Читать книгу "Пророк. Стихотворения"

Генералу Пущину[81]81
  П. С. Пущин – бригадный генерал, член Союза благоденствия, глава масонской ложи «Овидий» в Кишиневе.


[Закрыть]

 
В дыму, в крови, сквозь тучи стрел
         Теперь твоя дорога;
Но ты предвидишь свой удел,
         Грядущий наш Квирога! [82]82
  Испанский генерал, поднявший восстание в Кадиксе в 1820 г.


[Закрыть]
И скоро, скоро смолкнет брань
         Средь рабского народа,
Ты молоток возьмешь во длань
         И воззовешь: свобода!
Хвалю тебя, о верный брат!
         О каменщик почтенный!
О Кишинев, о темный град!
         Ликуй, им просвещенный!
 

«Умолкну скоро я! Но если в день печали…»

 
Умолкну скоро я! Но если в день печали
Задумчивой игрой мне струны отвечали;
Но если юноши, внимая молча мне,
Дивились долгому любви моей мученью;
Но если ты сама, предавшись умиленью,
Печальные стихи твердила в тишине
И сердца моего язык любила страстный;
Но если я любим, – позволь, о милый друг,
Позволь одушевить прощальный лиры звук
Заветным именем любовницы прекрасной.
Когда меня навек обымет смертный сон,
Над урною моей промолви с умиленьем:
Он мною был любим, он мне был одолжен
И песен и любви последним вдохновеньем.
 

«Мой друг, забыты мной следы минувших лет…»

 
Мой друг, забыты мной следы минувших лет
И младости моей мятежное теченье.
Не спрашивай меня о том, чего уж нет,
Что было мне дано в печаль и в наслажденье,
     Что я любил, что изменило мне.
Пускай я радости вкушаю не вполне;
Но ты, невинная, ты рождена для счастья.
Беспечно верь ему, летучий миг лови:
Душа твоя жива для дружбы, для любви,
     Для поцелуев сладострастья;
Душа твоя чиста: унынье чуждо ей;
Светла, как ясный день, младенческая совесть.
К чему тебе внимать безумства и страстей
     Незанимательную повесть?
Она твой тихий ум невольно возмутит;
Ты слезы будешь лить, ты сердцем содрогнешься;
Доверчивой души беспечность улетит,
И ты моей любви, быть может, ужаснешься.
Быть может, навсегда… Нет, милая моя,
Лишиться я боюсь последних наслаждений.
Не требуй от меня опасных откровений:
Сегодня я люблю, сегодня счастлив я.
 

Наполеон[83]83
  Написано по получении 18 июля 1821 г. известия о смерти Наполеона на острове Св. Елены.


[Закрыть]

 
Чудесный жребий совершился:
Угас великий человек.
В неволе мрачной закатился
Наполеона грозный век.
Исчез властитель осужденный,
Могучий баловень побед,
И для изгнанника вселенной
Уже потомство настает.
 
 
О ты, чьей памятью кровавой
Мир долго, долго будет полн,
Приосенен твоею славой,
Почий среди пустынных волн!
Великолепная могила…
Над урной, где твой прах лежит,
Народов ненависть почила
И луч бессмертия горит.
 
 
Давно ль орлы твои летали
Над обесславленной землей?
Давно ли царства упадали
При громах силы роковой?
Послушны воле своенравной,
Бедой шумели знамена,
И налагал ярем державный
Ты на земные племена.
 
 
Когда надеждой озаренный
От рабства пробудился мир,
И галл десницей разъяренной
Низвергнул ветхий свой кумир;
Когда на площади мятежной
Во прахе царский труп лежал,
И день великий, неизбежный —
Свободы яркий день вставал,—
 
 
Тогда в волненье бурь народных
Предвидя чудный свой удел,
В его надеждах благородных
Ты человечество презрел.
В свое погибельное счастье
Ты дерзкой веровал душой,
Тебя пленяло самовластье
Разочарованной красой.
 
