Текст книги "Поэзия летит клином"

ЯРОК

И верю я, что вдруг смогу

коснуться солнца на бегу.

(Наталия Мелёшкина)

 
Коснуться солнца? – чушь какая!
И детский лепет на бегу.
– Нет, нет! любовь… она такая,
ей холодно, как ножкам на снегу.
 
 
И не боится солнца яркого,
и не боится солнца жгучего, —
«Сгоришь!
Подруга твоя лучшая
посмотрит на любовь твою глазами жаркими…»
Но… будет лёд – он царственен и тих.
Он речку всю обнимет
и заискрится на реке.
(Льдом поводи по бледненькой щеке —
щека начнёт гореть,
не надо и застольных чарок.)
Лёд будет жечь.
Лёд будет ярок.
 

БУКАШКИНА СИЛА

 
Жизнь в букашек накапала,
но в меня налила,
я большими глотками пью.
А последняя капля – как букашкина сила —
я никак её не разолью.
Буду ножками дрыгать, как жук на спине,
буду крыльями бить, как влипшая муха,
ну, а винные мушки в забродившем вине —
от какого они рождаются духа?
И туда же —
попить винца
перед тем, как навек испариться.
…Умер жук. Потащил мертвеца
муравей к любимой царице.
 

СВИНОЙ КЛАПАН

 
Мальчик всплывёт на небе.
Бросится в воду Бог,
манны небесной,
масла и хлеба
он заготовил впрок.
«Что ж ты наделал, сынок?.. —
первое слово Божье. —
Нет тебя, нет тебя больше
в доме, где мамин пирог…»
Мама глядит в уголок:
плачет ли Бог, плачет ли Бог?..
Грешное наше Царство.
Зябкий шалашик в глуши.
Нету, наверно, лекарства
для негасимой души.
Надо гулять под небом
с девушкой в выходной
и попадать на гребень
клетки своей грудной,
надо стоять у кино-
афишы и покупать билет…
Можно свинью подкинуть…
Только в виде котлет.
Знать бы,
как знают радары,
кто там летит чужой.
…Знаем по сердцу удары,
знаем таблетки кружок.
Светлое наше Царство.
Домики в сладкой тиши.
Нету для мамы лекарства,
для негасимой души.
С нами разлука
        не вяжется.
Помню, как в брянском лесу
гнал я комарика-пьяницу,
бил его по лицу.
Вечное наше
           кровное.
Кровное не отдашь.
Лето выдалось знойное.
Солнце бьёт наотмашь.
Тётя моя спускается
за огурцом в погребок.
А сервелат нарезается,
режется наискосок.
Помню я Галю-красавицу.
Сам бы я Галю хотел.
Пусть же меня не касается
чей-то печальный удел.
А если
       коснётся,
сердце моё
       встрепенётся:
«Девушка, уберите лапы!
Лучше продайте свинью —
может, сменив сердца клапан,
я вас ещё полюблю».
 

РЕПКЕ, ОДИНОКОЙ ДЕВУШКЕ

 
Наврала про олигарха.
Сочинила: страсти нет.
А мальчишке стало жарко,
снова вышел на Рунет.
 
 
Сайт на «клаве» открывая,
он трепещет пред «окном»:
выплывет сейчас – большая
в огородике своём.
 
 
И хотят её за рубль
мужичонка и юнец.
Тянут пошло, тянут грубо,
обслюнявившись вконец.
 
 
Но не вытянут большую.
Улыбаясь до ушей,
под «окном» её ночую,
мышкой щёлкаю своей.
 

НА РАБОТУ

 
Загремело.
Загремело.
Может даже и сверкнёт.
Будет дождик. Это дело.
Дождик очень подойдёт.
 
 
Мне пора вставать с постели,
ставить кофе,
ставить чай.
Все зонты, блин, полетели,
улетели в свой Китай.
 
 
По дороге на работу
стану мокрым как щенок.
Из промокшего блокнота
вырву тёпленький листок.
 
 
Прогремело.
Прогремело.
И сверкнуло за окном.
Дождь несётся очумело —
на работу в исполком.
 

