Читать книгу "Караван"

Смеясь, девчонки повернулись и пошли в сторону леса, туда, где должно быть озеро. Женя услышал, как Мила спросила: «Что это у тебя за дырки в костюме на ноге и попе?» И Светка ответила: «О, чёрт! Я и не заметила. Похоже, пока упражнялась, зацепилась за сучок».

– Привидится же такое, – прошептал себе под нос Женя. Он склонился к своему рюкзаку и принялся отстёгивать от него свёрнутое одеяло.

– Ого! – закричал за его спиной Алик. – Жека, ты тоже это видишь?

Женя поднял голову и увидел, как из леса к ним устало бредёт старушка. Он, как и Алик, изумлённо уставился на эту едва передвигающую ноги женщину, которая медленно подошла к костру и спокойно уселась на бревно с лежащими на нём комбинезонами девчонок. Лишь только пламя костра отделяло Женю с Аликом от неё.

Старуха сидела прямо, подав вперёд свою отвисшую грудь, толстые полные колени угадывались под длинным красно-чёрным рваным и грязным платьем. Руки жилистые с крючковатыми толстыми пальцами как бы невзначай шарили вокруг неё по одежде, на которой она сидела. Лицо старухи злое и осмысленное, с глубокими чёрными морщинами на лбу и щеках, с сумрачным взглядом тёмно-жёлтых глаз, в которых застыла безысходность, уставилось на Женю.

– Какая отвратительная бабушка, – тихо сказал Алик. – Вроде даже и не бабушка, а пожилая женщина, и даже не пожилая, а так, в возрасте и не очень почтенном. Лет так пятьдесят – пятьдесят пять.

– Странно, что она вообще тут, – так же шёпотом ответил Женя. – И что значит не в почтенном возрасте? Ей, на вид, лет сто, если не в десять раз больше.

– Скажешь тоже, – возразил тихо Алик, —лет пятьдесят или того меньше. – И уже вполголоса обращаясь к старухе:

– Вы кто, женщина? И как тут оказались?

– Ты проклят! – вдруг громко, на весь лес, сказала старуха гортанным, каркающим голосом. – И тебе не спастись!

– Это она кому? – прошептал Женя, хотя отчётливо понял: старуха прокричала в его адрес. Его охватило чувство, что именно здесь и сейчас решится его судьба. Что он встанет на ту дорогу, которая приведёт его к успеху и славе. И он узнает всю правду о своём будущем. В нём появилась, стала расти и крепнуть уверенность, что жизнь его будет светлой и радостной.

Пламя костра сильно выросло, его языки взметнулись до небес. Гул гигантского пожара проник в голову Жени, яркие, кроваво-красные языки охватили его душу, заполняя её нестерпимым жаром. И из этого жара возник ослепительный, прозрачно-белый, бешено вращающийся шар. Внутри которого Женя увидел огромных размеров кристалл со многими гранями, и в каждой из этих граней появлялись и исчезали непонятные, тёмные, почти чёрные знаки, напоминающие странные письмена.

– Ничего себе полыхнуло, – воскликнул Алик, вскакивая от костра и тут же падая лицом в костёр от удара по голове горящим поленом, вылетевшим из пламени. А старуха спокойно опустила руку, кисть которой была испачкана углями и сажей горящего дерева, и вновь уставилась на Женю, сидевшего без движения и с ужасом смотрящего, как тело друга охватывают языки пламени.

– Ты проклят! – повторила старуха каркающим голосом. – Я бы отдала всё, даже жизни своего народа, только бы остановить тебя!

– Что вы такое говорите? – всё так же тихо сказал Женя, с трудом разлепив пересохшие губы. – Я неделю как школу закончил, и Алик. Зачем, за что вы его?

– Умрут все, кого коснётся твоя жизнь, – глухо сказала старуха, – а наиболее близкие к тебе проживут отпущенное им в кошмарах и сгинут страшной смертью!

Старуха встала, и Женя увидел за ней Светку в серой, больничной, застиранной до дыр рубахе. Между ног Светки выпал странный, кровавый сгусток. А за ней, у сосны, обнажённая Мила, всё тело которой покрывали шрамы и ожоги, со старинным и красивым стилетом в горле, приколотая, как букашка, к дереву. И костёр перед ним, в котором во всю пылают голова и плечи Алика.

