Читать книгу "Незнайка и космос капитализма"
Вторая траектория мысли Лакана – незнание как этическая позиция психоаналитика. В «Вариантах образцового лечения» он пишет: «Положительным результатом открытия для себя собственного невежества является незнание, которое представляет собой не отрицание знания, а наиболее утонченную его форму» [41, c. 47–48][17]17
Истина еще заключается и в том, что как раз «на путях ученого незнания обретает анализ свои подлинные масштабы» [41, c. 51].
[Закрыть]. Последнее, что можно ожидать от Незнайки, – отрицание знания. Заключительный раздел статьи Лакана называется «Что должен уметь психоаналитик: не ведать того, что знает». Психоаналитик должен не принимать в расчет то, что знает, хотя бы по той причине, что «знание, накопленное в его опыте, относится к воображаемому, в которое он вечно и упирается, кончая тем, что ставит ход анализа на службу систематического изучения воображаемого у конкретного субъекта» [41, c. 46]. В другой раз Лакан подчеркивает, что именно не-знание позволяет сохранять сингулярность каждого психоаналитического случая. Так он говорит о задаче «сознательного упрочения аналитиком своего незнания всякого субъекта, приходящего к нему для анализа, каждый раз возобновляемого невежества, не позволяющего видеть в ком бы то ни было лишь очередной случай» [45, c. 179].
Психоаналитик – субъект не знающий, а якобы знающий. И если можно говорить об успехе в психоанализе, то заключается он «в росте не-знания и примыкает в истории науки к тому состоянию ее, в котором она пребывала до своего определения Аристотелем и которое именуется диалектикой. О чем свидетельствуют, в частности, и труды самого Фрейда с их многочисленными ссылками на Платона и досократиков» [41, c. 49]. Если Фрейд обращается к досократикам, то Лакан и к ним, а еще и к буддийским размышлениям о любви, ненависти и неведении, то есть о том, что в буддизме называется клешами, затуманивающими картину аффектами. Клеши, к которым традиционно относят страсть, агрессию, неведение, гордость, зависть, указывают на неизбежную аффектированность эгоцентрированного сознания даже самого полновесного знайки. Впрочем, речь не о затуманивающих разум аффектах, а о воображаемом знании. Именно оно требует отклонения в сторону незнания. И именно от его веса, давления и следует уклоняться. Психоаналитик не станет на путь психоанализа, если
не сумеет разглядеть в своем знании симптом своего невежества, и притом в смысле чисто аналитическом, где симптом является возвращением вытесненного путем компромисса, а вытеснение, как и в других случаях, – цензурой, которой подвергается истина. Что же до невежества, то его следует понимать здесь не как отсутствие знания, а, наряду с любовью и ненавистью, как одну из присущих бытию страстей, ибо и оно может, подобно тем двум, стать путем, на котором бытие формируется [41, c. 47].
Здесь – грань реального, того, что вновь и вновь возвращается на свое место. Лакан в «Телевидении» отвечает на вопрос Канта, «что я могу знать?»: «Ничего – по крайней мере, что не имело бы структуры языка, откуда следует, что то, до какой границы я внутри этих пределов дойду, есть исключительно вопрос логики» [47, c. 61]. И подтверждает это Лакану научный дискурс Знайки, который «с успехом осуществляет посадку на Луне, удостоверяющую для мысли вторжение реального» [47, c. 62]. На пороге вторжения стоит Шекспир, который передает слово Тезею:
Лунатик – это, конечно, тот, кто путает реальность и свое воображение, а не тот, кто осуществляет посадку на Луне. Лунатик обитает в воображаемом измерении[19]19
Жижек соотносит триаду Шекспира с триадой Лакана: безумный (лунатик) представляет господство воображаемого измерения, он путает реальность и воображение. Любовник (влюбленный) отождествляет любимую с абсолютной Вещью в символическом коротком замыкании означающего и означаемого. Поэт создает явление на фоне пустоты реального [90, c. 119].
[Закрыть]. Ты что, с Луны свалился? Этот вопрос предполагает падение. Затяжное падение с ускорением времени vom Himmel durch die Welt zur Hölle[20]20
«[Сойти] с небес сквозь землю в ад» [28, c. 14].