 
И обновленного народа
Ты буйность юную смирил,
Новорожденная свобода,
Вдруг онемев, лишилась сил;
Среди рабов до упоенья
Ты жажду власти утолил,
Помчал к боям их ополченья,
Их цепи лаврами обвил.
 
 
И Франция, добыча славы,
Плененный устремила взор,
Забыв надежды величавы,
На свой блистательный позор.
Ты вел мечи на пир обильный;
Всё пало с шумом пред тобой:
Европа гибла; сон могильный
Носился над ее главой.
 
 
И се, в величии постыдном
Ступил на грудь ее колосс.
Тильзит!.. (при звуке сем обидном
Теперь не побледнеет росс) —
Тильзит надменного героя
Последней славою венчал,
Но скучный мир, но хлад покоя
Счастливца душу волновал.
 
 
Надменный! кто тебя подвигнул?
Кто обуял твой дивный ум?
Как сердца русских не постигнул
Ты с высоты отважных дум?
Великодушного пожара
Не предузнав, уж ты мечтал,
Что мира вновь мы ждем, как дара;
Но поздно русских разгадал…
 
 
Россия, бранная царица,
Воспомни древние права!
Померкни, солнце Австерлица!
Пылай, великая Москва!
Настали времена другие:
Исчезни, краткий наш позор!
Благослови Москву, Россия!
Война: по гроб наш договор!
 
 
Оцепенелыми руками
Схватив железный свой венец,
Он бездну видит пред очами,
Он гибнет, гибнет наконец.
Бежат Европы ополченья;
Окровавленные снега
Провозгласили их паденье,
И тает с ними след врага.
 
 
И всё, как буря, закипело;
Европа свой расторгла плен;
Во след тирану полетело,
Как гром, проклятие племен.
И длань народной Немезиды
Подъяту видит великан:
И до последней все обиды
Отплачены тебе, тиран!
 
 
Искуплены его стяжанья
И зло воинственных чудес
Тоскою душного изгнанья
Под сенью чуждою небес.
И знойный остров заточенья
Полнощный парус посетит,
И путник слово примиренья
На оном камне начертит,
 
 
Где, устремив на волны очи,
Изгнанник помнил звук мечей
И льдистый ужас полуночи,
И небо Франции своей;
Где иногда, в своей пустыне
Забыв войну, потомство, трон,
Один, один о милом сыне
В унынье горьком думал он.
 
 
Да будет омрачен позором
Тот малодушный, кто в сей день
Безумным возмутит укором
Его развенчанную тень!
Хвала!.. Он русскому народу
Высокий жребий указал
И миру вечную свободу
Из мрака ссылки завещал.
 

Приметы

 
Старайся наблюдать различные приметы.
Пастух и земледел в младенческие леты,
Взглянув на небеса, на западную тень,
Умеют уж предречь и ветр, и ясный день,
И майские дожди, младых полей отраду,
И мразов ранний хлад, опасный винограду.
Так, если лебеди, на лоне тихих вод
Плескаясь вечером, окличут твой приход,
Иль солнце яркое зайдет в печальны тучи,
Знай, завтра сонных дев разбудит дождь ревучий
Иль бьющий в окна град, а ранний селянин,
Готовясь уж косить высокий злак долин,
Услыша бури шум, не выйдет на работу
И погрузится вновь в ленивую дремоту.
 

Приятелю

 
Не притворяйся, милый друг,
Соперник мой широкоплечий!
Тебе не страшен лиры звук,
Ни элегические речи.
Дай руку мне: ты не ревнив,
Я слишком ветрен и ленив,
Твоя красавица не дура;
Я вижу всё и не сержусь:
Она прелестная Лаура,
Да я в Петрарки не гожусь.
 

