Читать книгу "Незнайка и космос капитализма"
Глава 3
Психо-техно Не-знайка выводит на сцену Голема Со-знания
Незнайка как психо-техно субъект. – Смещение знания от психического регистра субъективации к технологическому. – Ракета знает и не только. – Техносфера и плоды Просвещения. – Истина, Буква, Смерть. – Истина и Знание. – Лакан, просматривая сферы, обнаруживает неучтенную алетосферу, до отвала заполненную латузами. – Микрофон помогает Незнайке, Пончику и Нилу Армстронгу оставаться в алетосфере.
Незнайка, не только лого-тип, но и психо-техно-тип, тот еще тип, совсем, кстати, не кабинетный, непоседа, так сказать. При этом он пролагает в «Кабинете» маршрут «Психо-Техно». Именно эти два греческих слова – ψυχή τέχνη – стали появляться на авантитуле журнала вместе с фигурой Незнайки.
Почему Незнайка – психо?
Потому что у него есть душа [ψυχή], о нем не скажешь, что он не одушевлен, или не одухотворен. Это понятно и первой учительнице, и кабинетным друзьям, и детишкам, и даже их родителям. Он пока еще живет в воображении немалого множества коротышек.
Почему Незнайка – техно?
Не потому что он устремлен к техническим изобретениям, подобно Винтику и Шпунтику, а потому что одержим бессознательным влечением к познанию, скорее художественному, чем научному. Его метод, если о таковом можно говорить, это – искусство [τέχνη]. К тому же понятно, что сам он продукт техники, воображения писателя и художника. Да и три тома его приключений – плод Просвещения, производное университетского дискурса. Без техно-прогресса, модернизации, индустриализации здесь никак не обойтись. Девиз таков: «У кого ума достаточно, тому и волшебная палочка не нужна» [2, c. 492]. Приключения Незнайки связаны с невероятным множеством техногаджетов, этих, как называл их Фрейд, человеческих протезов. Незнайка обитатель техносферы, и у себя на Земле, и на Луне. В земном путешествии в Солнечный город он встречается с великим множеством научно-технических объектов. «У Незнайки, который страшно интересовался разными машинами и механизмами, разбегались глаза» [2, c. 263]. Еще бы им не разбегаться!
В Солнечном городе он знакомится с мотоциклами на резиновых гусеницах; реактивными роликовыми труболётами; спиралеходами; автоматическими кнопочными такси, управляемым ультразвуковым локаторным устройством; прыгающей, плавающей и летающей машиной; солнечными батареями, преобразующими световую энергию в электрическую, накапливаемую в аккумуляторах; комбайнами, работающими на электромагнитной энергии и управляемыми на расстоянии через зеркальные шаровидные экраны телевизионных передатчиков; машинами рассказывания сказок с зеркалом-экраном для их показа; управляемой дистанционным пультом сельскохозяйственной машиной «Радилярия»; новейшим усовершенствованным пешеходным радиолокатором (НУПРЛ) для защиты от ветрогонов; усовершенствованными шкафами-пылесосами и подметающей машиной «Кибернетика» в гостиничном номере; экранами, с которых малышка-администратор полностью автоматизированной гостиницы «Мальвазия» приветствует посетителей; пятьюдесятью двумя шаровидными телеэкранами наблюдения за городскими перекрестками в отделении милиции[5]5
Кстати о милиции в Солнечном городе. Поскольку там никто не нарушает законов, и каждый поступает с другими так, как хочет, чтобы поступали с ним, то единственная обязанность служителей правопорядка – иногда регулировать движение автотранспорта. Вот бы Джон Кейдж порадовался, ведь для него только в этом и заключена необходимость государства вообще; если же государство даже с этим не в состоянии и не в желании справиться, тогда Незнайке здесь делать нечего.
[Закрыть]; шахматными автоматами, снабженными электро-вычислительными устройствами и магнитофонной лентой; автоматическими навигаторами в автомобилях; вращающимися домами архитектора Вертибутылкина и домами архитектора Арбузика, сделанными из прессованной пенорезины, гидрофобного картона, синтетического пластилина, пенопластмассы и светящегося пенофеногороха; универсальными круговыми самоходными комбайнами, каждый из которых идентифицирован не номером, а именем собственным, отмечающим его сингулярный, а не серийный характер – Эксцентрида, Циркулина, Рондоза, Орбита, Вертушка, Планетарка и другие.
