Текст книги "Стихи и сказки"

Александр Пушкин
Стихи и сказки

Чтение – лучшее учение

Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837)

Художник Владимир Коркин

© Коркин В. П., иллюстрации, 2025

© Оформление, вступительная статья. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 Machaon^®

«Солнце русской поэзии»

Каждый русский человек от мала до велика знает, что «Пушкин – наше всё». Имя великого поэта олицетворяет всю отечественную литературу, с его творчеством связывают начало современного русского литературного языка.

Судьба Александра Сергеевича Пушкина складывалась так, что всё в ней будто было направлено на раскрытие его таланта. В доме отца Сергея Львовича часто гостили литераторы. Они читали стихи, обсуждали недавно вышедшие в свет книги. Маленький Пушкин прятался за креслом и внимал каждому слову. А вечером, лёжа в постели, он вспоминал взрослые разговоры и складывал собственные строки. Жаль только, что не мог их тут же перенести на бумагу, потому что писать ещё не умел. Зато позже в бабушкином имении он испишет своими стихами все берёзы.

Пушкину невероятно повезло с няней Ариной Родионовной. Она пела ему колыбельные песни, рассказывала небывалые истории и, конечно, сказки. Пушкин очень любил нянины сказки, с удовольствием слушал их и повторял наизусть. Однажды в письме своему брату Льву он напишет: «Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!» Спустя десятилетия Пушкин обратится к ним и переложит в стихотворную форму.

У Пушкина был дядя Василий Львович, которого считали известным поэтом. Он перевёз будущего литературного гения в Петербург и помог поступить в Царскосельский лицей. В лицее Пушкин учился со многими талантливыми ребятами, каждый из которых позже заблистал своим даром. Сам он лучше всех разбирался во французской литературе и хорошо писал стихи. Среди его лицейских друзей оказались поэты Антон Дельвиг и Вильгельм Кюхельбекер, с ними он обменивался литературным опытом.

Однажды, когда в московских журналах напечатали несколько стихов Пушкина, в лицей приехал Василий Андреевич Жуковский. Пушкина освободили от уроков, и он со знаменитым поэтом прогуливался по аллеям парка и читал свои сочинения. А после, вернувшись в Петербург, Жуковский написал своему другу Вяземскому: «Я сделал ещё приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем… Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти нашему будущему гиганту, который нас всех перерастёт». Спустя несколько лет, когда Пушкин сдал экзамен самому Гавриилу Романовичу Державину, вышел из лицея и создал первую большую поэму «Руслан и Людмила», Жуковский подарил ему свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побеждённого учителя».

Сегодня каждый ребёнок в нашей стране цитирует пролог из этой поэмы, читает наизусть стихи Пушкина и отрывки из его произведений, знает и любит его сказки с яркими образами, динамичным развитием сюжета и счастливым финалом. Хотя надо сказать, что Пушкин никогда не писал для детей специально. Но его произведения были настолько хороши, что уже в XIX веке педагоги рекомендовали включить их в круг детского чтения. И только в 1913 г. в Петербурге вышел сборник «Пушкин для детей».

Анна Андреевна Ахматова справедливо отметила: «Нет и не было ни одной говорящей по-русски семьи, где дети могли бы вспомнить, когда они в первый раз слышали это имя и видели этот портрет. Но все мы бесчисленное количество раз слышали от трёхлетних исполнителей “Кота учёного” и “Ткачиху с поварихой” и видели, как розовый пальчик тянулся к портрету в детской книге: и это называлось – “дядя Пускин”».

Пушкину было всего двадцать с небольшим, когда его уже читала вся Россия, восхищаясь богатством и благозвучием родного языка, который открыл для них поэт. Его творчество и сегодня знает и ценит любой уважающий себя человек, открывая в разном возрасте «своего Пушкина». Да и что там говорить, с Александра Сергеевича Пушкина началась новая эпоха – «золотой век» – в отечественной литературе. Недаром современники прозвали его «солнцем русской поэзии».

Анна Пушкина,

кандидат филологических наук

Стихотворения

«Уж небо осенью дышало…»
(Из романа «Евгений Онегин»)

 
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень[2]2
   Сень – здесь: вершины, кроны деревьев.


[Закрыть]
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.
 

Зимнее утро

 
Мороз и солнце; день чудесный!
Ещё ты дремлешь, друг прелестный, —
Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры
Навстречу северной Авроры[1]1
   Аврóра – здесь: утренняя заря.


[Закрыть],
Звездою севера явись!
 