[Закрыть]. Впрочем, в данном случае это падение – не то падение, да и не свидетельство гравитации, и даже не библейское падение от плодов познания, и не низвержение в ад, а отпадение от консенсуса здравого смысла, от канона общих мнений. Кстати, а кому нужен консенсус? Да и возможен ли он вообще? Ведь консенсус «насилует гетерогенность языковых игр, а инновация появляется всегда из разногласия» [52, c. 12]. Незнайка не из тех, кто склонен к консенсусу.
Здесь как раз и стоит вспомнить времена Перестройки, когда Незнайка стал, скажем на сей раз, эмблемой «Кабинета». Перестройка оказалась временной петлей, в которой обнаружилась гетерогенность языковых игр и понеслась невероятная разноголосица. Эта временная петля стала подлинной революцией, поскольку произошел крах символического порядка с распадом Другого, как называет его Лакан, или с внезапно возникшим полным недоверием к Большому Рассказу Коммунизма, как говорит Лиотар. Символическая гравитация во времена перестройки обернулась символической невесомостью. Символический порядок обнажил бес-порядок. Время вывихнулось, отметив кризис символического строя. Шла перестройка реальности, семиосферы, демонтаж одной системы и монтаж множества других. При этом понятно, что реорганизация осуществлялась без Главного Инженера. Многие падали с Луны.
Незнайка же с Пончиком, напротив, прилунились. Хотя прилунились или приземлились, это зависит от точки зрения. Когда Незнайке в каталажке в силу его непонимания элементарных (для лунного капитализма) вещей, говорят, что он с Луны свалился, то он отвечает, мол, прилетел с Земли. Но для лунатиков их дом – Земля, а Луна ее окружает. Устройство сфер, впрочем, Незнайке еще предстоит распознать, а пока он вместе с Пончиком попадает с поверхности Луны в пещеру.
Незнайка принялся ее тотчас исследовать, бодро шагая вперед и при этом тщательно все осматривая. Из пещеры герои попали в туннель. Стены его вдруг раздвинулись, «и путешественники очутились в огромном подземном мире, как его правильнее было бы назвать – подлунном гроте» [1, c. 121]. Там, в этом сказочном царстве холода, они растерялись, и Незнайка уже один оказался в новом тоннеле, по которому, стремительно набирая скорость, полетел по отвесному склону вниз. В результате он оказался на шаре, находящемся внутри шара Луны, как и предсказывал Знайка. На поверхности внутреннего шара и жили лунатики. Этот эпизод падения сквозь небеса в подлунный мир, в Царство Лунатиков, которому к тому же предшествует движение по сферам, указывает на то, что весьма вероятно мы попали вместе с «Незнайкой на Луне» в ту траекторию движения мысли, которая известна как катабасис. Во всяком случае, Незнайке предстояло пережить нисхождение в подлунный ад капитализма, а книге встроиться в почетный ряд, включающий «Одиссею», «Божественную комедию» и «Толкование сновидений».
Глава 5
Паралогия изобретателей
Винтик и Шпунтик не принадлежат экспертному знанию. – Скорость мысли и скорость света. – Экспертное знание и паралогия изобретателей. – Перформатив «ученые доказали». – Советский Союз – страна университетского дискурса. – Незнайка как сторонник диссенсуса.
Вернемся на время во времена Бес-Порядка перестройки. Отсутствие Главного Инженера отчетливо бросалось в глаза, и, как сказали бы люди верующие в нечистую силу, порядок попутал бес. Главный Инженер уступил свое место изобретателям, тем, кто одержим инновациями.
Так на первый план выходят Винтик и Шпунтик, «два очень изобретательных ума» [1, c. 43–44]. Основанием их, как сказал бы Лиотар, постсовременного знания, оказывается «не гомология экспертов, но паралогия изобретателей» [52, c. 12][21]21
Впрочем, изобретение отличительная черта Современности в широком смысле слова.
[Закрыть]. Впрочем, с тех пор много воды утекло, и сегодня важен не изобретатель, а как раз эксперт: «нет больше ученых, есть только эксперты» [86, p. 328].