Десятая заповедь

 
Добра чужого не желать
Ты, боже, мне повелеваешь;
Но меру сил моих ты знаешь —
Мне ль нежным чувством управлять?
Обидеть друга не желаю,
И не хочу его села,
Не нужно мне его вола,
На всё спокойно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна мне вся благостыня.
Но ежели его рабыня
Прелестна… Господи! я слаб!
И ежели его подруга
Мила, как ангел во плоти,—
О боже праведный! прости
Мне зависть ко блаженству друга.
Кто сердцем мог повелевать?
Кто раб усилий бесполезных?
Как можно не любить любезных?
Как райских благ не пожелать?
Смотрю, томлюся и вздыхаю,
Но строгий долг умею чтить,
Страшусь желаньям сердца льстить,
Молчу… и втайне я страдаю.
 

«Наперсница моих сердечных дум…»

 
Наперсница моих сердечных дум,
О ты, чей глас приятный и небрежный
Смирял порой страстей порыв мятежный
И веселил порой унылый ум,
О верная, задумчивая лира
. . . . . . . . . . . . . . . .
 

Вяземскому

 
Язвительный поэт, остряк замысловатый,
И блеском колких слов, и шутками богатый,
Счастливый Вяземский, завидую тебе.
Ты право получил, благодаря судьбе,
Смеяться весело над Злобою ревнивой,
Невежество разить анафемой игривой.
 

«Вот муза, резвая болтунья…»

 
Вот муза, резвая болтунья,
Которую ты столь любил.
Раскаялась моя шалунья,
Придворный тон ее пленил;
Ее всевышний осенил
Своей небесной благодатью —
Она духовному занятью
Опасной жертвует игрой.
Не удивляйся, милый мой,
Ее израильскому платью —
Прости ей прежние грехи
И под заветною печатью
Прими опасные стихи[84]84
  Черновые наброски «Посвящения» к «Гавриилиаде».


[Закрыть].
 

Денису Давыдову

 
Певец-гусар, ты пел биваки,
Раздолье ухарских пиров
И грозную потеху драки,
И завитки своих усов.
С веселых струн во дни покоя
Походную сдувая пыль,
Ты славил, лиру перестроя,
Любовь и мирную бутыль.
 
 
Я слушаю тебя и сердцем молодею.
Мне сладок жар твоих речей,
Печальный, снова пламенею
Воспоминаньем прежних дней.
 
 
Я всё люблю язык страстей,
Его пленительные звуки
Приятны мне, как глас друзей
Во дни печальные разлуки.
 

«В твою светлицу, друг мой нежный…»

 
В твою светлицу, друг мой нежный,
Я прихожу в последний раз.
Любви, отрады безмятежной
Делю с тобой последний час.
Вперед одна в надежде томной
Не жди меня средь ночи темной,
До первых утренних лучей
              Не жги свечей.
 

1822

Баратынскому

Из Бессарабии

 
Сия пустынная страна
Священна для души поэта:
Она Державиным воспета
И славой русскою полна.
Еще доныне тень Назона
Дунайских ищет берегов;
Она летит на сладкий зов
Питомцев муз и Аполлона,
И с нею часто при луне
Брожу вдоль берега крутого;
Но, друг, обнять милее мне
В тебе Овидия живого[85]85
  Овидий упоминается как поэт, сосланный Августом на берега Дуная. Здесь намек на службу Е. А. Баратынского солдатом в Финляндии, которая рассматривалась как ссылка за проступок, совершенный в школьные годы в Пажеском корпусе.


[Закрыть].
 

Друзьям

 
Вчера был день разлуки шумной,
Вчера был Вакха буйный пир,
При кликах юности безумной,
При громе чаш, при звуке лир.
 
 
Так! Музы вас благословили,
Венками свыше осеня,
Когда вы, други, отличили
Почетной чашею меня.
 
 
Честолюбивой позолотой
Не ослепляя наших глаз,
Она не суетной работой,
Не резьбою пленяла нас;
 
 
Но тем одним лишь отличалась,
Что, жажду скифскую поя,
Бутылка полная вливалась
В ее широкие края.
 