 
Вечо́р, ты помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе мгла носилась;
Луна, как бледное пятно,
Сквозь тучи мрачные желтела,
И ты печальная сидела —
А нынче… погляди в окно:
 
 
Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит;
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит.
 
 
Вся комната янтарным блеском
Озарена. Весёлым треском
Трещит затопленная печь.
Приятно думать у лежанки.
Но знаешь: не велеть ли в санки
Кобылку бурую запречь?
Скользя по утреннему снегу,
Друг милый, предадимся бегу
Нетерпеливого коня
И навестим поля пустые,
Леса, недавно столь густые,
И берег, милый для меня.
 

«Встаёт заря во мгле холодной…»
(Из романа «Евгений Онегин»)

 
Встаёт заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит – и путник осторожный
Несётся в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их не зовёт его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядёт, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.
 

«Опрятней модного паркета…»
(Из романа «Евгений Онегин»)

 
Опрятней модного паркета,
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лёд;
На красных лапках гусь тяжёлый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лёд,
Скользит и падает; весёлый
Мелькает, вьётся первый снег,
Звездáми падая на брег.
 

«Вот север, тучи нагоняя…»
(Из романа «Евгений Онегин»)

 
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл – и вот сама
Идёт волшебница зима.
 
 
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сравняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
 

«Зима!.. Крестьянин, торжествуя…»
(Из романа «Евгений Онегин»)

 
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетётся рысью как-нибудь;
Бразды[3]3
   Бразды́ – здесь: бóрозды.


[Закрыть] пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
В тулупе, в красном кушаке.
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно…
 

«Гонимы вешними лучами…»
(Из романа «Евгений Онегин»)

 
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потоплённые луга.
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
Синея, блещут небеса.
Ещё прозрачные, леса
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят, и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.
 

«Ещё дуют холодные ветры…»

 
Ещё дуют холодные ветры
И наносят утренни морозы.
Только что на проталинах весенних
Показались ранние цветочки,
Как из чудного царства воскового,
Из душистой келейки медовой
Вылетела первая пчёлка,
Полетела по ранним цветочкам
О красной весне поразведать,
Скоро ль будет гостья дорогая,
Скоро ли луга позеленеют,
Скоро ль у кудрявой у берёзы
Распустятся клейкие листочки,
Зацветёт черемуха душиста…
 

«Люблю песчаный косогор…»
(Из романа «Евгений Онегин»)

 
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи —
Да пруд под сенью ив густых,
Раздолье уток молодых…
 

Узник

 
Сижу за решёткой в темнице сырой.
Вскормлённый в неволе орёл молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт под окном,
 
 
Клюёт, и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно.
Зовёт меня взглядом и криком своим
И вымолвить хочет: «Давай улетим!
 
 
Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»
 

Птичка

 
В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.
 
 
Я стал доступен утешенью;
За что на Бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!
 

К морю

 
Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.
 
 
Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный
Услышал я в последний раз.
 
 
Моей души предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный,
Заветным умыслом томим!
 
 
Как я любил твои отзы́вы,
Глухие звуки, бездны глас,
И тишину в вечерний час,
И своенравные порывы!
 
 
Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,
Скользит отважно средь зыбей:
Но ты взыграл, неодолимый,
И стая тонет кораблей.
 

 
. . . . . . . . . . . . . . . .
 
 
Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы,
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.
 
 
В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы́, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.
 

Няне

 
Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя![4]4
   «Голубка дряхлая моя» – так ласково называет Пушкин свою няню Арину Родионовну, к которой обращается в этом стихотворении.


[Закрыть]
Одна в глуши лесов сосновых
Давно, давно ты ждёшь меня.
Ты под окном своей светлицы
Горюешь, будто на часах,
И медлят поминутно спицы
В твоих наморщенных руках.
Глядишь в забытые вороты[5]5
   Ворóты (старинная форма) – ворота.


[Закрыть]
На чёрный отдалённый путь:
Тоска, предчувствия, заботы
Теснят твою всечасно грудь.
 

Зимний вечер

 
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
 
 
Наша ветхая лачужка
И печальна и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена?
 
 
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за` морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поу`тру шла.
 
 
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
 

Зимняя дорога

 
Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льёт печально свет она.
 
 
По дороге зимней, скучной
Тройка бóрзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.
 
 
Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска…
 
 
Ни огня, ни чёрной хаты,
Глушь и снег… Навстречу мне
Только вёрсты полосаты[6]6
   В старину вдоль проезжих дорог ставили для измерения расстояния столбы – вёрсты, – окрашенные белыми и чёрными полосами.