В путешествии на Луну Незнайка узнает: и скафандры, и гермошлемы, и радиотелефоны, и приборы невесомости, и гравитонные телескопы, и гравитонные локаторы, и целлофановые трубочки, и трубочки хлорвиниловые, и саморегулирующиеся космические духовые шкафы, и термостаты, и космические зонтики из тугоплавкого алюминия, и усовершенствованные резиновые дубинки с электрическим контактом (УРДЭК), и красные язычки, высовывающиеся из всех приборов, дабы получить сантик, и, наконец, электронную вычислительную машину. И это, конечно, далеко еще не всё. Не-всё тут!
В общем, Незнайка показывает: он – не псюхе [ψυχή] и не техне [τέχνη], а псюхе-техне, или, позволим мы себе говорить – психо-техно. Душа его искусна, а искусство [τέχνη] всегда уже предполагает причастность души, которая не выживает без буквы, без письма, без писателя. Мертвая, казалось бы, буква одухотворяет, – отмечает Лакан. Нет психо без техно, – напоминают Фрейд и Деррида. Более того, именно техно, а не психо теперь обладает знанием. Незнайка объясняет Пончику: «Ракета лучше тебя знает, что нужно делать. Она знает, что ей нужно лететь на Луну» [1, c. 109]. Да, интеллектом наделены приборы, откровенно те, что появятся в недалеком будущем: умные ракеты, компьютеры, программы которых как бы сами себя рекомендуют обновлять, навигаторы, айфоны, смартфоны… Кстати, умная ракета работает вот как. Она
приобрела такой угол наклона, что в поле зрения оптического прибора, оборудованного фотоэлементом, попала Луна. Свет от Луны был преобразован фотоэлементом в электрический сигнал. Получив этот сигнал, электронная управляющая машина ввела в действие самонаводящееся устройство, в результате чего ракета, совершив несколько колебательных движений, стабилизировалась и полетела прямо к Луне. Благодаря самонаводящемуся устройству ракета, как принято говорить, оказалась нацеленной на Луну [1, c. 92].
Впрочем, в нашей истории важно, что Пончик не останавливается на перепоручении функций сознания техническому объекту, он идет еще дальше и изымает авторизацию субъекта психо из программы техно-ракеты. Он говорит Незнайке: «А ты за ракету не расписывайся! Ракета сама за себя отвечает» [1, c. 109]. И не-всё тут!
Там, где есть душа, там с ней не могут не приключаться удивительные происшествия. Она может выходить из себя, пребывать вне себя. Душа не может не переселяться. К вопросу выхода за пределы своей орбиты мы, думаю, еще вернемся, а пока скажем, что порождение воображения способно выходить из-под контроля, превращаясь в Голема Со-Знания, в то, что исходит из знания, обретая автономию существования.
Так от Незнайки через Знайку приходим мы к автономному творению знания [τέχνη] – к Голему, одухотворенному то ли вложенным в уста Словом, то ли Словом, начертанным на лбу. Словом, которое оживило Голема, по преданию, было истина («эмет»). И истина эта была истиной жизни и смерти, искусственного и естественного. Стоило стереть первую букву, алеф, в «эмет», как наступала смерть, «мет». Словом, Истина – Буква – Смерть: таков урок Голема. И прямо во время урока раздается громоподобный голос Лакана:
претензии духа так и остались бы неколебимыми, не сумей буква доказать, что всё, имеющее отношение к истине, производит в человеке она сама, без какого бы то ни было вмешательства со стороны духа. Откровением это было Фрейду, и открытое им он назвал бессознательным [44, c. 67].
Такова истина. Истина Незнайки и Лакана. Кстати, истина и знание, для Лакана, отнюдь не одно и то же, ведь иначе он принадлежал бы не психоаналитическому, а университетскому дискурсу. Истина – то, чего знанию не достает для полного осуществления. Истина ускользает; она «есть то самое, о чем знание не может узнать, знает оно его или нет, не задействовав собственное незнание» [45, c. 152]. Знание благодаря истине пребывает в движении, оно отличается незавершенностью, неполнотой, и вопреки всем своим обещаниям, оно – не-всё. И разве можно было бы говорить о Знайке, не будь – даже если и в отсутствии – Незнайки?
Поле истины говорящего субъекта, то есть субъекта бессознательного – область психоанализа. И истина, напоминает Лакан, – всегда уже не-вся. По крайней мере, так она понимается в психоаналитическом дискурсе. Размышляя о другой истине, о научной, принадлежащей университетскому дискурсу, Лакан вводит понятие алетосферы. Он предостерегает:
Здесь главное не запутаться. Алетосфера – ее можно записать. Если у вас есть с собой маленький микрофончик, считайте, что вы к ней подключены. Поразительно то, что находясь в космическом корабле, который несет вас к Марсу, вы все равно сможете к алетосфере подключиться. Более того, когда двое или трое людей отправляются погулять на Луне – поразительный структурный эффект – не случайно, поверьте мне, остаются они, совершая этот подвиг, в алетосфере [43, c. 203].