 
Я пил – и думою сердечной
Во дни минувшие летал
И горе жизни скоротечной
И сны любви воспоминал.
 
 
Меня смешила их измена:
И скорбь исчезла предо мной,
Как исчезает в чашах пена
Под зашипевшею струей.
 

Баратынскому

 
Я жду обещанной тетради:
Что ж медлишь, милый трубадур!
Пришли ее мне, Феба ради,
И награди тебя Амур.
 

Песнь о вещем Олеге

 
Как ныне сбирается вещий Олег
     Отмстить неразумным хозарам:
Их села и нивы за буйный набег
     Обрек он мечам и пожарам;
С дружиной своей, в цареградской броне,
     Князь по полю едет на верном коне.
 
 
Из темного леса навстречу ему
     Идет вдохновенный кудесник,
Покорный Перуну старик одному,
     Заветов грядущего вестник,
В мольбах и гаданьях проведший весь век.
     И к мудрому старцу подъехал Олег.
 
 
«Скажи мне, кудесник, любимец богов,
     Что сбудется в жизни со мною?
И скоро ль, на радость соседей-врагов,
     Могильной засыплюсь землею?
Открой мне всю правду, не бойся меня:
     В награду любого возьмешь ты коня».
 
 
«Волхвы не боятся могучих владык,
     А княжеский дар им не нужен;
Правдив и свободен их вещий язык
     И с волей небесною дружен.
Грядущие годы таятся во мгле;
     Но вижу твой жребий на светлом челе.
 
 
Запомни же ныне ты слово мое:
     Воителю слава – отрада;
Победой прославлено имя твое:
     Твой щит на вратах Цареграда;
И волны и суша покорны тебе;
     Завидует недруг столь дивной судьбе.
 
 
И синего моря обманчивый вал
     В часы роковой непогоды,
И пращ, и стрела, и лукавый кинжал
     Щадят победителя годы…
Под грозной броней ты не ведаешь ран;
     Незримый хранитель могущему дан.
 
 
Твой конь не боится опасных трудов;
     Он, чуя господскую волю,
То смирный стоит под стрелами врагов,
     То мчится по бранному полю,
И холод и сеча ему ничего…
     Но примешь ты смерть от коня своего».
 
 
Олег усмехнулся – однако чело
     И взор омрачилися думой.
В молчанье, рукой опершись на седло,
     С коня он слезает угрюмый;
И верного друга прощальной рукой
     И гладит и треплет по шее крутой.
 
 
«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,
     Расстаться настало нам время:
Теперь отдыхай! уж не ступит нога
     В твое позлащенное стремя.
Прощай, утешайся – да помни меня.
     Вы, отроки-други, возьмите коня!
 
 
Покройте попоной, мохнатым ковром;
     В мой луг под уздцы отведите;
Купайте, кормите отборным зерном;
     Водой ключевою поите».
И отроки тотчас с конем отошли,
     А князю другого коня подвели.
 
 
Пирует с дружиною вещий Олег
     При звоне веселом стакана.
И кудри их белы, как утренний снег
     Над славной главою кургана…
Они поминают минувшие дни
     И битвы, где вместе рубились они…
 
 
«А где мой товарищ? – промолвил Олег,—
     Скажите, где конь мой ретивый?
Здоров ли? всё так же ль легóк его бег?
     Всё тот же ль он бурный, игривый?»
И внемлет ответу: на холме крутом
     Давно уж почил непробудным он сном.
 
 
Могучий Олег головою поник
     И думает: «Что же гаданье?
Кудесник, ты лживый, безумный старик!
     Презреть бы твое предсказанье!
Мой конь и доныне носил бы меня».
     И хочет увидеть он кости коня.
 
 
Вот едет могучий Олег со двора,
     С ним Игорь и старые гости,
И видят: на холме, у брега Днепра,
     Лежат благородные кости;
Их моют дожди, засыпает их пыль,
     И ветер волнует над ними ковыль.
 