[Закрыть]
Попадаются одне…
 

Бесы

 
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин…
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!
 
 
«Эй, пошёл, ямщик!..» – «Нет мочи:
Ко́ням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
 

 
Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня;
Вон – теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою[7]7
   Верстою – здесь: верстовым столбом.


[Закрыть] небывалой
Он торчал передо мной;
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой».
 
 
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали… «Что там в поле?» —
«Кто их знает? пень иль волк?»
 

 
Вьюга злится, вьюга плачет;
Кони чуткие храпят;
Вот уж он далече скачет;
Лишь глаза во мгле горят;
Кони снова понеслися;
Колокольчик дин-дин-дин…
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.
 
 
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Сколько их? куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
 
 
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…
 

В Сибирь

 
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадёт ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
 
 
Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придёт желанная пора:
 
 
Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.
 
 
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и Свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.
 

Анчар[8]8
   Древо яда. (Примеч. А. С. Пушкина.)


[Закрыть]

 
В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит – один во всей вселенной.
 
 
Природа жаждущих степей
Его в день гнева породила,
И зелень мёртвую ветвей,
И корни ядом напоила.
 
 
Яд каплет сквозь его кору,
К полудню растопясь от зною,
И застывает ввечеру
Густой прозрачною смолою.
 
 
К нему и птица не летит,
И тигр нейдёт: лишь вихорь чёрный
На древо смерти набежит —
И мчится прочь, уже тлетворный[9]9
   Тлетвóрный – губительный, разрушающий.


[Закрыть].
 
 
И если туча оросит,
Блуждая, лист его дремучий,
С его ветвей, уж ядовит,
Стекает дождь в песок горючий.
 
 
Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом.
И тот послушно в путь потек
И к утру возвратился с ядом.
 
 
Принёс он смертную смолу
Да ветвь с увядшими листами,
И пот по бледному челу
Струился хладными ручьями;
 
 
Принёс – и ослабел и лёг
Под сводом шалаша на лыки,
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.
 
 
А царь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.
 

Туча

 
Последняя туча рассеянной бури!
Одна ты несёшься по ясной лазури,
Одна ты наводишь унылую тень,
Одна ты печалишь ликующий день.
 
 
Ты небо недавно кругом облегала,
И молния грозно тебя обвивала;
И ты издавала таинственный гром
И алчную землю поила дождём.
 
 
Довольно, сокройся! Пора миновалась,
Земля освежилась, и буря промчалась,
И ветер, лаская листочки древес,
Тебя с успокоенных гонит небес.
 

Осень

 
Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сéнях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдалённые седой зимы угрозы…
 

«Tиха украинская ночь…»
(Из поэмы «Полтава»)

 
Tиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звёзды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Луна спокойно с высоты
Над Белой Церковью[10]10
   Белая Церковь – в старину селение, а теперь город на Украине.


[Закрыть] сияет
И пышных гетманов[11]11
   Гéтман – правитель Украины в старину (до половины XVIII века).


[Закрыть] сады
И старый зáмок озаряет.
 

«Птичка Божия не знает…»
(Из поэмы «Цыганы»)

 
Птичка Божия не знает
Ни заботы, ни труда;
Хлопотливо не свивает
Долговечного гнезда;
В долгу ночь на ветке дремлет;
Солнце красное взойдёт:
Птичка гласу Бога внемлет,
Встрепенётся и поёт.
За весной, красой природы,
Лето знойное пройдёт —
И туман и непогоды
Осень поздняя несёт:
Людям скучно, людям горе;
Птичка в дальние страны́,
В тёплый край, за сине море
Улетает до весны.
 

«Уж меркнет солнце за горами…»
(Из поэмы «Кавказский пленник»)

 
Уж меркнет солнце за горами;
Вдали раздался шумный гул,
С полей народ идёт в аул,
Сверкая светлыми косами.
Пришли; в домах зажглись огни,
И постепенно шум нестройный
Умолкнул; всё в ночной тени
Объято негою спокойной;
Вдали сверкает горный ключ,
Сбегая с каменной стремнины;
Оделись пеленою туч
Кавказа спящие вершины…
 

Кавказ

 
Кавказ подо мною. Один в вышине
Стою над снегами у края стремнины;
Орёл, с отдалённой поднявшись вершины,
Пари́т неподвижно со мной наравне.
Отселе[12]12
   Отсéле (устаревшее слово) – отсюда.


[Закрыть] я вижу потоков рожденье
И первое грозных обвалов движенье.
 