Комментарий, конечно же, весьма уместный к путешествию Незнайки и Пончика на Луну. Экспедиция двух коротышек, к слову неполного и полного, действительно производит поразительный структурный эффект в алетосфере, в этом пространстве – незабвенной возвращающейся – истины. И связан в данном случае этот эффект с психо-техно, или, иначе, с психо-техно-логическим подключением к шару истины, причем – с возможностью записи голоса, его сохранения, переживания им смерти своего носителя. Потому Лакан и указывает на маленький микрофончик, позволяющий оставаться на связи с миром, с миром научной истины. Голос поддерживает космос. Да, да, это не оговорка – именно космос, алетосферу, сферу, воображаемую замкнутую форму, в которой нет нехватки, никакого тебе ни-всё.
Кстати, писатель из Солнечного города, Смекайло, записывает свой голос и голоса других коротышек с помощью микрофона на специальный прибор, известный как бормотограф. Можно сказать, он если и выходит из алетосферы, то в фантазмосферу: «Я, так сказать, незримо отсутствовал, перенесясь воображением в другие сферы…» [2, c. 118], – сообщает он Винтику и Шпунтику.
Голос между тем, будучи не локализуемым в пространстве подобно образу, оказывается «закадровым» объектом-ориентиром. Будь то Пончик с Незнайкой, или Армстронг с Олдрином, «эти так называемые астронавты справились бы гораздо хуже, не сопровождай их все время маленькое а человеческого голоса» [43, c. 203][6]6
Лакан вспоминает о двух астронавтах 20 мая 1970 года, а Нил Армстронг с Эдвином Олдрином высадились на Луну 20 июля 1969 года.
[Закрыть]. Объект-голос, объект а, вот что позволяет Незнайке и Пончику оставаться в алетосфере. Не без помощи микрофончиков в гермошлемах, разумеется.
Технический объект, микрофон, воспринимает голос, преобразует звуковые колебания в электрические и распространяет их по алетосфере. Алетосфера – «место, где располагаются создания науки» [43, c. 202], сфера истины науки, недаром она встраивается в другие сферы – атмосферу, стратосферу, ионосферу, техносферу и даже дромосферу. Впрочем, важно здесь, как отмечает Лакан, не то, что наука расширяет или усовершенствует представления людей о мире, а то, что она привносит в него вещи, которых раньше не существовало, которые не даны землянам в их восприятии. Примером такого рода «вещей» служат, например, колебательные и волновые процессы, магнитные и гравитационные поля. Такова формализованная истина науки. Пространства пребывания плодов научного творчества описываются Лаканом в негативных терминах: как не-материя [insubstance] и как не-вещь, или даже как невещь что [achose]. Причем невещь что – отнюдь не невесть что. И не скажешь, что Незнайка этого не знает, но и того, что он знает, не скажешь.
Под воздействием науки и техники мир землян заполнился странными объектами, которые Лакан называет латузами. Эти самые латузы можно встретить «на каждом углу и в каждой витрине, кишащей предметами, призванными вызвать у вас желание <…> поскольку бал среди них правит нынче наука, рассматривайте их как латузы» [43, c. 204][7]7
Таким образом, латузы – с одной стороны «чисто научные объекты» (волны, атом), с другой – они оборачиваются объектами потребления. Жижек подчеркивает, что наука затрагивает реальное, «когда она порождает новые объекты, которые являются частью нашей реальности, и в то же время взрывают ее привычные рамки: атомная бомба, клоны, типа несчастной овечки Долли» [89, p. 172].
[Закрыть]. Алетосфера заполнена техно-научными объектами массового потребления, среди которых есть, разумеется, и те, в которые встроены микрофончики и которые имеют прямое отношение к голосу, а теперь – и к локализации его носителя. Пользователь такой латузы, например айфона, по определению может его прекрасно использовать по назначению, но при этом алетосфера включает в себя и незнание того, как происходит перевод голосовых колебаний в цифры, как поток цифр передается адресату. Латузы это еще и научные объекты – атомы, гравитационные волны, магнитные поля. К тому же в данном случае латузы имеют отношение ко рту и к голосу. Лакан указывает на то, что его неологизм, латуза, рифмуется с вантузом, а ventouse отсылает его не столько к сантехническому прибору для прочистки труб, сколько к ветру [vent], «ветру человеческого голоса» [43, c. 204]. Голоса, разносящегося по алетосфере, которая – не забудем о микрофончике – всегда уже медиасфера.