 
Князь тихо на череп коня наступил
     И молвил: «Спи, друг одинокий!
Твой старый хозяин тебя пережил:
     На тризне, уже недалекой,
Не ты под секирой ковыль обагришь
     И жаркою кровью мой прах напоишь!
 
 
Так вот где таилась погибель моя!
     Мне смертию кость угрожала!»
Из мертвой главы гробовая змия
     Шипя между тем выползала;
Как черная лента, вкруг ног обвилась:
     И вскрикнул внезапно ужаленный князь.
 
 
Ковши круговые, запенясь, шипят
     На тризне плачевной Олега:
Князь Игорь и Ольга на холме сидят;
     Дружина пирует у брега;
Бойцы поминают минувшие дни
     И битвы, где вместе рубились они.
 

В. Ф. Раевскому[86]86
  Ответ на новое послание В. Ф. Раевского «Певец в темнице», присланное им из Тираспольской крепости. А. С. Пушкин не закончил и не отослал свой ответ.


[Закрыть]

 
Ты прав, мой друг, – напрасно я презрел
     Дары природы благосклонной.
Я знал досуг, беспечный муз удел,
     И наслажденья лени сонной,
 
 
Красы Лаис, заветные пиры,
     И клики радости безумной,
И мирных муз минутные дары,
     И лепетанье славы шумной.
 
 
Я дружбу знал – и жизни молодой
     Ей отдал ветреные годы,
И верил ей за чашей круговой
     В часы веселий и свободы;
 
 
Я знал любовь, не мрачною тоской,
     Не безнадежным заблужденьем,
Я знал любовь прелестною мечтой,
     Очарованьем, упоеньем.
 
 
Младых бесед оставя блеск и шум,
     Я знал и труд и вдохновенье,
И сладостно мне было жарких дум
     Уединенное волненье.
 
 
Но всё прошло! – остыла в сердце кровь.
     В их наготе я ныне вижу
И свет, и жизнь, и дружбу, и любовь,
     И мрачный опыт ненавижу.
 
 
Свою печать утратил резвый нрав,
     Душа час от часу немеет;
В ней чувств уж нет. Так легкий лист дубрав
     В ключах кавказских каменеет.
 
 
Разоблачив пленительный кумир,
     Я вижу призрак безобразный.
Но что ж теперь тревожит хладный мир
     Души бесчувственной и праздной?
 
 
Ужели он казался прежде мне
     Столь величавым и прекрасным,
Ужели в сей позорной глубине
     Я наслаждался сердцем ясным!
 
 
Что ж видел в нем безумец молодой,
     Чего искал, к чему стремился,
Кого ж, кого возвышенной душой
     Боготворить не постыдился?
 
 
Я говорил пред хладною толпой
     Языком Истины свободной,
Но для толпы ничтожной и глухой
     Смешон глас сердца благородный.
 
 
Везде ярем, секира иль венец,
     Везде злодей иль малодушный,
А человек везде тиран иль льстец,
     Иль предрассудков раб послушный.
 

Послание цензору[87]87
  Направлено против цензора А. С. Бирукова.


[Закрыть]

 
     Угрюмый сторож муз, гонитель давний мой,
Сегодня рассуждать задумал я с тобой.
Не бойся: не хочу, прельщенный мыслью ложной,
Цензуру поносить хулой неосторожной;
Что нужно Лондону, то рано для Москвы.
У нас писатели, я знаю, каковы;
Их мыслей не теснит цензурная расправа,
И чистая душа перед тобою права.
 
 
     Во-первых, искренне я признаюсь тебе,
Нередко о твоей жалею я судьбе:
Людской бессмыслицы присяжный толкователь,
Хвостова, Буниной единственный читатель,
Ты вечно разбирать обязан за грехи
То прозу глупую, то глупые стихи.
Российских авторов нелегкое встревожит:
Кто английский роман с французского преложит,
Тот оду сочинит, потея да кряхтя,
Другой трагедию напишет нам шутя —
До них нам дела нет; а ты читай, бесися,
Зевай, сто раз засни – а после подпишися.
 
