Читать книгу "Пророк. Стихотворения"

Коварность

 
Когда твой друг на глас твоих речей
Ответствует язвительным молчаньем;
Когда свою он от руки твоей,
Как от змеи, отдернет с содроганьем;
Как, на тебя взор острый пригвоздя,
Качает он с презреньем головою,—
Не говори: «Он болен, он дитя,
Он мучится безумною тоскою»;
Не говори: «Неблагодарен он;
Он слаб и зол, он дружбы недостоин;
Вся жизнь его какой-то тяжкий сон»…
Ужель ты прав? Ужели ты спокоен?
Ах, если так, он в прах готов упасть,
Чтоб вымолить у друга примиренье.
Но если ты святую дружбы власть
Употреблял на злобное гоненье;
Но если ты затейливо язвил
Пугливое его воображенье
И гордую забаву находил
В его тоске, рыданьях, униженье;
Но если сам презренной клеветы
Ты про него невидимым был эхом;
Но если цепь ему накинул ты
И сонного врагу предал со смехом,
И он прочел в немой душе твоей
Всё тайное своим печальным взором,—
Тогда ступай, не трать пустых речей —
Ты осужден последним приговором.
 

Фонтану Бахчисарайского дворца

 
Фонтан любви, фонтан живой!
Принес я в дар тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы.
 
 
Твоя серебряная пыль
Меня кропит росою хладной:
Ах, лейся, лейся, ключ отрадный!
Журчи, журчи свою мне быль…
 
 
Фонтан любви, фонтан печальный!
И я твой мрамор вопрошал:
Хвалу стране прочел я дальной;
Но о Марии ты молчал…
 
 
Светило бледное гарема!
И здесь ужель забвенно ты?
Или Мария и Зарема
Одни счастливые мечты?
 
 
Иль только сон воображенья
В пустынной мгле нарисовал
Свои минутные виденья,
Души неясный идеал?
 

Виноград

 
Не стану я жалеть о розах,
Увядших с легкою весной;
Мне мил и виноград на лозах,
В кистях созревший под горой,
Краса моей долины злачной,
Отрада осени златой,
Продолговатый и прозрачный,
Как персты девы молодой.
 

«О дева-роза, я в оковах…»

 
О дева-роза, я в оковах;
Но не стыжусь твоих оков:
Так соловей в кустах лавровых,
Пернатый царь лесных певцов,
Близ розы гордой и прекрасной
В неволе сладостной живет
И нежно песни ей поет
Во мраке ночи сладострастной.
 

«Ночной зефир…»

 
Ночной зефир
Струит эфир.
     Шумит,
     Бежит
Гвадалквивир.
 
 
Вот взошла луна златая,
Тише… чу… гитары звон…
Вот испанка молодая
Оперлася на балкон.
 
 
Ночной зефир
Струит эфир.
     Шумит,
     Бежит
Гвадалквивир.
 
 
Скинь мантилью, ангел милый,
И явись как яркий день!
Сквозь чугунные перилы
Ножку дивную продень!
 
 
Ночной зефир
Струит эфир.
     Шумит,
     Бежит
Гвадалквивир.
 

«Ненастный день потух; ненастной ночи мгла…»

 
Ненастный день потух; ненастной ночи мгла
По небу стелется одеждою свинцовой;
Как привидение, за рощею сосновой
         Луна туманная взошла…
Всё мрачную тоску на душу мне наводит.
Далеко, там, луна в сиянии восходит;
Там воздух напоен вечерней теплотой;
Там море движется роскошной пеленой
          Под голубыми небесами…
Вот время: по горе теперь идет она
К брегам, потопленным шумящими волнами;
          Там, под заветными скалами,
Теперь она сидит печальна и одна…
Одна… никто пред ней не плачет, не тоскует;
Никто ее колен в забвенье не целует;
Одна… ничьим устам она не предает
Ни плеч, ни влажных уст, ни персей белоснежных.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Никто ее любви небесной не достоин.
Не правда ль: ты одна… ты плачешь… я спокоен;
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Но если. . . . . . . . . . . . . .
 

Подражания Корану[108]108
  «Нечестивые, – пишет Магомет (глава Награды), – думают, что Коран есть собрание новой лжи и старых басен». Мнение сих нечестивых, конечно, справедливо; но, несмотря на сие, многие нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом. Здесь предлагается несколько вольных подражаний. В подлиннике Алла везде говорит от своего имени, а о Магомете упоминается только во втором или третьем лице.


[Закрыть]

Посвящено П. А. Осиповой

I

 
Клянусь четой и нечетой,
Клянусь мечом и правой битвой,
Клянуся утренней звездой,
Клянусь вечернею молитвой:[109]109
  В других местах Корана Алла клянется копытами кобылиц, плодами смоковницы, свободою Мекки, добродетелию и пороком, ангелами и человеком и проч. Странный сей риторический оборот встречается в Коране поминутно.