К этим объектам мы, вполне возможно, еще вернемся, как только речь пойдет о столкновениях Незнайки с дискурсом лунного капитализма, а сейчас упомянем одну сопряженную с его фигурой историю. С самого начала 1990-х годов мы отправились на поиски технологически новых форм высказывания, новых конфигураций психо-техно сочленения. Одним из результатов этого поиска стала серия аудиовизуальных медиалекций под названием «Голем Со-Знания»[8]8
Все «Големы» создавались нами, Олесей Туркиной и мной, в сотрудничестве с художниками по образу и по звуку. Художником по образу, тем, кто занимался оформлением сцены, был Владимир Тамразов, а художником по звуку – Валерий Дудкин. Когда в 2004 году Валерий Дудкин утонул, звукооформлением «Голема» занимался «новый композитор» Валерий Алахов. Первый мультимедиа Незнайка состоялся в начале девяностых на Пушкинской, 10. Следующая версия была исполнена на фестивале в Вене, затем в моравском Таборе, потом в Хельсинки на симпозиуме «Медиа и этика современной критики» и, наконец, в Этнографическом музее Петербурга. Последний «Голем» состоялся на фестивале Art + Performance + Technology в американском Питтсбурге в 2001 году. Один из текстов «Голема» сохранился благодаря каталогу выставки «У Предела», которая прошла в Русском музее в 1996 году. В этом каталоге опубликован текст «Голем Со-Знания-4: запуск мифогенеза» с историями Незнайки и иллюстрациями Ирены Куксенайте. Этот текст в англоязычной версии затем перекочевал на страницы академического американского издания Cultural Studies.
[Закрыть]. Почему речь зашла о «Големах Со-Знания»? Голем – совсем не Незнайка. Это, конечно, так, вот только содержание «Големов» строилось по мотивам «Незнайки на Луне». Мы были одержимы распространением знаний о Незнайке, особенно за рубежом. Незнайку нужно узнавать на слух! Ну и в лицо под гермошлемом знать тоже!
Глава 4
Тридцать лет спустя: орбиты субъекта якобы знающего
Николай Федорович Федоров о самом глубоком социальном антагонизме: о делении на знающих и незнающих. – Университет университету рознь, или Различные точки пристежки. – Невесомость как техника революции. – Незнайка и гуманитарный неуч Лакана. – Знайка и Фрейд о науке, теории и фантазии. – Экспертное знание и философское незнание. – Процесс мышления Знайки и Незнайки, знание университетское и истерическое. – Не-Знайка как расщепленный субъект. – «Незнайка на Луне» как катабасис в ад подлунного капитализма.
Сам того не зная, Незнайка вел меня путем философии и психоанализа. Задним числом, разумеется, я в этом уверен, так что удивляться не стоит появлению в нашем рассказе о Незнайке то Фрейда, то Лакана. Пути философии и психоанализа, конечно, то и дело расходятся; и для начала начал как нам не вспомнить Фалеса Милетского с его растущим от знания незнанием. Для начала начал как нам не вспомнить Николая Федоровича Федорова, который мечтал о торжестве психократии над технократией[9]9
Его мечта обернулась переходом от техник биовласти к таковым психовласти. Психовласть – понятие, введенное Бернаром Стиглером для обозначения либидинальной экономики, основанной на маркетинге. Психовласть занимается администрированием поведения индивидов-потребителей, канализируя их либидо в сторону товаров, в том числе и товаров культуриндустрии.
[Закрыть]. Николай Федорович мечтал о заселении небесных тел воскрешенными землянами, и для этого нужен общий для всего человечества проект, объединяющий искусства и науки под эгидой этики. Федоров не испытывал никаких симпатий к нарождающейся на его глазах техно-науке, то есть науке, обслуживающей, как он говорил, торгово-промышленное сословие. Разделение людей на знающих и незнающих он полагал самым глубоким и несправедливым из всех разделений; и Лакан с ним соглашается, ведь положение субъекта в мире зависит от его отношения к знанию. Философия общего дела, которую всю свою жизнь строил Николай Федорович, это – письмо неученых ученым: письмо Незнайки Знайке. Да, конечно, скажете вы саркастически, будет Знайка читать письмо Незнайки!