– Это ты! Ты! Убьёшь всех и этим будешь счастлив! – закричала во всё горло старуха. В её руках появился огромный алмаз с вспыхивающими на гранях кровавыми письменами. И она, широко размахнувшись, кинула его через огонь костра в Женю. Кристалл исчез, и тут же языки пламени захлестнули парня. Искры фейерверком взлетели к тёмному небу, и рой их осветил всю поляну. И Женя увидел, как горит, пытаясь своими лохмотьями сбить с себя огонь Светка. Как вся, сразу, факелом вспыхнула Мила. И старуха, вся в огне, приплясывая и подпрыгивая, несётся обратно в лес, оставляя за собой огненный след…

– Зря вы не пошли с нами, – сказала Мила, подходя к костру, – вода… просто сказка!

– У них ещё всё впереди, – возразила Светка, нагибаясь к бревну и беря свой комбинезон. – Такая ночь… звезды…

– Сплошная романтика, – сказал Алик, он закончил со спальником и теперь, сидя на земле и разложив на масляной тряпке, чистил свой автомат.

– Между прочим, с вот этим всем, —сказала ему Светка, обводя руками лес, горы и небо, – никакое оружие не справится.

– А зачем с этим-то справляться? Это наша среда обитания. Не будет её, не будет нас. – Усмехнулся Алик. – Справляться надо с людьми.

– Например, со мной, – томно, с придыханием сказала Мила. Она сделала шаг к Алику и, опустившись рядом с ним, так, чтобы его лицо коснулось спортивной курточки из нейлона, и он ощутил под тонкой материей её упругие, налитые груди.

– Да ну вас, малолетки! – отшатнулся, чуть не упав, Алик.

– А сам-то кто! – захохотали девчонки.

Женя во все глаза смотрел на своих друзей, широко и глупо улыбаясь.

…Они возвращались днём. Как всегда, Алик сидел у руля, а Женя на вёслах. Девчонки располагались на носу лодки, сидя на рюкзаках.

– Какое необычное место, просто сказочное. В таких местах непременно должны исполняться самые сокровенные желания. – Сказала с мечтательной улыбкой Мила.

– Конечно, – ответил Алик, – а иначе зачем мы сюда приходили.

– Хорошо бы, – улыбнулась Светка.

* * * * *

Дишана, четыреста девяносто третий повелитель каравана, спрятанного в толще гор, устало разомкнул веки и увидел нависший над ним каменный свод. Освещённый неровно колеблющимся тусклым пламенем факела, воткнутого в узкую расщелину стены в дальнем углу пещеры. И тут же шевельнулась наложница у его ног. Повелитель чуть приподнял кисть правой руки, и сильные руки рабов, появившихся из темноты, бесшумно подняли женское тело и растворились во тьме пещеры.

Кошмары снов, мучавшие повелителя последние шесть тысяч лун и, казалось, отступившие всего тридцать лун назад, вернулись. Повелитель тяжело вздохнул, пытаясь набрать полные лёгкие воздухом, но острая боль пронзила грудь раскалённой иглой. И тут же услужливые руки рабыни, стоявшей на коленях у камня постели, положили на голую грудь влажную холодную материю. Повелитель шумно выдохнул и провалился обратно в кошмар сна туда, где на смотровой площадке сторожевой башни крепости стоял человек, кутающийся в длинный плащ.

Император стоял на верхней площадке самой высокой башни крепости и смотрел вниз туда, где в отдалении, чтобы не достали стрелы лучников, от стен крепости в темноте горели костры.

Варвары! Завтра они возьмут крепость, и дорога к Храму Камня будет открыта…

Несмотря на тёплый ночной воздух, даже тут, в трёх сотнях локтей над землёй, его знобило. Император плотнее запахнулся плащом и поднял глаза к тёмному небу. «Если у каждого костра сидит всего лишь с десяток воинов… Нет… Всё равно не удержать… Их слишком много! За что караешь?» – чуть было не крикнул он в ночное небо.

Крепость… Именно сюда веками стекались людские потоки тех, кому было суждено умереть в Храме Камня. Первые шесть тысяч лун наместники, выполнявшие кровавую волю императоров, боялись бунта обречённых… Были отстроены непреступные стены, в основании переходящие в гранит скал, которые омывались водой реки, протекающей неподалёку по равнине перед крепостью и наполняющей вырытый ров. Казалось, крепость вырастала из скал и своими зубчатыми чёрными башнями грозно нависала над пропастью рва.

Те ушедшие во тьму мастера, что всё это строили, умело использовали преимущества окружавшего рельефа. Огромная, уходящая за горизонт равнина перед бездонным рвом, в котором бурлила река, и ничего больше. Именно там, на равнине, скапливались мужчины, женщины, дети с покорённых земель, на которых было указано при счёте.