Впрочем, Винтик и Шпунтик здесь ни при чем. Они только и делают, что стремительно прокручивают мысли и придумывают разные усовершенствования. Мысли так и закипают у них в голове, накатывая одна на другую. Когда Шпунтик со всех ног бежит, чтобы рассказать коротышкам о своем гениальном изобретении, то по дороге его забывает, поскольку в голову уже забрались новые мысли. Мир просто непрерывно внушает мысль о необходимом преобразовании: «Живые, юркие глазки Шпунтика все время вертелись в разные стороны. Каждый предмет, который попадал Шпунтику на глаза, внушал ему какую-нибудь остроумную мысль» [1, c. 50][22]22
Кстати, особенностью мышления Шпунтика было наслоение мыслей. Точнее ему в голову постоянно лезли новые мысли и вытесняли предыдущие «зверски гениальные мысли» [1, c. 51].
[Закрыть]. Да, изобретатели нередко способны развить просто невероятную скорость мысли. Так, инженер Клёпка из Солнечного города мыслил «со скоростью света, который, как это каждому уже известно, пробегает триста тысяч километров в секунду» [2, c. 389]. Да, в Солнечном городе каждому известно, что скорость света – фундаментальная физическая постоянная, предельная величина, характеризующая пространство-время. Это важно знать изобретателям, а вот экспертам такого рода знание ни к чему. Свет Просвещения слишком стремительно трассирует таблицы в преисподней лунного позитивизма.
Экспертное «знание» не считывается, если оно не занесено в таблицу. Просто слова как будто подлежат научной агнозии. Настоящими учеными, не такими фантазерами, как Знайка, слова не распознаются, если выпадают за рамки таблицы. Еще хуже для эксперта, когда слова просто звучат и их нужно понимать на слух. А вот если они написаны большими буквами, занесены в табличку, а табличка с помощью компьютера и проектора предстает перед взором на большом экране, – вот тогда все в порядке. Сила знания – в экране. Она – в зеркале. Она – в power point. Точка силы – пункт сборки нарциссического образа на экране.
Экспертное «знание» по определению согласовано между экспертами, понятно им всем, понятно и подобно, гомологично. Оно, как с усмешкой напоминает Лакан, строится по зеркальному принципу образа и подобия. Результат такого «знания» – полный шар. Другое дело паралогия изобретателей. Паралогия? Да, говорит консилиум знаек. Да, говорят представители психиатрической экспертизы во главе с доктором Пилюлькиным. Да, у Незнайки – паралогия, у него умозаключения, противоречащие рассудку, здравому смыслу, заблуждение в результате расстройства мышления, характеризующегося утратой логической последовательности. Он – с Луны свалился! Аристотель, впрочем, смягчает ситуацию и говорит, что Незнайка – просто софист, тот, кто намеренно пользуется ложными доказательствами. Кант тоже защищает Незнайку от нападок, напоминая о том, что паралогизм может быть трансцендентальным.
Трансцендентальный Незнайка оказывается в стороне от логики, открывающейся магическим перформативом «ученые доказали». Эта фраза может указывать на смену веры, на замену религии наукой[23]23
В свое время Вальтер Беньямин указал на эту замену. Славой Жижек из дня нынешнего отмечает: поскольку наука и религия поменялись местами, то «религия оказывается одним из тех мест, где может развернуться критическое сомнение по поводу сегодняшнего общества. Она становится одним из мест сопротивления» [91, p. 82].
[Закрыть], откуда и появляется, например, вопрос, стоит ли верить лунатику Мизинчику, когда тот говорит: «Ведро воды заменяет стакан сметаны. Науке это давно известно» [1, c. 309]. Эта фраза, будто означающая, что дело сделано и говорить тут не о чем, отсылает не только к некоему доказательству неких ученых, не только к вере как вере другого, но и к источнику информации, к посреднику, к массмедиа. А это заставляет, в частности, Пола Фейерабенда сделать довольно резкое высказывание, которое ведет к его знаменитому требованию отделения науки от государства:
Конечно, наши оболваненные прагматические современники склонны предаваться взрывам восторга по поводу таких событий, как полеты на Луну, открытие двойной спирали ДНК или термодинамического неравновесия. Однако при взгляде с иной точки зрения все это – смешно и бесплодно. Требуются миллиарды долларов, тысячи высококвалифицированных специалистов, годы упорной и тяжелой работы для того, чтобы дать возможность нескольким косноязычным и довольно-таки ограниченным современникам совершить неуклюжий прыжок туда, куда не захотел бы отправиться ни один человек, находящийся в здравом уме, – в пустой, лишенный воздуха мир раскаленных камней [70, c. 46].