 
     Так, цензор мученик; порой захочет он
Ум чтеньем освежить; Руссо, Вольтер, Бюффон,
Державин, Карамзин манят его желанье,
А должен посвятить бесплодное вниманье
На бредни новые какого-то враля,
Которому досуг петь рощи да поля,
Да, связь утратя в них, ищи ее сначала
Или вымарывай из тощего журнала
Насмешки грубые и площадную брань,
Учтивых остряков затейливую дань.
 
 
     Но цензор гражданин, и сан его священный:
Он должен ум иметь прямой и просвещенный;
Он сердцем почитать привык алтарь и трон;
Но мнений не теснит и разум терпит он.
Блюститель тишины, приличия и нравов,
Не преступает сам начертанных уставов,
Закону преданный, отечество любя,
Принять ответственность умеет на себя;
Полезной Истине пути не заграждает,
Живой поэзии резвиться не мешает.
Он друг писателю, пред знатью не труслив,
Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.
 
 
     А ты, глупец и трус, что делаешь ты с нами?
Где должно б умствовать, ты хлопаешь глазами;
Не понимая нас, мараешь и дерешь;
Ты черным белое по прихоти зовешь:
Сатиру пасквилем, поэзию развратом,
Глас правды мятежом, Куницына[88]88
  А. П. Куницын – лицейский профессор; его книга «Естественное право» была запрещена цензурой.


[Закрыть] Маратом.
Решил, а там поди, хоть на тебя проси.
Скажи: не стыдно ли, что на святой Руси,
Благодаря тебя, не видим книг доселе?
И если говорить задумают о деле,
То, славу русскую и здравый ум любя,
Сам государь велит печатать без тебя[89]89
  Александр I дал право Н. М. Карамзину печатать «Историю государства Российского» без цензуры.


[Закрыть].
Остались нам стихи: поэмы, триолеты,
Баллады, басенки, элегии, куплеты,
Досугов и любви невинные мечты,
Воображения минутные цветы.
О варвар! кто из нас, владельцев русской лиры,
Не проклинал твоей губительной секиры?
Докучным евнухом ты бродишь между муз;
Ни чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус,
Ни слог певца Пиров[90]90
  Е. А. Баратынский.


[Закрыть], столь чистый, благородный,—
Ничто не трогает души твоей холодной.
На всё кидаешь ты косой, неверный взгляд.
Подозревая всё, во всем ты видишь яд.
Оставь, пожалуй, труд, нимало не похвальный:
Парнас не монастырь и не гарем печальный,
И, право, никогда искусный коновал
Излишней пылкости Пегаса не лишал.
Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы —
Осмеивать Закон, правительство иль нравы,
Тот не подвергнется взысканью твоему;
Тот не знаком тебе, мы знаем почему —
И рукопись его, не погибая в Лете,
Без подписи твоей разгуливает в свете.
Барков шутливых од тебе не посылал,
Радищев, рабства враг, цензуры избежал[91]91
  А. Н. Радищев печатал свою книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» в домашней типографии.


[Закрыть],
И Пушкина стихи в печати не бывали[92]92
  Политические стихи и эпиграммы самого Пушкина.


[Закрыть];
Что нужды? их и так иные прочитали.
Но ты свое несешь, и в наш премудрый век
Едва ли Шаликов не вредный человек.
Зачем себя и нас терзаешь без причины?
Скажи, читал ли ты Наказ Екатерины?
Прочти, пойми его; увидишь ясно в нем
Свой долг, свои права, пойдешь иным путем.
В глазах монархини сатирик превосходный[93]93
  Д. И. Фонвизин.