Каждый шестой приводился сюда, выходил на дорогу к Храму Камня и, воссев на трон, умирал с алмазом в руках. Все это знали: и стражи, и обречённые.

Но страх перед бунтом был напрасным: все, кто входил в ворота и выходил в противоположные, начиная свой путь по дороге к Храму Камня, были покорны своей участи. И стены крепости никогда не видели крови и не слышали запах горелого мяса.

Император глубоко вдохнул полную грудь воздуха.

– Похоже, это последняя моя ночь, – прошептал он в пустоту неба. – Впереди только день, наполненный ужасом и болью… Вряд ли я увижу закат. Интересно, какую смерть они мне приготовили? Впрочем, я умру с мечом в руке на горе изрубленных тел! Хотя было бы неплохо встретить врага на троне Храма Камня, держа в руке алмаз… Вряд ли кто из варваров посмеет прикоснуться ко мне. – Он усмехнулся. – Сколько патетики! Скорее всего, быть мне изрубленным в рукопашной. И то славная смерть! Кто из императоров так умирал?

Он не смог вспомнить.

А ведь ещё шестьдесят лун назад всё было незыблемо…

Они появились внезапно с севера. Впрочем, нет! Сначала был набег на приграничные восточные сёла. Но так было и раньше: сожгут пару деревень, вырежут мужчин, стариков, угонят женщин, детей – им нужны наложницы и будущие войны. Закрыть границу парой легионов… Приграничная зона их не прокормит, а содержать в столице… Это ж сколько обозов с провиантом и амуницией… Лучше пусть грабят: ущерба для империи почти нет, зато есть место для ссылки ненадёжных. Но в этот раз всё было по-другому! Конница варваров сразу, не обращая внимания на небольшие поселения ссыльных, углубилась внутрь территории, и пехота, следовавшая следом, не занимаясь грабежом, а просто убивала всех, кто становился у неё на пути. А ведь в приграничных районах востока есть чем поживиться. По крайней мере, варварам. А ночь спустя такой же удар с севера! И вот уже город Ятба окружён и на следующий день взят штурмом. Форпост империи на северо-востоке. А ведь именно оттуда он планировал через каких-то три зимы начать освоение новых земель. Не пришлось. И ясно, что не придётся. Может быть, лет через тысячу…

Сразу почувствовалась железная воля и знания боевого дела. Это у варваров! Которые даже строем ходить не приучены. А если солдаты не умеют ходить в ногу, откуда у их командиров знания тактики и тем более стратегии? Но в течение каких-то двух лун это всё было продемонстрировано: и отсутствие боевого построения в маршевых переходах, и грамотное вторжение, и такой же неотвратимый штурм крепостных стен города Ятба.

Весть о том, что империя подверглась нападению, пришла на острие копий: настолько быстро варвары продвигались по цветущим полям государства. И вновь странность: они не грабили, не сжигали города, даже посевы старались сохранить. Убивали лишь тех, кто оказывал сопротивление.

Единственная битва произошла, когда варвары вторглись в империю на три дня пути. Полководец Салмона, проводивший полевые учения своих легионов, выступил навстречу вторжению, послав весть в город Пунон, где квартировали ещё три легиона. Но, увидев бескрайние волны варварских полчищ, отступил. Маневрируя, он смог задержать стремительное наступление и дождаться легионов из Пунона, которые привёл полководец Вассан. В долине Ацмон, возле горы Ог, они дали бой наступавшим варварам.

Повелитель Дишана во сне поднял руку, как будто защищаясь от вражеского меча, и, опрокинувшись навзничь, свесил голову с каменной постели. Комнату наполнил звук лязгающего металла, хрипы умирающих и крики победителей. Казалось, кошмар вырвался из головы повелителя и заполнил собой зал для сновидений. Кровь поднялась к самому краю ложа, безмолвно захлебнулись в ней рабыни, следящие за покоем сна. Стены комнаты исчезли, открылась равнина, покрытая изрубленными телами. И над ними сталкивались волны сражающихся латников и варваров. И ухмыляющиеся морды, страшные, безобразные, кровавые морды варваров, приближаясь, склонялись над повелителем…

Всю кавалерию – это больше пятнадцати тысяч всадников под командованием генерала Кифера, племянника императора, Салмон послал в обход горы Ог, дабы они ударили в нужный момент в тыл варварам. Полководца Вассана во главе тысячи колесниц Салмон поставил в резерв. А сам с пехотой легионов у излучины реки Салх стал ждать варваров, которые и напали на его солдат в полдень.

