он сделал бы это первым ударом.
Слова о том, что лехиты – послы, не прошли мимо его внимания. Убивать же посланников – стыдное дело. Даже если они сами нарываются.
Но заканчивать надо. Жесткий отбив мечом, удар саблей сверху, наискось. Пан Кошта вскинул вверх щит… И носок верхового сапога Славки угодил лехиту под колено.
Нога гордого пана подвернулась, и он всей спиной рухнул в грязь. Подняться пану Коште не хватило прыти. Славка наступил лехиту на правое запястье, ударом меча вышиб щит, а саблей тихонько потрогал лехитово горло пониже подбородочного ремня.
– Сдаешься?
– Режь! – с ненавистью выдохнул пан Кошта.
Спутники пана Кошты мрачно глядели на Славку, но вмешаться не пытались. Бой был честным, да и сила была не на их стороне.
– Погоди, благородный воин! Я готов купить жизнь этого человека!
Как и предполагал Славка, черный монах не остался равнодушным.
– Хороший холоп стоит недешево, – заметил Славка.
Пан Кошта зарычал медведем, дернулся. Но силы у него были не медвежьи, а весу в бронном Славке – за семь пудов. Так что лехит лишь еще больше перемазался в грязи.
– Две серебряные марки! – предложил монах.
Цена была невелика. Две марки – это чуть больше гривны. Однако Славка торговаться не стал. Все равно не выйдет из Кошты доброго холопа. Такой скорее зарежется, чем наденет ярмо.
– Две, – согласился он. – И еще полмарки – вира князю. Антиф, прими деньги.
Когда тугой мешочек сменил хозяина, Славка убрал свой клинок, вынул из онемевших пальцев лехита саблю, подрезал пояс пана Кошты и сдернул его вместе со всем содержимым и навешанным. Он был в своем праве: монах выкупил жизнь своего человека, но не его имущество.
– Перевяжите его и убирайтесь, – велел Славка, отступая от поверженного противника.
Друзья пана Кошты тут же кинулись к нему, подняли, поволокли в дом.
– Как понимать твои слова? – спросил монах.
– Так и понимать, – на Славку вдруг навалилась усталость. – Перевяжите и уезжайте. Вон телега пустая стоит. Поговорите с хозяином – может, уступит за хорошую цену.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?