[Закрыть]
 
 
Нет, не покинул я тебя.
Кого же в сень успокоенья
Я ввел, главу его любя,
И скрыл от зоркого гоненья?
 
 
Не я ль в день жажды напоил
Тебя пустынными водами?
Не я ль язык твой одарил
Могучей властью над умами?
 
 
Мужайся ж, презирай обман,
Стезею правды бодро следуй,
Люби сирот, и мой Коран
Дрожащей твари проповедуй.
 

II

 
О жены чистые пророка,
От всех вы жен отличены:
Страшна для вас и тень порока.
Под сладкой сенью тишины
Живите скромно: вам пристало
Безбрачной девы покрывало.
Храните верные сердца
Для нег законных и стыдливых,
Да взор лукавый нечестивых
Не узрит вашего лица.
 
 
А вы, о гости Магомета,
Стекаясь к вечери его,
Брегитесь суетами света
Смутить пророка моего.
В паренье дум благочестивых,
Не любит он велеречивых
И слов нескромных и пустых:
Почтите пир его смиреньем,
И целомудренным склоненьем
Его невольниц молодых [110]110
  «Мой пророк, прибавляет Алла, вам этого не скажет, ибо он весьма учтив и скромен; но я не имею нужды с вами чиниться» и проч. Ревность араба так и дышит в сих заповедях.


[Закрыть]
 

III

 
Смутясь, нахмурился пророк,
Слепца послышав приближенье:[111]111
  Из книги Слепец.


[Закрыть]
Бежит, да не дерзнет порок
Ему являть недоуменье.
 
 
С небесной книги список дан
Тебе, пророк, не для строптивых;
Спокойно возвещай Коран,
Не понуждая нечестивых!
 
 
Почто ж кичится человек?
За то ль, что наг на свет явился,
Что дышит он недолгий век,
Что слаб умрет, как слаб родился?
 
 
За то ль, что бог и умертвит
И воскресит его по воле?
Что с неба дни его хранит
И в радостях и в горькой доле?
 
 
За то ль, что дал ему плоды,
И хлеб, и финик, и оливу,
Благословив его труды
И вертоград, и холм, и ниву?
 
 
Но дважды ангел вострубит;
На землю гром небесный грянет:
И брат от брата побежит,
И сын от матери отпрянет.
 
 
И все пред бога притекут,
Обезображенные страхом;
И нечестивые падут,
Покрыты пламенем и прахом.
 

IV

 
С тобою древле, о всесильный,
Могучий состязаться мнил,
Безумной гордостью обильный;
Но ты, господь, его смирил.
Ты рек: я миру жизнь дарую,
Я смертью землю наказую,
На всё подъята длань моя.
Я также, рек он, жизнь дарую,
И также смертью наказую:
С тобою, боже, равен я.
Но смолкла похвальба порока
От слова гнева твоего:
Подъемлю солнце я с востока;
С заката подыми его!
 

V

 
Земля недвижна; неба своды,
Творец, поддержаны тобой,
Да не падут на сушь и воды
И не подавят нас собой [112]112
  Плохая физика; но зато какая смелая поэзия!


[Закрыть].
 
 
Зажег ты солнце во вселенной,
Да светит небу и земле,
Как лен, елеем напоенный,
В лампадном светит хрустале.
 
 
Творцу молитесь; он могучий:
Он правит ветром; в знойный день
На небо насылает тучи;
Дает земле древесну сень.
 
 
Он милосерд: он Магомету
Открыл сияющий Коран,
Да притечем и мы ко свету,
И да падет с очей туман.
 

VI

 
Недаром вы приснились мне
В бою с обритыми главами,
С окровавленными мечами,
Во рвах, на башне, на стене.
 
 
Внемлите радостному кличу,
О дети пламенных пустынь!
Ведите в плен младых рабынь,
Делите бранную добычу!
 
 
Вы победили: слава вам,
А малодушным посмеянье.
Они на бранное призванье
Не шли, не веря дивным снам.
 
 
Прельстясь добычей боевою,
Теперь в раскаяньи своем
Рекут: возьмите нас с собою;
Но вы скажите: не возьмем.
 
 
Блаженны падшие в сраженьи:
Теперь они вошли в эдем
И потонули в наслажденье,
Не отравляемом ничем.
 

VII

 
Восстань, боязливый:
В пещере твоей
Святая лампада
До утра горит.
Сердечной молитвой,
Пророк, удали
Печальные мысли,
Лукавые сны!
До утра молитву
Смиренно твори;
Небесную книгу
До утра читай!
 