КРОШКИ

 
Мякиш неба
наподобие хлеба
покрошили снежинками в рот —
что земле ещё надо от неба?
Лучше снега
она и не ждёт.
Не придёт
наш страдалец Мессия.
Не придёт он,
ведь он не придёт.
Может снег,
живой и красивый,
нам надежды в сердца наметёт?
Надоели подарочки жаркие —
только воду из крана и пьёшь,
а у снега все ноченьки яркие,
а по снегу идёшь и идёшь.
И не ищешь это проклятое,
это солнечное вещество.
Почему ж ты от нас запрятано
ты, божественное существо?
 

ГОЛУБОЙ ПЛАНЕТЫ СЛЕД

 
Исус,
зачем тебе душа?
Я так спросил,
что я не знаю,
как со своею быть,
людей смеша,
своею жалостью людей я забавляю.
Конечно, я большой чудак,
и даже я дурак,
раз птичечку жалею,
и непонятно почему болею,
когда всё просто,
просто так.
Я так спросил скорей себя,
чтоб пред собою всё же оправдаться:
но всё-таки зачем рождаться…
и быть слепым, и заикаться,
и видеть дауном дитя?
Исус,
совсем не знаю я тебя,
где ты живёшь
и с кем ты в доме,
конечно, с мамой,
ну, а кроме?
А кроме неба есть земля.
Прости, прости,
я слышу гул на космодроме:
ты должен бороздить моря!
А на песочек
ляжешь ты?
А станешь в плавки наряжаться?
Но не боишься ты воды,
её ты можешь не касаться.
Не верю я,
что обязателен хитон,
что ты далёк,
как яхта миллионная.
Скорее Абрамович удалён,
скорее Пугачёва удалённая.
Скорее ты,
идя в кровать,
из пачки выдавишь таблетки.
Ведь просят нас,
нас просят золотые детки,
чтоб деткам не давали умирать.
А помнишь ту,
которая терпела,
прощая пошлости ремню? —
Я Зою вечную люблю,
я б тоже причастился её телом.
Стучится боль
в окно твоё.
А смерть всё спрашивает, спрашивает:
«А этот гадом был.
И для него я страшная,
как победишь меня,
не воскресив гнильё?!»
Христос, да на тебе гора!
С такой душой не ищешь рая,
её измучаешь до края,
в конце концов придут и доктора.
Мне кажется,
что знаю я тебя:
глазея в телескоп огромный,
я вижу уголок укромный,
где ты рыдаешь,
человечика любя.
И для тебя свободы нет.
В отцовском доме на пороге
стоишь как сын,
в хитон одет,
и на сухие смотришь ноги…
А вдалеке уж показались дроги,
от голубой планеты оставляя след…
Мне хочется, чтоб был здоров,
чтобы нервишки не шалили,
прости меня, Господь,
за человечность моих слов,
я с человеком говорил,
которого безжалостно убили.
 

ШАГИ В ЛЕДЯНОМ ГОРОДЕ

 
Я вечер высмотрел в окно.
Пойду гулять,
пока ещё погода.
Она опасна только для народа…
А я открыл прекрасное вино.
Пойду ботиночком скользить.
Пойду по парку с именем Победа,
точнее через парк
к родному деду,
дай бог ему ещё пожить!
Пойду пешком.
Как путнику и надо.
В троллейбусе я всё-равно не усижу.
Сбегу, как мальчик из отряда,
с румяным яблоком для ёжика в лесу!
Я верный житель.
Но я больше путник.
Мои следы по городу везде, —
я в звонких бубенцах,
как конь в узде.
(Вино давно
мой верный спутник.)
Взойду, весёленький, на мост.
Рвану к молокозаводу.
Не так уж он и прост
мой путь,
мои шаги к народу.
Молчи, народ!
Твой инороден шум.
Гуляй себе потише.
Душой своей, похоже, я угрюм.
но светлым образом, похоже, вышел.
Народ со скованным лицом
пусть будет рад,
что стал на льдину,
что он скользит и поспевает за Творцом,
морозным паром дышит ему в спину.
Малыш на попу упадёт,
потом и девочка большая,
(а ночью будет самолёт,
он высадит меня на лёд,
который без конца и края.
И буду падать я не раз,
живя на Севере холодном.)
Но там не буду я голодным,
ну как сейчас,
ну как сейчас…
…Лежал бы город без прикрас —
простой как лист,
как снежный лист природный.
И я б не ждал,
зимы не ждал:
когда же снег? мой снег – когда же?
А так он вымолен и он упал,
и может снова упадёт и ляжет.
И я не буду скучным,
чёрт возьми,
пусть кто-то ждёт у карусели, —
я сам увижу горочку с детьми,
печные трубы,
тополя и ели.
Без карусели
я увижу путь,
свои следы у молокозавода,
и улицы, куда хотел бы я свернуть
подалее от шумного народа.
 