Нам уже довелось столкнуться с полемикой Знайки и Звездочкина. Вот и получается, что одни ученые себе доказали то, во что не верят другие ученые. Собственно, даже в утопических местах и то ученые никак не могут прийти к согласию. При этом, парадоксальным образом, некоторые академические ученые продолжают верить в то, что истина рождается в спорах. По крайней мере такова любимая поговорка профессора Звездочкина. С ним никак не соглашается Жан-Франсуа Лиотар: никакого консенсуса, только диссенсус! Каждый ученый остается при своем мнении. Так,
В Солнечном городе все астрономы даже поссорились между собой, стараясь разрешить этот сложный вопрос, и разделились на две половины. Одна половина утверждает, что лунные кратеры произошли от вулканов, другая половина говорит, что лунные кратеры – это следы от падения крупных метеоритов. Первую половину астрономов называют поэтому последователями вулканической теории, или попросту вулканистами, а вторую – последователями метеоритной теории, или метеоритчиками [1, c. 9].
Странно или нет, но в этой дискуссии можно усмотреть следы той полемики, о которой пишет в своей статье 1785 года «О вулканах на Луне» Иммануил Кант. Статья эта начинается с сообщения Гиацинта Магеллана Академии наук в Петербурге по поводу доклада иностранного члена этой же академии, Уильяма Гершеля, о вулканах на Луне. Во времена расцвета эпохи Просвещения разговоры о вулканических лунных кратерах стали общим местом, а зачинщиком этой истории считается Роберт Гук с его «Микрографиями» (1655). Гершель – сторонник вулканического происхождения лунных кратеров, и Кант, размышляя о правомерности такой теории, предполагает, что речь должна идти не о земных вулканах, а вулканах атмосферных и даже аэросферных. В конце статьи он говорит, что «образование горных поверхностей космических тел (которые мы можем наблюдать) – Земли, Луны, Венеры – из атмосферных извержений первоначально раскаленных хаотично движущихся масс кажется довольно общим законом» [35, c. 70]. Можно сказать, что и открытие Знайкой лунита восходит к этой статье Канта, указывающего на самосветящиеся точки, которые можно видеть лунной ночью. Кстати, надеюсь, никто не удивлен появлению в рассказах о Незнайке Иммануила Канта, ведь принадлежность «Незнайки на Луне» дискурсу Просвещения достаточно очевидна. К тому же Кант появляется не только благодаря Знайке и Незнайке, но его привлекает и Жан-Франсуа Лиотар.
Ученый знает и в знании своем не сомневается. Он настаивает на своем. Так ярчайший представитель медицинского дискурса доктор Пилюлькин завершает пламенную речь о необходимости соблюдения режима и дисциплины словами: «Это сказал вам я, доктор Пилюлькин, а раз сказал я, так и будет, как я сказал!» [1, c. 431]. Такова вообще манера Пилюлькина, так он и разговаривает, говоря и от своего лица, и как бы от некоего Другого, объективирующего речь ученого-медика: «Никакие нарушения режима не ускользнут от моего внимания, так вы и знайте! Это сказал вам я, доктор Пилюлькин, а доктор Пилюлькин, как уже всем известно, бросать слова на ветер не любит!» [1, c. 433]. Это точно: знание, занимая место агента, словами не бросается – скорее, их отбрасывает куда подальше, например в техно-зеркальный power point. Важно отметить между тем и то, что Пилюлькин, в отличие от лунных докторов, не выписывает гору рецептов, не стремится даже косвенно продать множество препаратов, как это случилось с пострадавшим Козликом, которому выписали «различные медикаменты как для приема внутрь, так и наружные: витамины разных сортов, антибиотики, синтомициновую эмульсию для прикладывания к распухшей шее, а также стрептоцид, пирамидон и новокаин» [1, c. 384]. Как и в случае Знайки, Пилюлькин, хоть и доктор наук, но точка пристежки к университетскому дискурсу у него не лунная.