Прежде чем мы обратимся к дискурсу Знайки, к дискурсу Университета, стоит вспомнить об одной мечте Лакана, которой не суждено было осуществиться. Нам уже доводилось подробно рассказывать о том, как Лакан мечтал отправиться с курсом лекций в страну победившего Университета, которая вывела человека на орбиту, и он впервые увидел Землю из открытого пространства [55, с. 19–78]. В данном случае речь, конечно, идет о Юрии Гагарине, а не о Незнайке, но, как мы понимаем, связь между ними возникла отнюдь не случайно. Все они – Незнайка, Лакан, Гагарин – заинтересованы в том, чтобы преодолеть силу земного притяжения. И латуза невесомости им в помощь! Так вот, в 1968 году Лакан вспоминает, как он встретился с одним почетным членом Академии Наук СССР и сделал замечание по поводу слова «космонавт», поскольку слово это ему показалось не просто неудачным, а наименее космическим, ведь траектория полета никак не была связана с воображаемым порядком космоса [80, p. 68][10]10
По словам Элизабет Рудинеско, Лакан, когда зашел разговор о полете Гагарина, сказал Алексею Николаевичу Леонтьеву, что «космонавтов не существует, потому что нет никак космоса. Космос – это точка зрения» [84, с. 365].
[Закрыть]. Космос – слово, указывающее на древнегреческие представления о гармонии и порядке. Вот и получается, что, когда говорят о космосе, то подспудно речь всегда идет об образе космоса, о полном воображаемом порядке. В общем, одно дело открытое бесконечное пространство, другое – космос. Лакан уверен, что после открытий Коперника, Галилея, Кеплера, Ньютона, Гюйгенса нельзя говорить в рамках научного знания о космосе.
Теперь самое время обратиться к дискурсу Знайки. Да, конечно, он – коротышка ученый, представитель университетского дискурса, но о знании Знайки мы ничего не сможем сказать, «если ничего не знаем об обществе, в котором оно помещается» [52, с. 40]. Да, конечно, он – коротышка ученый, представитель университетского дискурса, но все зависит, как сказал бы Лакан, от точки пристежки, от того, к какому значению пристегивается означающее. В одном случае пристежка – коммунистическая, в другом – капиталистическая. Знайка – ученый из Цветочного города. Он, как и его коллеги, профессор Звездочкин, а также Фуксия и Селедочка из Солнечного города, конечно, представляют университетское знание, но при этом не технонаучное, не капиталистическое и не лунное. Важна здесь цель, в отличие от лунно-капиталистического акцента на средствах. Важен свободный полет мысли Знайки и его коллег из Солнечного города. Важен сам открытый процесс познания, а не создание продукта той или иной стоимости. Интересно то, что Фуксия выступает против Звездочкина, когда тот пытается утверждать, что для достижения цели все средства хороши. «Мы должны действовать прежде всего в интересах науки. Наука требует жертв», – говорит он. Мысль о принесении Незнайки в жертву науки вызывает у Фуксии подлинное возмущение: «Не будет этого! Мы сначала отправимся на поиски наших пропавших друзей, а потом можете искать ваш антилунит» [1, c. 430]. Такова этическая позиция ученой коротышки из Солнечного города.
Да, конечно, Знайка стремится к полновесному знанию, к тому, о котором уже никто не скажет, что это еще не-всё. Однако в отличие от оголтелых лунных ученых он далек от утверждения о реализации всего знания, абсолютного знания. Что еще за абсолютное знание? – воскликнет кто-то. И Лакан ответит, что это знание, в котором субъект якобы достигает снятия расщепления, совпадения с самим собой, то есть самоуничтожения. Абсолютное знание «не может быть не чем иным, как точкой совпадения символического с реальным» [45, c. 152]. Здесь приходит не только конец говорящему субъекту, но вместе с ним и теории как таковой. Симптомом может служить парадокс погони за инновациями, оборачивающийся потерей теоретического знания: «в современном процессе производства науки великие изобретения оплачиваются ценой все возрастающего распада теоретических образований» [77, c. 8].
Знайка борется за права теории. Воздадим ему должное. В конце концов, идея овладения силами природы и лозунг «знание – сила» может указывать на самые разные формы университетского дискурса. Как говорит Знайка:
Овладения силами невесомости, можно сказать, оказываются в центре «Незнайки на Луне». Почему прямо-таки в центре? Да потому что они, эти силы, в конце концов ведут к революции, к коренному преобразованию лунного социального устройства. Как говорит лунный бедняк-селянин по имени Кустик:
– Да, братцы, видать, невесомость – страшная сила. Нашим полицейским эта сила придется не по нутру! [1, c. 462]
Научная сила преодолевает государственную. На Луне, похоже, наука и полиция еще не успели слиться. Невесомость – технология революции. Только благодаря тому, что Знайка и его друзья передали лунному пролетариату, и сельскому, и промышленному, знание о невесомости, стало возможным спасительное распространение семян гигантских растений. Вместе с семенами, по распоряжению Знайки, неимущим лунатикам выдают прибор невесомости, антилунит и, главное, знание, «как всем этим пользоваться, чтоб защититься от полицейских» [1, c. 474]. Более того, силы невесомости передаются Знайкой рабочим с макаронной фабрики господина Скуперфильда[12]12
Здесь стоит сказать о судьбе Скуперфильда, которая постигла его после совершённой Знайкой и его друзьями революции на Луне. Потеряв свое место господина и свои капиталы, он познает красоту мира через его изучение. Все началось с того, что, работая на тестомешалке, Скуперфильд ее рационализировал. В выходные он уезжал на природу, где постепенно выучил названия всей местной флоры, и, наконец, к нему пришло озарение: «Зато теперь я знаю, что настоящие ценности – это не деньги, а вся эта красота, что вокруг нас, которую, однако, в карман не спрячешь, не съешь и в сундук не запрешь!» [1, c. 511].