VIII

 
Торгуя совестью пред бледной нищетою,
Не сыпь своих даров расчетливой рукою:
Щедрота полная угодна небесам.
В день грозного суда, подобно ниве тучной,
О сеятель благополучный,
Сторицею воздаст она твоим трудам.
 
 
Но если, пожалев трудов земных стяжанья,
Вручая нищему скупое подаянье,
Сжимаешь ты свою завистливую длань;
Знай: все твои дары, подобно горсти пыльной,
Что с камня моет дождь обильный,
Исчезнут, господом отверженная дань.
 

IX

 
И путник усталый на бога роптал:
Он жаждой томился и тени алкал.
В пустыне блуждая три дня и три ночи,
И зноем и пылью тягчимые очи
С тоской безнадежной водил он вокруг,
И кладязь под пальмою видит он вдруг.
 
 
И к пальме пустынной он бег устремил,
И жадно холодной струей освежил
Горевшие тяжко язык и зеницы,
И лег, и заснул он близ верной ослицы —
И многие годы над ним протекли
По воле владыки небес и земли.
 
 
Настал пробужденья для путника час;
Встает он и слышит неведомый глас:
«Давно ли в пустыне заснул ты глубоко?»
И он отвечает: уж солнце высоко
На утреннем небе сияло вчера;
С утра я глубоко проспал до утра.
 
 
Но голос: «О путник, ты долее спал;
Взгляни: лег ты молод, а старцем восстал,
Уж пальма истлела, а кладязь холодный
Иссяк и засохнул в пустыне безводной,
Давно занесенный песками степей;
И кости белеют ослицы твоей».
 
 
И горем объятый мгновенный старик,
Рыдая, дрожащей главою поник…
И чудо в пустыне тогда совершилось:
Минувшее в новой красе оживилось;
Вновь зыблется пальма тенистой главой;
Вновь кладязь наполнен прохладой и мглой.
 
 
И ветхие кости ослицы встают,
И телом оделись, и рев издают;
И чувствует путник и силу, и радость;
В крови заиграла воскресшая младость;
Святые восторги наполнили грудь:
И с богом он дале пускается в путь.
 

«Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает…»

 
Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает;
На девственных устах улыбка замирает.
Давно твоей иглой узоры и цветы
Не оживлялися. Безмолвно любишь ты
Грустить. О, я знаток в девической печали;
Давно глаза мои в душе твоей читали.
Любви не утаишь: мы любим, и как нас,
Девицы нежные, любовь волнует вас.
Счастливы юноши! Но кто, скажи, меж ими
Красавец молодой с очами голубыми,
С кудрями черными?.. Краснеешь? Я молчу,
Но знаю, знаю всё; и если захочу,
То назову его. Не он ли вечно бродит
Вкруг дома твоего и взор к окну возводит?
Ты втайне ждешь его. Идет, и ты бежишь,
И долго вслед за ним незримая глядишь.
Никто на празднике блистательного мая,
Меж колесницами роскошными летая,
Никто из юношей свободней и смелей
Не властвует конем по прихоти своей[113]113
  Вольный перевод элегии А. Шенье.


[Закрыть].
 

Чаадаеву

С морского берега Тавриды

 
К чему холодные сомненья?[114]114
  Мнение И. М. Муравьева-Апостола, автора книги «Путешествие по Тавриде», о том, что храм Дианы находился не у мыса Георгиевского монастыря (в Крыму).


[Закрыть]
Я верю: здесь был грозный храм,
Где крови жаждущим богам
Дымились жертвоприношенья;
Здесь успокоена была
Вражда свирепой Эвмениды:
Здесь провозвестница Тавриды[115]115
  Ифигения. Имеется в виду миф о бегстве Ифигении с братом Орестом, осужденным на принесение в жертву Диане.


[Закрыть]
На брата руку занесла;
На сих развалинах свершилось
Святое дружбы торжество[116]116
  Соревнование друзей – Ореста и Пилада – в самопожертвовании.


[Закрыть],
И душ великих божество
Своим созданьем возгордилось.
 
 
. . . . . . . . . . . . .
Чаадаев, помнишь ли былое?
Давно ль с восторгом молодым
Я мыслил имя роковое
Предать развалинам иным?
Но в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень и тишина,
И, в умиленье вдохновенном,
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена.
 

Аквилон

 
Зачем ты, грозный аквилон,
Тростник прибрежный долу клонишь?
Зачем на дальний небосклон
Ты облачко столь гневно гонишь?
Недавно черных туч грядой
Свод неба глухо облекался,
Недавно дуб над высотой
В красе надменной величался…
Но ты поднялся, ты взыграл,
Ты прошумел грозой и славой —
И бурны тучи разогнал,
И дуб низвергнул величавый.
Пускай же солнца ясный лик
Отныне радостью блистает,
И облачком зефир играет,
И тихо зыблется тростник.
 