ВЕДРО

 
Не буду спать.
Включу кино хорошее.
У незакрытой шторы
           высмотрю звезду.
Поставлю ковшик на плиту,
пакет открою с макарошками.
На кухне будет свет,
                 как будто день не кончился,
и даже не понятно, как я буду спать,
и если б кореш постучал,
то я впустил бы Лёнчика,
и стали бы поляну накрывать.
Бывает так.
Когда ты просто выспался,
когда ты днём уже поспал.
Но повезло,
ведь не хотел, но вырвался
катать луну у королевских скал.
Мне страшно начинать стихотворение,
ведь буду дух свой выводить, —
какое к чёрту вдохновение,
и, к лешему, какая нить, —
стих высосет мозги и душу выпросит, —
стиху последнее отдам,
ему свежо,
       ну как бычку на выпасе,
а я, пустой,
налью себе сто грамм.
О, если б сто,
ведь стами не закончится,
и стало ясно,
отчего поэты пьют, —
огонь души
возьмут и разожгут,
а тот от листиков на шторы бросится.
Мне надобно ведро,
чтоб поливать сполна,
чтоб на столе бумага намокала,
чтоб штора новая свисала,
чтоб ничего не видеть из окна.
Стих выживет.
Забудет о пожаре.
Хоть новый стих бери и напиши.
Так гитарист отдаст своей гитаре
глубины взвинченной души…
Гуляет ночь.
Словам везёт как детям, —
резвятся, бегают, визжат.
На небе звёздочки дрожат.
Но их потушат только на рассвете.
Всё кончено.
         Все кошки во дворе.
Немного курочек зажарилось.
Душа сгорела, но управилась,
мозги взмолили о ведре…
 

ДОН СПИРИДОН СМОТРИТ МОИ СТИХИ

Дон Спиридон,

распишите мой дом:

как вам заборчик и цветок за стеклом?

Тихо заходите

рыцарем вы,

как пароходиком,

что без трубы.

Так же уходите…

Вроде бы дом

с окнами родины —

только на слом.

ЛИРА

 
А я тебя перекрестил.
(На шее крест
и я имею).
У магазина я застыл,
сворачивая шею.
Ты просто
вышла и пошла —
ты выходила из квартиры
как девушка, которая мила,
не ведая про звуки лиры.
Дай боже
счастья и любви,
дай ныне больше,
чем вовеки.
Плыви,
красивая,
плыви,
нас улицы уносят
словно реки…
Тебя поток вовлёк и уносил,
меня подталкивала лира,
и я себе конечно не простил,
что ты за стенкой
исчезаешь мира…
Я шёл купить метле совок,
пустая мыльница просила мыла,
а лира грустная шутила:
– А мне верёвочку, Сашок!..
 

ПОЛОМАННЫЙ НОГОТЬ

 
жду Бога
в поломанном ногте —
он должен поднять
луны полукруг
и покрыть его прозрачным
                     сияющим лаком
 
 
Бог должен появиться
в поломанном ногте —
ведь это же
его плоть?
его дороги тернистые?
его Воскресение?
 