[Закрыть]. Невесомость помогает им прогнать господ и самим заняться производством. Более того, даже качество макарон, изготовляемых в условиях невесомости, оказывается более высоким, и «многие производственные процессы протекали теперь в состоянии невесомости» [1, c. 517][13]13
Во «Время больших перемен», а именно так называется тридцать пятая глава, рабочие с разных фабрик «приезжали к космонавтам, а вернувшись, устраивали на своих фабриках невесомость» [1, c. 507].
[Закрыть]. Невесомость – научное понятие, а силы науки на стороне университетского дискурса Знайки и его друзей. Здесь стоит сказать, что некоторые лунные ученые поддержали коммунистическую науку. Так, доктор физических наук профессор Бета на лунной конференции, устроенной в телестудии, куда были в первую очередь приглашены, конечно же, полицейские, атаковавшие накануне космонавтов, говорит:
– Дорогие друзья! Всё нами услышанное свидетельствует о том, что пришельцы с нашей соседней планеты, по всей видимости, владеют тайной невесомости <…> Наконец-то, дорогие друзья, мы с вами получили возможность вздохнуть свободно. Отныне полицейские уже не смогут угрожать нам; они не смогут ни вешать нас, ни стрелять, ни сажать нас в тюрьму… [1, c. 467–468][14]14
А вот, что говорит репортер Болтик лунным телезрителям: «прилетевшие космонавты поделились с деревенскими жителями не только космическими семенами, но и сообщили им секрет невесомости и способы управления ею» [1, c. 471].
[Закрыть].
Тайна невесомости несет освобождение. На избавление от веса, тяжести, бремени указывает само слово, да и знание в университетском дискурсе – сила раскрепощающая. Знайка придерживается того, что Лакан называет «истиной науки», которая исходит из девиза «Продолжай! Иди вперед, к новым знаниям!» [43, c. 130]. Держись подальше от телевидения и полиции! Впрочем, продолжает рассуждать Лакан, если студенты, изучающие физические науки, вынуждены продолжать познание, то в гуманитарных науках речь, скорее, идет не о студентах, а о неучах [astudé]: «Слово неуч больше подходит для наук гуманитарных. Ученик чувствует себя неучем, так как он, как и всякий другой работник, должен произвести какой-то продукт» [43, c. 131]. Кто-то подумает, что мы клоним к тому, что astudé – перевод на французский имени Незнайка. Возможно, ведь на это указывает отрицание [a]. Astudé – тот, кто не штудирует, если позволить себе здесь легкий немецкий акцент. Впрочем, не будем предлагать Незнайке занять университетское место, даже если и гуманитарное, даже если и неуча. Неуча и Незнайку, пожалуй, может отличать экологическая непроизводительность.
Между тем вся первая глава книги и отчасти вторая, – чисто научная полемика о происхождении лунных кратеров, строении Луны и возможности существования лунных коротышек. Когда Знайка доходит до мысли о жизни на Луне, он понимает, что наука не может не опираться на вымысел, и в этом отношении он не согласен с позицией профессора Звездочкина, утверждающего, что науке нужны исключительно достоверные факты, а не вымыслы и домыслы:
Коротышки есть на Луне. Не может быть, чтоб их не было. Наука – это не одни голые факты. Наука – это фантастика… то есть… тьфу! Что это я говорю?.. Наука – это не фантастика, но наука не может существовать без фантастики. Фантазия помогает нам мыслить. Одни голые факты еще ничего не значат [1, c. 24].
С таким утверждением Знайки, конечно, соглашается профессор Фрейд. Во-первых, как уже говорилось, голые факты ничего не значат, но они всегда уже наделены значением, которое им не принадлежит. А чему оно принадлежит? Теории. Во-вторых, теория опирается на фантазию. По меньшей мере она начинается с фантазии, в частности с детской фантазии, призванной ответить на вопрос о собственном происхождении, предназначении и смерти. Фрейд эти детские фантазии, кстати, называет теориями. Лакану же к словам Знайки остается добавить лишь то, что истина этих и других теорий структурирована как вымысел.