«Пускай увенчанный любовью красоты…»

 
Пускай увенчанный любовью красоты
В заветном золоте хранит ее черты
И письма тайные, награды долгой муки,
Но в тихие часы томительной разлуки
Ничто, ничто моих не радует очей,
И ни единый дар возлюбленной моей,
Святой залог любви, утеха грусти нежной —
Не лечит ран любви безумной, безнадежной.
 

Второе послание цензору[117]117
  Обращено к цензору А. С. Бирукову. Послание вызвано назначением на должность министра народного просвещения А. С. Шишкова, автора записки, направленной против нелепых цензурных придирок. Надежды А. С. Пушкина на перемены к лучшему впоследствии не оправдались.


[Закрыть]

 
     На скользком поприще Тимковского[118]118
  Петербургский цензор до 1821 г.


[Закрыть] наследник!
Позволь обнять себя, мой прежний собеседник.
Недавно, тяжкою цензурой притеснен,
Последних, жалких прав без милости лишен,
Со всею братией гонимый совокупно,
Я, вспыхнув, говорил тебе немного крупно,
Потешил дерзости бранчивую свербежь —
Но извини меня: мне было невтерпеж.
Теперь, в моей глуши журналы раздирая
И бедной братии стишонки разбирая
(Теперь же мне читать охота и досуг),
Обрадовался я, по ним заметя вдруг
В тебе и правила, и мыслей образ новый!
Ура! ты заслужил венок себе лавровый
И твердостью души, и смелостью ума.
Как изумилася поэзия сама,
Когда ты разрешил по милости чудесной
Заветные слова божественный, небесный[119]119
  Эти слова в применении к женской красоте запрещал цензор А. И. Красовский.


[Закрыть],
И ими назвалась (для рифмы) красота,
Не оскорбляя тем уж Господа Христа!
Но что же вдруг тебя, скажи, переменило
И нрава твоего кичливость усмирило?
Свои послания хоть очень я люблю,
Хоть знаю, что прочел ты жалобу мою[120]120
  «Послание цензору».


[Закрыть],
Но, подразнив тебя, я переменой сею
Приятно изумлен, гордиться не посмею.
Отнесся я к тебе по долгу моему;
Но мне ль исправить вас? Нет, ведаю, кому
Сей важной новостью обязана Россия.
Обдумав наконец намеренья благие,
Министра честного наш добрый царь избрал,
Шишков наук уже правленье восприял.
Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа,
Он славен славою двенадцатого года;
Один в толпе вельмож он русских муз любил,
Их, незамеченных, созвал, соединил;
Осиротелого венца Екатерины
От хлада наших дней укрыл он лавр единый[121]121
  Г. Р. Державин.


[Закрыть].
Он с нами сетовал, когда святой отец[122]122
  Кн. А. Н. Голицын, предыдущий министр народного просвещения и духовных дел.


[Закрыть],
Омара да Гали[123]123
  Мусульманские халифы VII в. Омар, по преданию, сжег Александрийскую библиотеку.


[Закрыть] прияв за образец,
В угодность господу, себе во утешенье,
Усердно задушить старался просвещенье.
Благочестивая, смиренная душа
Карала чистых муз, спасая Бантыша[124]124
  В. Н. Бантыш-Каменский.


[Закрыть],
И помогал ему Магницкий благородный,
Муж твердый в правилах, душою превосходный,
И даже бедный мой Кавелин-дурачок,
Креститель Галича, Магницкого дьячок[125]125
  М. Л. Магницкий, Д. А. Кавелин – реакционные деятели, принявшие участие в 1821 г. в разгроме Петербургского университета за «безбожное направление». Кавелин как директор университета заставил профессора А. И. Галича отречься от своих взглядов, после чего в церкви священник читал над Галичем молитву и кропил его святой водой.


[Закрыть].
И вот, за все грехи, в чьи пакостные руки
Вы были вверены, печальные науки!
Цензура! вот кому подвластна ты была!
 
 
     Но полно: мрачная година протекла,
И ярче уж горит светильник просвещенья.
Я с переменою несчастного правленья
Отставки цензоров, признаться, ожидал,
Но, сам не зная как, ты, видно, устоял.
Итак, я поспешил приятелей поздравить,
А между тем совет на память им оставить.
 
 
     Будь строг, но будь умен. Не просят у тебя,
Чтоб, все законные преграды истребя,
Всё мыслить, говорить, печатать безопасно
Ты нашим господам позволил самовластно.
Права свои храни по долгу своему.
Но скромной Истине, но мирному Уму
И даже Глупости, невинной и довольной,
Не заграждай пути заставой своевольной.
И если ты в плодах досужного пера
Порою не найдешь великого добра,
Когда не видишь в них безумного разврата,
Престолов, алтарей и нравов супостата,
То, славы автору желая от души,
Махни, мой друг, рукой и смело подпиши.
 