Вспомним еще раз, что начало «Незнайки на Луне» – это научная полемика, дебаты о происхождении лунных кратеров, теории невесомости, люминесценции… По мысли Лакана, университетский дискурс может далеко выходить за рамки какого-нибудь конкретного университета и даже быть дискурсом целой страны. СССР – страна университетского дискурса: «Ибо в государстве, именуемом обычно Союз Советских Социалистических Республик, царит именно Университет» [43, c. 258][24]24
Кстати, один из последних осколков распавшейся обители советского дискурса оказался, скажем по привычке, в космосе. Им стала орбитальная станция «Мир» вместе с последним советским космонавтом Сергеем Крикалевым. Поль Вирилио пишет о том, что после распада Советского Союза наступил конец и космизму. Более того, «время „космических иллюзий“ прошло, они оказались никчемными и даже „комическими“!» [24, c. 65].
[Закрыть].
Когда говорит авторитет Знайка, остальные коротышки умолкают. «Незнайка на Луне» – памятник Советскому Союзу как Стране Университета. «Незнайка на Луне» – памятник холодной войне. «Незнайка на Луне» – памятник советским покорителям космоса.
Вопрос о том, какая из теорий кажется в данный момент единственно верной, имеет прямое отношение к массмедиатизации, которая, в свою очередь, связана с государством и/или корпорациями, а они, ясное дело, – с идеологией эффективного производства. Эффективными на Луне оказались бы либо вулканисты, либо метеоритчики, а возможно, и Знайка с его теорией «кирпичей». Важно, что речь не идет ни о каком консенсусе, а скорее о том, что Лио-тар называет террором – «эффективность, полученная от уничтожения или угрозы уничтожения партнера, вышедшего из языковой игры, в которую с ним играют» [52, c. 151–152]. Незнайка, попадая на Луну, как раз и не может понять тех игр, в которые с ним играют лунатики. Не может он понять ни эффективности, ни частной собственности, ни функции денег. Он пребывает в диссенсусе.
Глава 6
Какие такие, дорогой друг, деньги?!
Незнайка не знает частной собственности, но готов ее признать. – Несоизмеримость. – Маркетинг. – От биовласти к психовласти. – Отчуждение от знания и всеобщая пролетаризация. – Мафиозный капитализм. – Судьба Пончика. – Тотальная соизмеримость: почем коротышка? – Зеркальные отношения между капитал-коротышками. – Деньги разменивают символическое на воображаемое. – Бренды и бредламы.
И вновь вернемся к перестройке, к Бес-Порядку, который заключался, в частности, не просто в том, что одни денежные знаки заменялись на другие, советские на российские, а в том, что менялось само их значение. Как сказал бы Лакан, дело не в деньгах, и уж тем более не в их количестве, а в точке их пристежки с идеологией. Чтобы понять смену пристежки реальности, следует немедленно обратиться к Незнайке[25]25
Подробнее см.: [83].
[Закрыть].
Денежные знаки, как и положено, при наступлении капитализма, тем более капитализма дикого, лунного, превращались в универсальную разменную монету. Пройдет еще несколько лет. Перестройка закроется, наступит новый порядок, а лунная фискальность останется. И будет она заключаться в первую очередь в слепоте к любой возможной неразменности, несоизмеримости; разменным представляется все – влечения, желания, чувства. Более того, сама идея невозможного пересчета на деньги может вызвать ярость. Капитал в эпоху эффективных менеджеров, экспертов станет всем. Где тут несоизмеримость? Какое уж тут Незнайки-но не-всё?! Какое уж тут незнание денег?!