 
в пропитую печень Бог не войдёт
и в слепые глаза
        никогда не войдёт
 
 
у ногтя есть шанс
как у фотика
         заснять снежного барса
 
 
а когда рухну
      в своё мёртвое сердце —
           тогда по-другому поговорим
 
 
пока что
я вижу только улиток – ленивых строителей
чьи лебёдки еле-еле ползут наверх
только бы дождь не пошёл
          а то и вовсе работа станет
 
 
Господи не тяни резину
               когда я рухну
                    в своё мёртвое сердце
 
 
пусть вечность ползёт улиткой
      но сердце верни
         немедленно
ведь вечность моя вперёд меня уползёт
 
 
прячу
прячу свой сползающий ноготь
а ведь не по правилам играю с гнильём —
я же жду Бога
как снежного барса
                  притаившийся дядя
 
 
месяца через два
перестанут улитки страдать —
наконец-то
догонят моё стихотворение
наконец-то
поднимут лебёдки
до экзосферы —
 
 
дальше мои маленькие
ножницы не дадут ноготку расти
 

ГОЛУБИ

 
Асфальт был тих.
Как будто не было машин,
как будто люди не ходили,
как будто день
был целый день один,
стерильными предметы были.
И только пара голубей
была на общем фоне,
и мира не было добрей
до этого в моём районе.
Придя домой,
я тишину застал,
дышали комнаты лучами жаркими,
но тапочки мои зашаркали —
и вилки зазвенели,
и бокал.
А кот мой
так же и лежал,
как уходил я на работу,
лишь пасть открыл
и показал зевоту,
и я спасибо всем сказал.
Что не было машин
и не было людей,
и добрыми предметы были,
и кот не крался как злодей,
и сколько надо, голуби ходили…
 

ДОЖДЬ В ПАРКЕ

Ну слава богу —

парк свободен мой:

он говорит спасибо

утреннему ливню,

что тот прошёл,

и зелени родной

уже легко, свежо и дивно.

Спасибо дождику,

что пьяницу прогнал —

на мокрую скамейку

не уселась морда

и дух пивной не завонял…

И парк стоит. И смотрит гордо.

Под мокрым небом

листья не сгорят,

не станут жёлтыми, как старые тетрадки,

и капельки на веточках висят,

как будто лампочки на танцплощадке.

ЖЁЛТЫЙ ЛИСТ В КНИЖКЕ ВАНШЕНКИНА

У деревца,

у деревца,

красивый жёлтый листопад,

а деревце, наверно, сердится,

что листики не держатся,

и к чёрту весь наряд.

И стыдно облетевшему,

что веточки видны,

как рёбрышки сгоревшие,

корявы и страшны.

Никто не скажет деревцу,

что происходит с ним.

С часами осень сверилась.

Со временем земным.

Дымят листочки жёлтые,

слетели в костерок.

Над вечными, над ёлками,

задумчивый дымок.

Потом сверкнут пушистые

на веточках снежки,

да с бахромой, да с кистями, —

как будто с теми листьями,

что были так близки.

И лишь весною томною,

всем страхам вопреки,

взорвутся почки полные,

как чёрные очки.

И деревцу поверится

(ведь солнышко не лжёт),

что лист гулял по северу,

летал к гагаре северной,

спускался к нерпе северной

на мокренький живот.

Ведь не легко на севере,

там горько, как не злись,

там очень, очень верится,

что есть любовь и жизнь.

Там листиков не видели

ни мишка, ни пингвин.

Там льдины, словно идолы.

И нет платков на идолах…

Нет бахромы у льдин.

А листик, словно солнышко,

он впитывал тепло,

он тёплых чувств исполнился,

пока пекло и жгло.

Шурша им, как газеткою,

я поднимал его.

Я в книжку неприметную

вложил листок давно.

Когда аллеей жёлтою

из «Дома книги» шёл, —

с крылами распростёртыми

парил в душе орёл!

А на обложке простенькой

листок себе кружил,

такой же был он жёлтенький,

как тот, что я вложил.

Я раскрываю книжицу,

я видеть в книжке рад

мой жёлтенький, мой рыженький,

мой давний листопад!

Я поднимал и ракушку,

и шишку нёс домой,

но дорог листик крашеный,

лоскутик золотой!