«Тимковский царствовал – и все твердили вслух…»

 
Тимковский царствовал – и все твердили вслух,
Что в свете не найдешь ослов подобных двух.
Явился Бируков, за ним вослед Красовский:
Ну право, их умней покойный был Тимковский!
 

«Пока супруг тебя, красавицу младую…»

 
Пока супруг тебя, красавицу младую,
Между шести других еще не заключил,—
Ходи к источнику могил
И черпай воду ключевую,
И думай, милая моя:
Как невозвратная струя
Блестит, бежит и исчезает —
Так жизни время убегает,
В гареме так исчезну я.
 

Младенцу

 
Дитя, не смею над тобой
Произносить благословенья.
Ты взором, мирною душой,
Небесный ангел утешенья.
 
 
Да будут ясны дни твои,
Как милый взор твой ныне ясен.
Меж лучших жребиев земли
Да будет жребий твой прекрасен.
 

1825

Сожженное письмо

 
Прощай, письмо любви, прощай! Она велела…
Как долго медлил я, как долго не хотела
Рука предать огню все радости мои!..
Но полно, час настал: гори, письмо любви.
Готов я; ничему душа моя не внемлет.
Уж пламя жадное листы твои приемлет…
Минуту!.. вспыхнули… пылают… легкий дым,
Виясь, теряется с молением моим.
Уж перстня верного утратя впечатленье,
Растопленный сургуч кипит… О провиденье!
Свершилось! Темные свернулися листы;
На легком пепле их заветные черты
Белеют… Грудь моя стеснилась. Пепел милый,
Отрада бедная в судьбе моей унылой,
Останься век со мной на горестной груди…
 

«Сказали раз царю126, что наконец…»

 
Сказали раз царю[126]126
  Александр I.


[Закрыть], что наконец
Мятежный вождь, Риэго[127]127
  Вождь испанской революции 1820–1823 гг., казненный 26 октября 1823 г.


[Закрыть], был удавлен.
«Я очень рад, – сказал усердный льстец[128]128
  Гр. М. С. Воронцов.


[Закрыть], —
От одного мерзавца мир избавлен».
Все смолкнули, все потупили взор,
Всех рассмешил проворный приговор.
Риэго был пред Фердинандом[129]129
  Испанский король.


[Закрыть] грешен,
Согласен я. Но он за то повешен.
Пристойно ли, скажите, сгоряча
Ругаться нам над жертвой палача?
Сам государь такого доброхотства
Не захотел улыбкой наградить:
Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.
 

Приятелям

 
Враги мои, покамест я ни слова…
И, кажется, мой быстрый гнев угас;
Но из виду не выпускаю вас
И выберу когда-нибудь любого:
Не избежит пронзительных когтей,
Как налечу нежданный, беспощадный.
Так в облаках кружится ястреб жадный
И сторожит индеек и гусей.
 

«Напрасно ахнула Европа…»

 
Напрасно ахнула Европа,
Не унывайте, не беда!
От петербургского потопа
Спаслась Полярная звезда.
Бестужев, твой ковчег на бреге!
Парнаса блещут высоты;
И в благодетельном ковчеге
Спаслись и люди и скоты[130]130
  Тираж альманаха «Полярная звезда» за 1825 год, уже отпечатанный, погиб во время наводнения 7 ноября 1824 г. Однако его отпечатали еще раз в марте 1825 г.


[Закрыть].
 

Жив, жив курилка![131]131
  Эпиграмма на М. Т. Каченовского.


[Закрыть]

 
– Как! жив еще Курилка журналист?
– Живехонек! всё так же сух и скучен,
И груб, и глуп, и завистью размучен,
Всё тискает в свой непотребный лист
И старый вздор и вздорную новинку.
– Фу! надоел Курилка журналист!
Как загасить вонючую лучинку?
Как уморить Курилку моего?
Дай мне совет. – Да… плюнуть на него.
 

Козлову

по получении от него «чернеца»

 
     Певец, когда перед тобой
Во мгле сокрылся мир земной,
Мгновенно твой проснулся гений,
На всё минувшее воззрел
И в хоре светлых привидений
Он песни дивные запел[132]132
  И. И. Козлов приобрел известность поэта уже после того, как ослеп.


[Закрыть].
 
 
     О милый брат, какие звуки!
В слезах восторга внемлю им:
Небесным пением своим
Он усыпил земные муки.
Тебе он создал новый мир:
Ты в нем и видишь, и летаешь,
И вновь живешь, и обнимаешь
Разбитый юности кумир.
 