[Закрыть]
Невежество казнил в комедии народной,
Хоть в узкой голове придворного глупца
Кутейкин и Христос два равные лица.
Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры
Их горделивые разоблачал кумиры;
Хемницер Истину с улыбкой говорил,
Наперсник Душеньки[94]94
  И. Ф. Богданович.


[Закрыть] двусмысленно шутил,
Киприду иногда являл без покрывала —
И никому из них цензура не мешала.
Ты что-то хмуришься; признайся, в наши дни
С тобой не так легко б разделались они?
Кто ж в этом виноват? перед тобой зерцало:
Дней Александровых прекрасное начало.
Проведай, что в те дни произвела печать.
На поприще ума нельзя нам отступать.
Старинной глупости мы праведно стыдимся,
Ужели к тем годам мы снова обратимся,
Когда никто не смел Отечество назвать
И в рабстве ползали и люди и печать?
Нет, нет! оно прошло, губительное время,
Когда Невежества несла Россия бремя.
Где славный Карамзин снискал себе венец,
Там цензором уже не может быть глупец…
Исправься ж: будь умней и примирися с нами.
 
 
     «Всё правда, – скажешь ты, – не стану
                                                        спорить с вами:
Но можно ль цензору по совести судить?
Я должен то того, то этого щадить.
Конечно, вам смешно – а я нередко плачу,
Читаю да крещусь, мараю наудачу —
На всё есть мода, вкус; бывало, например,
У нас в большой чести Вентам, Руссо, Вольтер,
А нынче и Милот попался в наши сети.
Я бедный человек; к тому ж жена и дети…»
 
 
     Жена и дети, друг, поверь – большое зло:
От них всё скверное у нас произошло.
Но делать нечего; так если невозможно
Тебе скорей домой убраться осторожно
И службою своей ты нужен для царя,
Хоть умного себе возьми секретаря.
 

«Наперсница волшебной старины…»

 
Наперсница волшебной старины,
Друг вымыслов, игривых и печальных,
Тебя я знал во дни моей весны,
Во дни утех и снов первоначальных.
Я ждал тебя; в вечерней тишине
Являлась ты веселою старушкой
И надо мной сидела в шушуне,
В больших очках и с резвою гремушкой.
Ты, детскую качая колыбель,
Мой юный слух напевами пленила
И меж пелен оставила свирель,
Которую сама заворожила.
Младенчество прошло, как легкий сон.
Ты отрока беспечного любила,
Средь важных муз тебя лишь помнил он,
И ты его тихонько посетила;
Но тот ли был твой образ, твой убор?
Как мило ты, как быстро изменилась!
Каким огнем улыбка оживилась!
Каким огнем блеснул приветный взор!
Покров, клубясь волною непослушной,
Чуть осенял твой стан полувоздушный;
Вся в локонах, обвитая венком,
Прелестницы глава благоухала;
Грудь белая под желтым жемчугом
Румянилась и тихо трепетала…
 

Ф. Н. Глинке[95]95
  Поэт, член Союза благоденствия. В сентябре 1820 г., вскоре после высылки А. С. Пушкина из Петербурга, в печати появилось восторженное стихотворное приветствие Глинки поэту.


[Закрыть]

 
Когда средь оргий жизни шумной
Меня постигнул остракизм,
Увидел я толпы безумной
Презренный, робкий эгоизм.
Без слез оставил я с досадой
Венки пиров и блеск Афин,
Но голос твой мне был отрадой,
Великодушный гражданин!
Пускай судьба определила
Гоненья грозные мне вновь,
Пускай мне дружба изменила,
Как изменяла мне любовь,
В моем изгнанье позабуду
Несправедливость их обид:
Они ничтожны – если буду
Тобой оправдан, Аристид.
 

Узник

 
Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в неволе орел молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюет под окном,
 
 
Клюет, и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно;
Зовет меня взглядом и криком своим
И вымолвить хочет: «Давай улетим!
 
 
Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»