Знайка – ученый, открытый фантазии. Незнайка – фантазер, выдумщик, открытый науке, но не принадлежащий научному дискурсу. Его желание – чему-нибудь научиться, но при этом ни в коем случае не учиться. За университетской партой ему не место. Станет он сидеть в аудитории и слушать какого-нибудь знайку!
Знайка и Незнайка представляют две языковые игры. Знайка представляет экспертное знание, а Незнайка – философское незнание. Ого!? – недоуменно воскликнет кто-то. Обратимся за пояснением к Жан-Франсуа Лиотару, который говорит о себе: «докладчик философ, а не эксперт. Последний знает то, что он знает и что не знает, а первый – нет. Один заключает, другой задается вопросом – и в этом-то заключаются две языковые игры» [52, с. 12–13]. Знайка знает то, что он знает, Незнайка – нет, и Лиотар – нет, и Федоров – нет, и Фрейд с Лаканом – нет. Лакан в этой связи говорит: «Разъятое знание это, в том виде, в котором мы его в бессознательном обретаем, дискурсу науки чуждо» [43, c. 112–113]. Разъятое знание – знание истерическое, принадлежащее расщепленному субъекту. Расщепленный субъект психоанализа – Не-знайка, или, без фамильярностей, но с лакановскими Именами-Отца – Незнам Незнамович Незнайкин. Так он сам однажды представляется.
Знайка и Незнайка представляют два дискурса, точнее, пожалуй, две пары дискурсов. Знайка – дискурс господина и университета, попросту говоря, он – агент господина Университета. Незнайка – агент истерического и психоаналитического дискурса, вопрошающего и нарративного. Что значит «нарративного»? Того, что строится на рассказе, а наука, – напоминает Лиотар, «с самого начала конфликтовала с рассказами» [52, с. 9]. Незнайка же – яркий представитель мира рассказов, историй, ставка которых – Истина или Смерть, эмет или мет. Знайке этого не понять, зато как же понятно это Фрейду, которого ученые первым делом обвинили в том, что он пишет не научные трактаты, а рассказы! Он и дальше продолжал в том же духе: вместо историй болезни описывал случаи так, что даже те, кого не устраивали психоаналитические теории, читали их как литературные произведения. Кстати, Жан-Франсуа Лиотар высказывает весьма любопытную мысль: «сетовать на „утрату смысла“ в эпоху постмодерна значит сожалеть, что знание не является в основном нарративным» [52, c. 69]. Да, конечно, научное знание оказывается за пределом информационных полей, по ту сторону того, что имеет общепонятный смысл, но, проходя через массмедийный фильтр, оно обретает нарративную форму, которая наделяет ее смыслом, делает понятной, даже если смысл этот и не имеет никакого отношения ни к научному знанию, ни даже к тирании так называемого здравого смысла.
Здесь самое время вернуться к имени Незнайки. Незнайка в логике Фрейда отмечен тем отрицанием, которое суть признание вытесненного знания. Частица «не» в психоанализе – метка такого признания. Не-Знайка – тот, кто знает и не знает одновременно. Отрицание – принципиальная черта символической матрицы, возможность онтологической игры присутствия и отсутствия. «Нет» для Фрейда – осуждение как интеллектуальная замена вытеснения, «сертификат о происхождении, подобный Made in Germany. Посредством символа отрицания мышление освобождается от ограничений вытеснения и обогащается содержанием, без которого не может обойтись в своей работе» [74, c. 401][15]15
Причем важно то, что частица «не» в первую очередь, как показывает Фрейд, имеет отношение к суждениям атрибуции, а не существования, и достаточно лишь того, что отрицание «подразумевает существование чего-то такого, что как раз и подвергается отрицанию» [81, p. 19].
[Закрыть]. «Нет», которого нет в бессознательном, бессознательное признает. Потому Фрейд и говорит, что «создание символа отрицания позволило мышлению обрести первую степень независимости от результатов вытеснения и вместе с тем также от гнета принципа удовольствия» [74, c. 404].