 
     А я, коль стих единый мой
Тебе мгновенье дал отрады,
Я не хочу другой награды:
Недаром темною стезей
Я проходил пустыню мира,
О нет, недаром жизнь и лира
Мне были вверены судьбой!
 

Желание славы

 
Когда, любовию и негой упоенный,
Безмолвно пред тобой коленопреклоненный,
Я на тебя глядел и думал: ты моя,—
Ты знаешь, милая, желал ли славы я;
Ты знаешь: удален от ветреного света,
Скучая суетным прозванием поэта,
Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал
Жужжанью дальному упреков и похвал.
Могли ль меня молвы тревожить приговоры,
Когда, склонив ко мне томительные взоры
И руку на главу мне тихо наложив,
Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив?
Другую, как меня, скажи, любить не будешь?
Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?
А я стесненное молчание хранил,
Я наслаждением весь полон был, я мнил,
Что нет грядущего, что грозный день разлуки
Не придет никогда… И что же? Слезы, муки,
Измены, клевета, всё на главу мою
Обрушилося вдруг… Что я, где я? Стою,
Как путник, молнией постигнутый в пустыне,
И всё передо мной затмилося! И ныне
Я новым для меня желанием томим:
Желаю славы я, чтоб именем моим
Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною
Окружена была, чтоб громкою молвою
Всё, всё вокруг тебя звучало обо мне,
Чтоб, гласу верному внимая в тишине,
Ты помнила мои последние моленья
В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.
 

Ex ungue leonem[133]133
  По когтям льва (узнают) (лат.).


[Закрыть]

 
Недавно я стихами как-то свистнул
И выдал их без подписи моей;
Журнальный шут о них статейку тиснул,
Без подписи ж пустив ее, злодей[134]134
  Заметка издателя журнала «Благонамеренный» А. Е. Измайлова с нападками на стихотворение А. С. Пушкина «Приятелям». «Более же всего, – писал Измайлов, – напугало меня то, что у господина сочинителя есть когти».


[Закрыть].
Но что ж? Ни мне, ни площадному шуту
Не удалось прикрыть своих проказ:
Он по когтям узнал меня в минуту,
Я по ушам узнал его как раз.
 

П. А. Осиповой

 
Быть может, уж недолго мне
В изгнанье мирном оставаться,
Вздыхать о милой старине
И сельской музе в тишине
Душой беспечной предаваться.
 
 
Но и в дали, в краю чужом
Я буду мыслию всегдашней
Бродить Тригорского кругом,
В лугах, у речки, над холмом,
В саду под сенью лип домашней.
 
 
Когда померкнет ясный день,
Одна из глубины могильной
Так иногда в родную сень
Летит тоскующая тень
На милых бросить взор умильный.
 

«Храни меня, мой талисман…»

 
Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья,
Во дни раскаянья, волненья:
Ты в день печали был мне дан.
 
 
Когда подымет океан
Вокруг меня валы ревучи,
Когда грозою грянут тучи —
Храни меня, мой талисман.
 
 
В уединенье чуждых стран,
На лоне скучного покоя,
В тревоге пламенного боя
Храни меня, мой талисман.
 
 
Священный сладостный обман,
Души волшебное светило…
Оно сокрылось, изменило…
Храни меня, мой талисман.
 
 
Пускай же ввек сердечных ран
Не растравит воспоминанье.
Прощай, надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
 

Андрей Шенье

Посвящено Н. Раевскому

Ainsi, triste et captif, ma lyre

toutefois S’éveillait…[135]135
  Так, когда я был печальным и пленным, моя лира все же пробуждалась… (фр.)
  Из стихотворения А. Шенье «Юная пленница».


[Закрыть]

 
Меж тем как изумленный мир
На урну Байрона взирает,
И хору европейских лир
Близ Данте тень его внимает,
 
 
Зовет меня другая тень,
Давно без песен, без рыданий
С кровавой плахи в дни страданий
Сошедшая в могильну сень.
 
 
Певцу любви, дубрав и мира
Несу надгробные цветы.
Звучит незнаемая лира.
Пою. Мне внемлет он и ты.
 
 
Подъялась вновь усталая секира
     И жертву новую зовет.
Певец готов; задумчивая лира
     В последний раз ему поет ^1).
 
 
Заутра казнь, привычный пир народу;
     Но лира юного певца
О чем поет? Поет она свободу:
     Не изменилась до конца!
 
 
«Приветствую тебя, мое светило!
     Я славил твой небесный лик,
          Когда он искрою возник,
          Когда ты в буре восходило.
          Я славил твой священный гром,
Когда он разметал позорную твердыню
          И власти древнюю гордыню
          Развеял пеплом и стыдом;
Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,
          Я слышал братский их обет,
          Великодушную присягу
И самовластию бестрепетный ответ.
          Я зрел, как их могущи волны
          Всё ниспровергли, увлекли,
И пламенный трибун[136]136
  Мирабо.