 
Здесь тучи смиренно идут подо мной;
Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады;
Под ними утёсов нагие громады;
Там ниже мох тощий, кустарник сухой;
А там уже рощи, зелёные сени,
Где птицы щебечут, где скачут олени.
 
 
А там уж и люди гнездятся в горах,
И ползают овцы по злачным стремнинам,
И пастырь[13]13
   Пáстырь – здесь: пастух.


[Закрыть] нисходит к весёлым долинам,
Где мчится Арагва в тенистых брегах,
И нищий наездник таится в ущелье,
Где Терек играет в свирепом веселье;
 
 
Играет и воет, как зверь молодой,
Завидевший пищу из клетки железной;
И бьётся о берег в вражде бесполезной,
И лижет утёсы голодной волной…
Вотще![14]14
    Вотщé (устаревшее слово) – напрасно.


[Закрыть] нет ни пищи ему, ни отрады:
Теснят его грозно немые громады.
 

«У лукоморья дуб зелёный…»
(Из поэмы «Руслан и Людмила»)

 
У лукоморья[15]15
   Лукомóрье – морской залив, бухта.


[Закрыть] дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом;
Идёт направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
 

 
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей;
Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных
Чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской;
Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя;
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
Колдун несёт богатыря;
В темнице там царевна тужит,
А бурый волк ей верно служит;
Там ступа с Бабою-ягой
Идёт, бредёт сама собой;
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… там Русью пахнет!
И там я был, и мёд я пил;
У моря видел дуб зелёный;
Под ним сидел, и кот учёный
Свои мне сказки говорил.
 

Песнь о вещем Олеге

 
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хозарам;
Их сёла и нивы за буйный набег
Обрёк он мечам и пожарам;
С дружиной своей, в цареградской броне,
Князь по́ полю едет на верном коне.
 
 
Из тёмного леса навстречу ему
Идёт вдохновенный кудесник,
Покорный Перуну старик одному,
Заветов грядущего вестник,
В мольбах и гаданьях проведший весь век.
И к мудрому старцу подъехал Олег.
 
 
«Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною?
И скоро ль, на радость соседей-врагов,
Могильной засыплюсь землёю?
Открой мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмёшь ты коня».
 
 
«Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен;
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен.
Грядущие годы таятся во мгле;
Но вижу твой жребий на светлом челе.
 
 
Запомни же ныне ты слово моё:
Воителю слава – отрада;
Победой прославлено имя твоё;
Твой щит на вратах Цареграда:
И волны и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной судьбе.
 
 
И синего моря обманчивый вал
В часы роковой непогоды,
И пращ, и стрела, и лукавый кинжал
Щадят победителя годы…
Под грозной бронёй ты не ведаешь ран;
Незримый хранитель могущему дан.
 
 
Твой конь не боится опасных трудов;
Он, чуя господскую волю,
То смирный стоит под стрела`ми врагов,
То мчится по бранному полю.
И холод и сеча ему ничего…
Но примешь ты смерть от коня своего».
 

 
Олег усмехнулся – однако чело
И взор омрачилися думой.
В молчанье, рукой опершись на седло,
С коня он слезает, угрюмый;
И верного друга прощальной рукой
И гладит и треплет по шее крутой.
 
 
«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,
Расстаться настало нам время;
Теперь отдыхай! уж не ступит нога
В твоё позлащённое стремя.
Прощай, утешайся – да помни меня.
Вы, отроки-други, возьмите коня!
 
 
Покройте попоной, мохнатым ковром,
В мой луг под уздцы отведите;
Купайте; кормите отборным зерном;
Водой ключевою поите».
И отроки тотчас с конём отошли,
А князю другого коня подвели.
 
 
Пирует с дружиною вещий Олег
При звоне весёлом стакана.
И кудри их белы, как утренний снег
Над славной главою кургана…
Они поминают минувшие дни
И битвы, где вместе рубились они…
 
 
«А где мой товарищ? – промолвил Олег. —
Скажите, где конь мой ретивый?
Здоров ли? Всё так же ль легóк его бег?
Всё тот же ль он бурный, игривый?»
И внемлет ответу: на холме крутом
Давно уж почил непробудным он сном.
 
 
Могучий Олег головою поник
И думает: «Что же гаданье?
Кудесник, ты лживый, безумный старик!
Презреть бы твоё предсказанье!
Мой конь и доныне носил бы меня».
И хочет увидеть он кости коня.
 