Незнайка не в курсе дискурса капиталиста. Как же ему понять, что не коротышка – мера всех вещей, а деньги – их мерило. Для начала Незнайка сталкивается с новым для себя фундаментальным понятием лунного капитализма – частная собственность. Напомним, что после прилунения Незнайка приступил к исследованию местной фауны на вкус. Каковы они, лунные яблоки, груши, малина?! В результате наш герой предстает перед владельцем местной фауны, господином Клопсом, задающим Незнайке вопрос, ответ на который очевиден только для господина:
– Ну, я тебе покажу, ты у меня попляшешь! – закричал он. – Ты разве не видел, что здесь частная собственность?
– Какая такая частная собственность?
– Ты что, не признаешь, может быть, частной собственности? – спросил подозрительно Клопс.
– Почему не признаю? – смутился Незнайка. – Я признаю, только я не знаю, какая это собственность! У нас нет никакой частной собственности… [1, c. 130]
Не успевает Незнайка отойти толком от недоумения, вызванного частной собственностью, как сталкивается с деньгами. И опять речь идет о еде. Только на сей раз наш герой не пробует на вкус фрукты, а садится за столик в ресторане. Незнайка проголодался. Он видит ужинающих лунных коротышек и решает подкрепиться.
Утолив голод, довольный Незнайка благодарно машет официанту рукой, готовый отправиться дальше, но официант его догоняет и говорит:
– Вы забыли, дорогой друг, о деньгах.
– О чем? – с приятной улыбкой переспросил Незнайка.
– О деньгах, дорогой друг, о деньгах!
– О каких, дорогой друг, деньгах!
– Ну, вы же должны, дорогой друг, заплатить деньги.
– Деньги? – растерянно произнес Незнайка. – А что это, дорогой друг? Я, как бы это сказать, впервые слышу такое слово [1, c. 137–138].
Понятно, что появляется полицейский с криком «Ты как смеешь не отдавать деньги, скотина?», и недоумевающий Незнайка попадает в полицейское управление. Первое, с чем он там сталкивается, – это процедура идентификации. Технология вкратце такова: фотография, рентгенография, дактилоскопия. Затем полицейский Мигль заявляет, что не может полагаться на слова Незнайки о подлинности его имени. Имя легко сменить. После этого Мигль объясняет, как устроен его архив преступников. И, наконец, из таблиц этого архива согласно антропометрическим замерам Незнайки он извлекает дело некоего Красавчика. Система наукометрического опознания сработала: Незнайка – бандит и налетчик Красавчик. Объективная истина восторжествовала, не доверяя ни имени, ни облику. Впрочем, так и должно быть: одно дело – субъект Незнайка, другое – объективная истина. Им и не положено пересекаться. Незнайка, конечно, в изумлении указывает на то, что он совершенно не похож на коротышку на фотографии. На что проницательный Мигль говорит: «Верно! Совсем не похожи! А почему? У нас, милейший, за деньги все можно сделать. И внешность свою изменить, и даже нос другой себе прирастить» [1, c. 145]. Полицейский предлагает Незнайке свободу за деньги. Незнайка вновь ничего не понимает и оказывается в каталажке.
Там никто себе представить не может, что Незнайка, будучи в здравом уме, на самом деле никогда не слышал слово деньги. В отчаянии обращается он к обитателям каталажки: «Какие деньги? Объясните хоть вы мне, братцы, что у вас за деньги такие?» [1, c. 149]. Разумеется, в ответ Незнайка слышит, что он, судя по всему, с Луны свалился. Арестанты истолковывают его незнание так: либо он слишком умен и сбивает с толку полицию, либо он дурачок, либо – сумасшедший. Последняя версия аргументируется тем, что «сумасшедшие всегда воображают себя какими-нибудь великими личностями, знаменитостями или отважными путешественниками» [1, c. 150].
Впрочем, арестанты, конечно же, не хуже тех, кто их посадил, знакомы с тем, что такое деньги, и один из них объясняет, наконец, значение денег: «У кого есть сантики, тот может все купить» [1, c. 151]. Впрочем, такое объяснение едва ли может что-то прояснить, ведь оно остается в рамках одной и той же дискурсивной системы, в пределах одной экономики. Значение денег можно понять только в рамках всей дискурсивной системы лунного капитализма. Незнайка не понимает значение глагола «купить», и тогда космонавт из Цветочного города получает в тюрьме свой первый урок товарно-денежных отношений лунного капитализма.