[Закрыть] предрек, восторга полный,
          Перерождение земли.
          Уже сиял твой мудрый гений,
          Уже в бессмертный Пантеон
Святых изгнанников входили славны тени[137]137
  Имеется в виду перенесение праха Вольтера и Ж.-Ж. Руссо в Пантеон.


[Закрыть],
          От пелены предрассуждений
          Разоблачался ветхий трон;
          Оковы падали. Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство,
          И мы воскликнули: Блаженство!
          О горе! о безумный сон!
          Где вольность и закон? Над нами
          Единый властвует топор.
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами[138]138
  Робеспьер и Конвент.


[Закрыть]
Избрали мы в цари. О ужас! о позор!
          Но ты, священная свобода,
Богиня чистая, нет, – не виновна ты,
          В порывах буйной слепоты,
          В презренном бешенстве народа,
Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд
          Завешен пеленой кровавой;
Но ты придешь опять со мщением и славой, —
          И вновь твои враги падут;
Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,
         Всё ищет вновь упиться им;
         Как будто Вакхом разъяренный,
         Он бродит, жаждою томим;
Так – он найдет тебя. Под сению равенства
В объятиях твоих он сладко отдохнет;
         Так буря мрачная минет!
Но я не узрю вас, дни славы, дни блаженства:
Я плахе обречен. Последние часы
Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою
Палач мою главу подымет за власы
         Над равнодушною толпою.
Простите, о друзья! Мой бесприютный прах
Не будет почивать в саду, где провождали
Мы дни беспечные в науках и в пирах
И место наших урн заране назначали.
         Но, други, если обо мне
         Священно вам воспоминанье,
Исполните мое последнее желанье:
Оплачьте, милые, мой жребий в тишине;
Страшитесь возбудить слезами подозренье;
В наш век, вы знаете, и слезы преступленье:
О брате сожалеть не смеет ныне брат.
Еще ж одна мольба: вы слушали стократ
Стихи, летучих дум небрежные созданья,
Разнообразные, заветные преданья
Всей младости моей. Надежды, и мечты,
И слезы, и любовь, друзья, сии листы
Всю жизнь мою хранят. У Авеля, у Фанни ^2),
Молю, найдите их; невинной музы дани
Сберите. Строгий свет, надменная молва
Не будут ведать их. Увы, моя глава
Безвременно падет: мой недозрелый гений
Для славы не свершил возвышенных творений;
Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,
Храните рукопись, о други, для себя!
Когда гроза пройдет, толпою суеверной
Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,
И, долго слушая, скажите: это он;
Вот речь его. А я, забыв могильный сон,
Взойду невидимо и сяду между вами,
И сам заслушаюсь, и вашими слезами
Упьюсь… и, может быть, утешен буду я
Любовью; может быть, и Узница моя ^3),
Уныла и бледна, стихам любви внимая…»
 
 
Но, песни нежные мгновенно прерывая,
Младой певец поник задумчивой главой.
Пора весны его с любовию, тоской
Промчалась перед ним. Красавиц томны очи,
И песни, и пиры, и пламенные ночи,
Всё вместе ожило; и сердце понеслось
Далече… и стихов журчанье излилось:
 
 
«Куда, куда завлек меня враждебный гений?
Рожденный для любви, для мирных искушений,
Зачем я покидал безвестной жизни тень,
Свободу, и друзей, и сладостную лень?
Судьба лелеяла мою златую младость;
Беспечною рукой меня венчала радость,
И муза чистая делила мой досуг.
На шумных вечерах друзей любимый друг,
Я сладко оглашал и смехом и стихами
Сень, охраненную домашними богами.
Когда ж, вакхической тревогой утомясь
И новым пламенем незапно воспалясь,
Я утром наконец являлся к милой деве
И находил ее в смятении и гневе;
Когда, с угрозами, и слезы на глазах,
Мой проклиная век, утраченный в пирах,
Она меня гнала, бранила и прощала,—
Как сладко жизнь моя лилась и утекала!
Зачем от жизни сей, ленивой и простой,
Я кинулся туда, где ужас роковой,
Где страсти дикие, где буйные невежды,
И злоба, и корысть! Куда, мои надежды,
Вы завлекли меня! Что делать было мне,
Мне, верному любви, стихам и тишине,
На низком поприще с презренными бойцами!
Мне ль было управлять строптивыми конями
И круто напрягать бессильные бразды?
И что ж оставлю я? Забытые следы
Безумной ревности и дерзости ничтожной.
Погибни, голос мой, и ты, о призрак ложный,
         Ты, слово, звук пустой…
                                                О нет!
         Умолкни, ропот малодушный!
         Гордись и радуйся, поэт:
         Ты не поник главой послушной
         Перед позором наших лет;
         Ты презрел мощного злодея;
         Твой светоч, грозно пламенея,
         Жестоким блеском озарил
         Совет правителей бесславных ⁴⁾;
         Твой бич настигнул их, казнил
         Сих палачей самодержавных;
         Твой стих свистал по их главам;
Ты звал на них, ты славил Немезиду;
         Ты пел Маратовым жрецам
         Кинжал и деву-эвмениду!
Когда святой старик от плахи отрывал
Венчанную главу рукой оцепенелой,
     Ты смело им обоим руку дал,
         И перед вами трепетал
         Ареопаг остервенелый.
Гордись, гордись, певец; а ты, свирепый зверь,
         Моей главой играй теперь:
Она в твоих когтях. Но слушай, знай, безбожный:
Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!
         Пей нашу кровь, живи, губя:
         Ты всё пигмей, пигмей ничтожный,
     И час придет… и он уж недалек:
         Падешь, тиран! Негодованье
Воспрянет наконец. Отечества рыданье
         Разбудит утомленный рок.
Теперь иду… пора… но ты ступай за мною;
Я жду тебя».
 