 
Вот едет могучий Олег со двора,
С ним Игорь и старые гости,
И видят – на хóлме, у брега Днепра,
Лежат благородные кости;
Их моют дожди, засыпает их пыль,
И ветер волнует над ними ковыль.
 

 
Князь тихо на череп коня наступил
И молвил: «Спи, друг одинокий!
Твой старый хозяин тебя пережил:
На тризне, уже недалёкой,
Не ты под секирой ковыль обагришь
И жаркою кровью мой прах напоишь!
 
 
Так вот где таилась погибель моя!
Мне смертию кость угрожала!»
Из мёртвой главы гробовая змея
Шипя между тем выползала;
Как чёрная лента, вкруг ног обвилась,
И вскрикнул внезапно ужаленный князь.
 
 
Ковши круговые, запенясь, шипят
На тризне плачевной Олега;
Князь Игорь и Ольга на хо́лме сидят;
Дружина пирует у брега;
Бойцы поминают минувшие дни
И битвы, где вместе рубились они.
 

Полтавский бой
(Из поэмы «Полтава»)

 
Горит восток зарёю новой.
Уж на равнине, по холмам
Грохочут пушки. Дым багровый
Кругами всходит к небесам
Навстречу утренним лучам.
Полки ряды свои сомкнули.
В кустах рассыпались стрелки.
Катя́тся ядра, свищут пули,
Нависли хладные штыки.
Сыны любимые победы,
Сквозь огнь окопов рвутся шведы;
Волнуясь, конница летит;
Пехота движется за нею
И тяжкой твёрдостью своею
Её стремление крепит.
И битвы поле роковое
Гремит, пылает здесь и там,
Но явно счастье боевое
Служить уж начинает нам.
Пальбой отбитые дружины,
Мешаясь, падают во прах.
Уходит Розен сквозь теснины;
Сдаётся пылкий Шлипенбах.
 
 
Тесним мы шведов рать за ратью;
Темнеет слава их знамён,
И Бога браней благодатью
Наш каждый шаг запечатлён.
Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался звучный глас Петра:
«За дело, с Богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Пётр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как Божия гроза.
Идёт. Ему коня подводят.
Ретив и смирен верный конь.
Почуя роковой огонь,
Дрожит. Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могущим седоком.
 
 
Уж близок полдень. Жар пылает.
Как пахарь, битва отдыхает.
Кой-где гарцуют казаки.
Ровняясь, строятся полки.
Молчит музы́ка боевая.
На хóлмах пушки, присмирев,
Прервали свой голодный рев.
И се – равнину оглашая,
Далече грянуло ура:
Полки увидели Петра.
 
 
И он промчался пред полками,
Могущ и радостен, как бой.
Он поле пожирал очами.
За ним вослед неслись толпой
Сии птенцы гнезда Петрова —
В пременах жребия земного,
В трудах державства и войны
Его товарищи, сыны:
И Шереметев благородный,
И Брюс, и Боур, и Репнин,
И, счастья баловень безродный,
Полудержавный властелин.
 
 
И перед синими рядами
Своих воинственных дружин,
Несомый верными слугами,
В качалке, бледен, недвижим,
Страдая раной, Карл явился.
Вожди героя шли за ним.
Он в думу тихо погрузился.
Смущённый взор изобразил
Необычайное волненье.
Казалось, Карла приводил
Желанный бой в недоуменье…
Вдруг слабым манием руки
На русских двинул он полки.
 

 
И с ними царские дружины
Сошлись в дыму среди равнины:
И грянул бой, Полтавский бой!
В огне, под градом раскалённым,
Стеной живою отражённым,
Над падшим строем свежий строй
Штыки смыкает. Тяжкой тучей
Отряды конницы летучей,
Браздами, саблями звуча,
Сшибаясь, рубятся с плеча.
Бросая груды тел на груду,
Шары чугунные повсюду
Меж ними прыгают, разят,
Прах роют и в крови шипят.
Швед, русский – колет, рубит, режет.
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,
И смерть и ад со всех сторон.
. . . . . . . . . . . . . . .
Но близок, близок миг победы.
Ура! Мы ломим; гнутся шведы.
О славный час! о славный вид!
Ещё напор – и враг бежит.
И следом конница пустилась,
Убийством тупятся мечи,
И падшими вся степь покрылась,
Как роем чёрной саранчи.
Пирует Пётр. И горд, и ясен,
И славы полон взор его.
И царской пир его прекрасен.
При кликах войска своего,
В шатре своём он угощает
Своих вождей, вождей чужих,
И славных пленников ласкает,
И за учителей своих
Заздравный кубок подымает.