Когда светило коснулось линии горизонта, понял полководец Салмон, что варвары разгадали его замысел и кавалерия генерала Киферы попала в засаду и полностью истреблена. Тогда полководец собрал вокруг себя пехотных командиров и сам повёл их в атаку, ударив в центр варварских полчищ. И он достиг успеха! Сверкающие доспехами латники, как пущенное умелой и сильной рукой копьё, разрезали надвое фронт варваров, углубившись на сотни локтей в их ряды. И настал момент, когда всё могли решить колесницы Вассана.

Но струсил полководец, и не повёл он главную ударную силу легионов в разорванные ряды варваров. Бежал он, убоявшись свирепого вида сражающихся, что стояли по колено в крови, которая потоками лилась на поле сражения. Напрасно полководец Салмон ждал удара колесниц. Варвары сомкнули ряды, и погиб Салмон со своими командирами.

И началась резня. Варвары не брали в плен сражавшихся солдат, доблестью своей заслуживших почётный плен. Они убили, убили всех. Только бежавшего Вассана схватили и отдали своим женщинам, которые камнями забросали труса.

И столица была полностью разрушена и вырезаны все её жители. Императору даже не пришлось издавать указ о казни советников, проморгавших вторжение. Все царедворцы с семьями были повешены сразу после штурма столицы среди развалин императорского дворца. А император… Он узнал обо всём, когда империя уже рухнула! Весть принёс начальник над тысячью Савл, когда кортеж императора возвращался из обычного паломничества к Храму Камня. Как удачно варвары выбрали время! Император с сыном каждую луну молились в Храме Камня, и никто не посмел нарушить, остановить обряд. А ведь служители Храма Камня знали! Не могли не знать! Но побоялись сесть на трон, где гниют и умирают избранные счётом, и взять в руки камень!

И вот теперь сторожевая крепость. Последний заслон перед Храмом Камня. И завтра, всё говорило об этом, светило ещё не достигнет своей высшей точки на небосводе, крепость падёт, и орды варваров ринутся по дороге к Храму Камня…

И только на западе три легиона ещё держались. Почти тридцать пять тысяч пехотинцев, больше семи тысяч всадников да триста колесниц. Сила! Император помнил, как в первый год своего правления он всего лишь с одним легионом за двадцать лун поставил на колени царство Навузардан. Куда что делось за эти двадцать тысяч лун? Кто там командует? Спросил он себя. И вспомнил: Бефсан. Именно он шесть тысяч лун назад в битве у предгорий Кедрон стремительным кавалерийским натиском решил исход сражения и спас императора, окружённого с когортой гвардейцев и прижатых к берегу реки Мар… Нет, всё равно не успеет. Ему бы кто помог…

Император повернулся, мельком взглянул на склонившего голову придворного и направился к лестнице, ведущей внутрь и вниз башни. «Надо переправить алмаз на запад к Бесфану, – вдруг ударило в его голове. – Храм Камня всё равно не спасти! Алмаз, вот основа, фундамент могущества! Тут всё равно уже всё кончено, а в той резне, что ожидает западные легионы, алмаз можно спрятать, спасти, и тогда строить новую империю!»

– Пусть мой сын и начальник над гвардией придут ко мне. – негромко сказал он.

Спускаясь вниз по каменным ступеням лестницы и отворачивая лицо он невыносимо коптящих факелов, закреплённых на стенах и освещающих ему путь, он думал, что время ещё есть. Пусть не дни – часы, но есть!

13 сентября 1974 года.

Женщина в отделе кадров улыбалась, перелистывая его документы.

Молодой спортивного телосложения парень в новом синем костюме, белой рубашке с галстуком в тон пиджака и модельных туфлях стоял перед ней. Был он коротко подстрижен, с высоким открытым лбом, густые аккуратные брови чуть приподняты над выразительными серыми глазами. Прямой нос на вытянутом лице и жёсткая линия губ. Сильный подбородок с небольшим шрамом.

– Странно, – наконец произнесла она, оторвавшись от бумаг и посмотрев на Женю, – красный диплом столичного вуза и к нам на периферию?

– Почему? – удивился Женя. – Ваш институт очень даже известен, столько академиков, докторов наук. Любая столица позавидует.

– Может быть, может быть. – Кадровичка улыбнулась и вновь склонилась над документами.

– Меня хочет взять к себе профессор Радченко, я у него преддипломную практику проходил, да и диплом тоже писал. – Сказал Женя.