 
                       Так пел восторженный поэт.
И всё покоилось. Лампады тихий свет
         Бледнел пред утренней зарею,
И утро веяло в темницу. И поэт
         К решетке поднял важны взоры…
Вдруг шум. Пришли, зовут. Они! Надежды нет!
         Звучат ключи, замки, запоры.
Зовут… Постой, постой; день только, день один:
          И казней нет, и всем свобода,
          И жив великий гражданин
          Среди великого народа ⁵⁾.
Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач.
Но дружба смертный путь поэта очарует ⁶⁾.
Вот плаха. Он взошел. Он славу именует…⁷⁾
              Плачь, муза, плачь!..
 

Примечания А. С. Пушкина

 
¹⁾ Comme un dernier rayon, comme un dernier zéphyre
Anime le soir d’un beau jour,
Au pied de l’échafaud j’essaie encor ma lyre.
 

(V. Les derniers vers d’André Chenier.)[139]139
  Как последний луч, как последнее веяние ветра
  Оживляет вечер прекрасного дня,
  Так у подножия эшафота я еще пробую свою лиру.
  (См. Последние стихи Андре Шенье) (фр.).


[Закрыть]

2) У Авеля, у Фанни.

Abel, doux confident de mes jeunes mystères [El. I]: один из друзей А. Ш.

Fanni, l’une des maîtresses d’An. Ch. Voyez les odes qui lui sont adressées[140]140
  Авель, милый наперсник моих юных тайн (Элегия I). Фанни, одна из любовниц Ан. Шенье. (См. обращенные к ней оды) (фр.).


[Закрыть].

3) И Узница моя.

V. La jeune Captive (M-lle de Coigny)

4) Voyez ses їambes.

Chénier avait mérité la haine des factieux. Il avait célébre Charlotte Corday, flétri Collot d’Herbois, attaqué Robespierre. – On sait que le roi avait demandé a l’Assemblee, par une lettre pleine de calme et de dignité, le droit d’appeler au peuple du jugement qui le condamnait. Cette lettre signée dans la nuit du 17 au 18 Janvier est d’André Chénier. (H. de la Touche.)[141]141
  См. Юная Пленница (М-ль де Куаньи).
  См. его Ямбы.
  Шенье заслужил ненависть мятежников. Он прославлял Шарлотту
  Корде, клеймил Колло д’Эрбуа, нападал на Робеспьера. – Известно, что
  король испрашивал у Собрания в письме, исполненном спокойствия и достоинства, права апеллировать к народу на вынесенный ему приговор. Это письмо, подписанное в ночь с 17 на 18 января, составлено Андреем Шенье (А. Де ла Туш) (фр.).


[Закрыть]

5) Он был казнен 8 термидора, т. е. накануне низвержения Робеспьера.

6) На роковой телеге везли на казнь с Ан. Шенье и поэта Руше, его друга. Ils parlèrent de poésie à leurs derniers moments: pour eux après l’amitié c’était la plus belle chose de la terre. Racine fut l’objet de leur entretien et de leur dernière admiration. Ils voulurent réciter ses vers. Ils choisirent la première scène d’Andromaque.

(H. de la Touche.)[142]142
  В свои последние минуты они беседовали о поэзии. Она была для них, после дружбы, прекраснее всего на свете. Предметом их беседы и последнего их восторга был Расин. Они решили читать его стихи. Выбрали они первую сцену «Андромахи» (А. Де ла Туш) (фр.).


[Закрыть]

7) На месте казни он ударил себя в голову и сказал: pourtant j’avais quelque chose là[143]143
  Все-таки у меня там кое-что было (фр.).


[Закрыть].