Мелькают стрелки веером

на столике земном,

а столик себе вертится

под ветром и дождём.

С часами осень сверилась,

настроилась на лад.

Летит на полюс северный,

летит листок уверенно

в тетрадку мою нервную,

где льдами я зажат…

ПОЭТЫ

 
поэзия чувством полна —
с большой буквы
не так как я пишу
потому что я промок как мокрая курица
 я стал маленьким как общипанная курица
           уже похожая на цыплёнка
 
 
удивительно как дождь приземляет —
если бы всё время шёл дождь
промокли бы все пышные курицы
все лживые короны
 
 
только влюблённые которых не видят
стали бы сразу большими
                   искупавшись в дожде —
вот вернулись домой с прогулки
      и оба выдохнули счастье
 
 
и родители были бы счастливы
глядя на своих счастливых детей —
в самый раз пообедать
                     под весёлый шумок
             и выдохнуть счастье
       от всего хорошего
что бог ниспослал
 
 
но дождю всё равно
на кого ему падать —
он просто шутник
          и наверное очень любит груши
ему всё равно
какое у тебя лицо —
не он спит
а ты
у него ножки танцора
а ручки барабанщика
и ему действительно по барабану
кого он в дороге накрыл
 
 
а вот строчки по другому думают —
их поэзия выдыхает
которой хорошо от дождя —
эти выдохи
как волны идут —
бьют нам в спину
бьют нам в лицо —
будоражат нас
узнают своё счастье
 

ЛУНА ПОЭТА

 
Луна,
привет!
Тебя и не узнать,
вчера тонула
         в бурной туче,
а ныне вышла зажигать,
всё потому что стала лучшей, —
медаль огромная блестит,
и не видать соперниц в зале —
они все дружно убежали,
звезда с звездой не говорит.
Одна лишь ты
в ночи звезда,
и если б стала женщиной-луною,
то я б увидел города,
ведь ты б взяла
            меня с собою.
И озарила тихие места —
в саду ли,
или там у речки,
но лучшие места всегда на печке,
а лучше б я у тихой свечки
скрипел пером своим,
не раскрывая рта…
И на тебя глядел,
на эти плечи —
с такими надо выезжать на бал,
брат Пушкин!
представляю твои речи,
какими ты ласкал чужие плечи
и их всё больше открывал.
Как хорошо,
что есть всего одна,
одна ли женщина,
             один ли месяц,
и пусть Сатурн меня не бесит,
что у меня одна Луна,
         не десять,
и жизнь моя поэтому черна.
А тот, кто выше, тот ещё темней,
и груди Лун его – ну просто точки,
а у моей Луны видней
шестой размерчик под сорочкой!
Плывёт Луна,
          плывёт одна,
не страшно ей в кромешном поле,
и ночь Луной
большой полна —
как будто выпила до дна
и щупает меня,
как огурец в рассоле!
Люблю ночную простоту —
зевок —
и ты уже послушник —
уходишь с миром в темноту,
Луна всё дальше
              в темноту,
бросая мне в сковороду
свой маслянистый лучик!
Ночная кухня —
точно для меня,
ей богу,
я и впрямь лунатик,
такая в доме слышится возня,
как будто
наложил в пелёнки братик.
 
 
Был первым
парнем
мерикос,
кто до красавицы дорос,
а может врёт
довольно нагло.
Скорей Мюнхгаузен
решил вопрос,
садясь на пушечные ядра.
 
 
И если
чешут про Луну,
то девушку лишают чести —
я мерикоса прокляну,
возьму с плиты сковороду
и будут яйца у него
во рту
с его лапшою вместе!
 
 
Луна сейчас в моём саду,
и чувствам дам я волю,
я с лучшей девушкой сижу!
И рядом сесть я не позволю.
Пусть человечество скорбит.
Глаза вылазят из орбит.
Возьмёт японца мерикос —
нарвут букеты технороз —
пускай Луне не устоять,
как белокурому Эльбрусу,
но будут там гостей
встречать —
Бодлер,
Шатайло и Валерий Брюсов.