Жулик по имени Стрига, чтобы лучше объяснить основы лунного капитализма, переходит от теории к практике. Он убеждает Незнайку продать ему шляпу за пятнадцать сантиков, чтобы купить на них картошки. Стрига забирает шляпу, дает Незнайке деньги, но тут же их забирает Вихрастый, чтобы через охранника купить картошки. При этом десять сантиков он незаметно кладет себе в карман, следуя незаконному закону лунного капитализма, известному как откат, а на оставшиеся пять покупает у полицейского картошечки. Дело в шляпе.
В тюрьме Незнайка знакомится с аферистом Мигой, который сводит его со своим приятелем, торговцем оружием, Жулио. Жулио преподает ему еще один урок: у кого есть деньги, тот может совершать преступления. Деньги вступают в отношения с законом. Точнее, они позволяют их «счастливым» обладателям преступать закон. Деньги в своей циркуляции могут по закону преступать закон. Где есть деньги, там есть законно незаконное преступление буквы закона.
Жулио вносит залог за Мигу, тот оказывается на свободе; вместе с Незнайкой и Козликом они обсуждают перспективы выращивания на Луне земных растений, семена которых остались в ракете на поверхности небесного тела. Для построения летательного аппарата, способного достичь внешней поверхности Луны, они основывают акционерное Общество гигантских растений. Для начала они раскручивают факт прибытия космонавта Незнайки в средствах массовой информации, и так акции должны быстренько разойтись. Без маркетинга ни шагу!
Маркетинг, как известно, управляет всеми звеньями цепи продвижения товара к потребителю. Вообще важно не производство, а потребление. Думаю, всем известно, что маркетинг был изобретен племянником Зигмунда Фрейда Эдвардом Бернейсом. Бернейс тщательно изучил труды своего дяди и «предложил полностью поменять конфигурацию американской индустриальной политики в качестве либидинальной экономики» [87, p. 232]. Либидинальная экономика, основанная на маркетинге, производит то, что Стиглер называет по аналогии с биовластью Фуко психовластью. Психовласть «контролирует индивидуальное и коллективное поведение потребителей, канализируя их либидинальную энергию к товарам» [87, p. 232]. Понятно, что нормальным для рынка оказывается адаптированное к нему поведение лунных коротышек. Первым шагом в сторону такой нормализации оказывается переход от желания к влечению. Один из способов этого перехода – потребление, которое не имеет права привязываться к объектам; важны не объекты, а их постоянная замена, то есть либидо влечения нацелено на циркуляцию потребления как такового. Либидо перемещается по орбите, лишь огибая объект, так что нельзя не согласиться с утверждением, что «влечение – это то, что движет всей капиталистической машинерией» [34, c. 409][26]26
Движение влечения описывается при этом как подчиняющееся «жуткой логике искривленного пространства, в котором самым коротким расстоянием между двумя точками является не прямая, а кривая».
[Закрыть]. Такова между тем оборотная сторона экономики, поддерживаемой непрерывными инновациями. Вторым шагом в сторону рыночной нормализации, пожалуй, оказывается подмена самого психоаналитического понятия «влечение» биологическим «инстинктом». Новый капиталистический рынок товаров замещается животноводческой фермой по производству индивидов, наделенных базовым инстинктом потребления. Причем к потреблению относятся не только товары и услуги, но информация и развлечения. Потребительское общество лунного капитализма предполагает пролетаризацию потребителя, т. е. отчуждение его умения что-либо делать, жить, фантазировать, теоретизировать. Отчуждение к тому же происходит и в связи с техническими гаджетами. По технообъектам встречают, по ним провожают; происходит «самоотчуждение индивидов, вынужденных телесно и духовно формировать себя в соответствии с мерками технической аппаратуры» [77, c. 46].