Нет ничего удивительного в том, что мышление Незнайки и Знайки описаны по-разному, притом что оба принадлежат Университету Made in USSR. Незнайке, как правило, «неизвестно, почему ему в голову забралась такая мысль» [1, c. 79], та или иная мысль; а мыслительный процесс Знайки выглядит следующим образом: «Сначала в его голове клубились какие-то совершенно бесформенные мысли. Каждая мысль – на манер облака или большого расплывчатого пятна на стене, глядя на которое никак не разберешь, на что оно похоже» [1, c. 63]. Затем внезапно его озаряет оформленная, четкая мысль. Неопределенная фигура вырисовывается, встраиваясь в определенную дискурсивную конструкцию. С другой стороны, этот процесс описывается как вытеснение одной мыслью других; вытесняющая мысль овладевает Знайкой. Мысль Незнайки движется, согласно свободным ассоциациям, и потому на первый взгляд кажется неожиданной. Так ему вдруг приходит в голову взять прибор невесомости и отправиться на реку, чтобы посмотреть, «что будут делать рыбы в реке, когда окажутся в состоянии невесомости. Неизвестно, почему ему в голову забралась такая мысль. Может быть, он начал думать о рыбах, потому что сам, словно рыба, целыми днями плавал по павильону в состоянии невесомости» [1, c. 79]. Мысли забираются в голову с других сцен, и Не-Знайка – расщепленный субъект, который знает, но не знает, что знает, и потому оказывается в постоянном поиске того, что он никогда не терял, а никогда не терял он той истины, которая всегда уже неполная, не-вся. Так говорит о ней Лакан, и дальше, поясняя это положение, следует двум траекториям мысли.
Первая траектория: есть два знания. Одно – университетское, универсальное, объективное, паранойяльное, полное, нарциссическое, connaissance; его представителем как раз является Знайка. Неудивительно, что он испытывает недоверие к словам: «Знайка знал, что чем больше слов, тем больше путаницы» [1, c. 71]. Второе – частичное, вопрошающее, забытое, истерическое, savoir. Второе знание – то, которому вечно не достает истины. Оно заставляет воскликнуть: Истина или Смерть!
Истина, конечно, связана с желанием. Конечно, она указывает на любовь. Но, поясняет Лакан, она внушает нам «разумеется, не любовь», она «вызывает к жизни иное означающее: смерть» [43, c. 217]. И здесь возникает мысль о связи смерти и отрицания, ведь оно, отрицание, вызывает представление о том, чего нет, и «отсылает нас к вопросу о том, чем же именно заявляющее о себе в символическом порядке небытие обязано реальности смерти» [46, c. 391].
Незнайка – агент истерического дискурса, а дискурс этот, напоминает Лакан, отличается постоянным вопрошанием. Незнайка движим влечением знать, откуда и явное расщепление на Не и Знайку, на «нет» и «да». Вот, пожалуй, образцовый диалог с господином Скуперфильдом, для которого вопрос, а тем более ответ вопросом на вопрос – уже бунт (агента истерического дискурса); дело раба – отвечать однозначно, а Незнайка это делать отказывается, точнее – и соглашается и отказывается. Буквальное же понимание приказа господина принимается за позицию дурачка:
– Бунтовать будешь? – Это как – бунтовать? – не понял Незнайка.
– А ты кто такой, что смеешь задавать мне вопросы? – вспылил Скуперфильд. – Это мое дело задавать вопросы, а твое дело отвечать. Когда тебя спрашивают, ты должен ответить коротко: «Да, господин. Нет, господин». И все. Понятно тебе?
– Да, господин, нет, господин, – послушно ответил Незнайка. – Гм! – проворчал Скуперфильд. – Ты, может быть, дурачок? – Да, господин, нет, господин.
– Гм! Гм! Ну, это, впрочем, хорошо, что ты дурачок. По крайней мере не будешь мутить рабочих на фабрике, не будешь подбивать их бросить работу. Правильно я говорю? – Да, господин, нет, господин.
– Ну ладно, – сказал Скуперфильд. – Получай сосиску [1, c. 391].
Нет, Незнайка – не дурачок. Он движим безостановочным и безответным влечением познания, Wisstrieb, как сказал бы по-немецки профессор Фрейд. Так, когда было закончено строительство ракеты, он во всех деталях расспрашивал Фуксию и Селедочку о том, как она устроена, к тому же в первый же день он несколько раз подряд сходил на экскурсию; как только открылся павильон невесомости, Незнайка там просто пропал. Как известно, прототипом Незнайки послужил ребенок с неугомонной жаждой деятельности и неистребимой жаждой знания[16]16
Есть у него между тем как будто бы черта из будущего: Незнайка до такой степени не может сосредоточить свое внимание на чем-то одном, что появляется опасность услышать от какого-нибудь футур-знайки диагноз: «Синдром дефицита внимания». К счастью, Незнайка, как мы помним, родом из шестидесятых, а существование синдрома дефицита внимания коллеги доктора Пилюлькина доказали в восьмидесятые, и впервые он был упомянут в третьем издании DSM – III.
[Закрыть]. Незнайка – сама подвижность, сам поиск. Истина или Смерть!