Вопреки ожиданиям учредителей Общества гигантских растений, акции отнюдь не стали расходиться сразу после их выпуска и маркетинга. В чем дело? А в том, что об этом обществе лунатики мгновенно забыли, поскольку в тот же день произошло куда более привлекательное событие – ограбление промышленного банка и все массмедиа переключились на него. Эта история, конечно же, свидетельствует об индустриализации памяти на Луне. Газеты, радио, телевидение полностью контролируют мысли и разговоры лунатиков. Медиатизация новостей мгновенно подвергает вытеснению то, что только что казалось невероятно важным событием: «О Незнайке, о космическом корабле, о гигантских растениях теперь никто даже не вспоминал. Все это вытеснилось из памяти коротышек более новыми, свежими, животрепещущими событиями» [1, c. 218]. Вытеснение оказывается механизмом индустрии забвения, а бессознательное – предметом эксплуатации и маркетинга, и не только бессознательное с его желаниями, но, как уже говорилось, и либидо с его влечениями.
Понятно, что маркетинг Незнайки производится не ради Незнайки. В зону его раскрутки кто только не попадает. Даже доктор Шприц использует в целях саморекламы прибытие коротышки с другой планеты:
– Уважаемые зрители! – сказал он. – Дамы и господа! С вами говорит доктор Шприц. Вы слышите глухие удары: тук! Тук! Тук! Это бьется сердце космонавта, прибывшего на нашу планету. Внимание, внимание! Говорит доктор Шприц. Мой адрес: Холерная улица, дом пятнадцать. Прием больных ежедневно с девяти утра до шести вечера [1, c. 194].
Маркетингу в приключениях Незнайки на Луне уделено отдельное внимание. Так, после того как его сфотографировали с рекламным плакатом, который призывал лунатиков «покупать коврижки конфетной фабрики „Заря“» [1, c. 198], после того как его фотография с доктором Шприцем попала в газеты, Незнайка узнает:
Таковы уж нравы у лунных жителей! Лунный коротышка ни за что не станет есть конфеты, коврижки, хлеб, колбасу или мороженое той фабрики, которая не печатает объявлений в газетах, и не пойдет лечиться к врачу, который не придумал какой-нибудь головоломной рекламы для привлечения больных. Обычно лунатик покупает лишь те вещи, про которые читал в газете, если же он увидит где-нибудь на стене ловко составленное рекламное объявление, то может купить даже ту вещь, которая ему не нужна вовсе [1, c. 199].
Между тем деятельность акционерного общества всё же постепенно начинает расширяться, что тревожит монополистов, для которых появление гигантских растений может резко сократить прибыли. Один из богатейших коротышек из города Грабенберга, господин Спрутс предпринимает меры для развала Общества. Он показывает, как власть сращивается с капиталом, как полиция в прорезиненных электрозащитных плащах с капюшонами и высоковольтными дубинками в руках исполняет все приказы монополистов, а техноученые отрабатывают деньги Спрутса, как осуществляется продакт-плейсмент товаров в газетах, которые, разумеется, ему же и принадлежат.
Капитал помечает и прописывает всех, стирая границы между различными социальными стратами – властями и террористами, полицейскими и бандитами. «Мафия вытесняет буржуазию, и капитализм становится по сути дела мафиозным» [88, p. 88]:
Теперешнего полицейского не отличишь от бандита, так как полицейские часто действуют заодно с бандитами, бандиты же переодеваются в полицейскую форму, чтоб удобнее было грабить. В результате честному коротышке уже совершенно безразлично, кто перед ним: бандит или полицейский [1, c. 212][27]27
Позднее в книге вновь возникает ассоциация полицейских с бандитами. Бедный коротышка-селянин Колосок ругает на чем свет стоит полицейских, называет их «головорезами, пиратами, бандитами, угорелыми паразитами и скотами», отвечая на вопрос Селедочки о том, кто же все-таки они такие, эти самые лунные полицейские.
[Закрыть].
Кстати, пришло время вспомнить о судьбе Пончика, партнера Незнайки по полету. Поглотив все запасы пищи в ракете, он вышел из нее, попал в грот, поскользнулся, провалился в подлунный колодец и оказался на внутренней поверхности Луны в районе курортного города Лос-Паганоса. Будучи осторожным коротышкой, он быстро усваивает суть товарно-денежных отношений. Вскоре он открывает новый бизнес – продажу соли, которой у лунатиков в рационе не было. Пончик богатеет, основывает соляной завод, нанимает рабочих для соляного производства. Главный урок Пончика – урок прибавочной стоимости:
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!