– Александр Петрович? У него лаборатория укомплектована. – Она потянулась к телефону, набрала номер. – Александр Петрович, это Полина из отдела кадров, у нас тут молодой специалист прямо из университета, говорит, к вам… Да, да… Хорошо… Всё понятно.

Она встала и направилась к сейфу.

«Поля, – подумал Женя, – и фигурка у неё… есть на что посмотреть».

Полина закрыла сейф и вернулась к столу.

– Заполните эти бланки, – сказала она, – и ступайте к своему руководителю. Третий этаж, комната триста двадцать. Он ждёт вас. Потом вернётесь сюда, я дам вам направление в общежитие.

«Какая улыбчивая Поля, даже настроение поднялось». – Думал Женя, шагая по коридору и выискивая взглядом нужную дверь.

Александр Петрович Радченко. Профессор, доктор наук, лауреат многих международных и отечественных премий, в том числе и самой престижной научной награды в стране. Крупный специалист по истории древней Руси. Его археологические экспедиции давно стали классикой исторической науки. Без ссылок на его работы не обходилась ни одна монография по истории страны. Сам Александр Петрович производил впечатление человека, очень хорошо знающего себе цену: живой классик, который знает, что он классик. Так сказать, человек на своём месте, и место это он уступать никому не собирался.

Хотя не раз он получал приглашения от весьма высокопоставленных чиновников и учёных из таких же кабинетов занять место либо только что освободившееся, либо созданное специально для него во вновь открытом столичном институте. И всегда он отвечал отказом, мотивируя только одним: тягой к науке и спокойной работе со своим коллективом. В результате в научных кругах мнение о нём сложилось весьма определённое: человек не от мира сего, которому ничего не нужно, кроме бумаги и ручки… Ну там ещё лопаты, кисточки и всяких других приспособлений для раскопок.

Когда Женя вошёл, предварительно постучав в чуть приоткрытую дверь, Александр Петрович разговаривал по телефону. Был он человеком огромного роста, плотным, широким в плечах, с полновесным животом, нависающим над светлыми брюками. Его большие щёки пылали лиловым румянцем, чёрные, как уголь, глаза блестели, жёсткие смоляные волосы были растрёпаны. Под белоснежной рубашкой угадывались бугры мышц, из широко открытого ворота вздымалась могучая загорелая шея. Производил он впечатление грузчика после тяжёлой физической работы. Он кивнул Жене и широким жестом указал на стул, стоящий по другую сторону стола у окна.

Женя огляделся. Небольшая комната, четыре на четыре, может, чуть больше. Стены белые, выбеленные извёсткой, на потолке люстра на пять лампочек. Одна из стен закрыта шкафами, забитыми книгами и журналами. В углу стол, заваленный исписанными бумагами и раскрытыми полевыми дневниками. К нему были придвинуты три стула. Ещё один стол с ящиками стоял торцом к окну, через которое вся комната заполнялась солнечным светом. Именно за этим столом, также заваленным различными документами, и восседал Александр Петрович. За ним на всю стену висела карта Союза с воткнутыми в неё десятком маленьких красных флажков, показывающих места экспедиций.

«Весьма аскетичная обстановочка, – подумал Женя, усаживаясь на предложенный хозяином кабинета стул, – интересно: там, где он определит моё место, всё так же уныло?»

– Это хорошо, что ты приехал, – обратился он к Жене, положив телефонную трубку на аппарат, – людей в экспедиции не хватает, так что тебе сразу туда.

– Видите ли, – сказал Женя, – я приехал не один, а с женой…

– С женой, – повторил Александр Петрович, думая о чём-то своём, – чудненько. – Он оторвался от своих мыслей и весело посмотрел на Женю с широкой улыбкой, обнажив могучие прокуренные желтоватые клыки. – Сегодня у нас пятница. Так?

– Так. – сказал Женя с улыбкой. Этот большой человек заражал его своей энергией.– Пятница, тринадцатое.

– О как! – воскликнул Александр Петрович. Он раздвинул лежащие на столе бумаги, под которыми оказалась хрустальная пепельница, полная окурков, и наполовину пустая пачка болгарских сигарет с коробком спичек. Закурив, он глубоко затянулся и без всякого стеснения выпустил струю дыма прямо в лицо Жени. – В знаменательный день начинаешь работать! Впрочем, мы ведь учёные, и предрассудки нам ни к чему. В понедельник я лечу в экспедицию, полетишь со мной. До понедельника времени жену устроить хватит?

– Хватит. – Женя улыбнулся. Зазвонил телефон, и Александр Петрович потянулся к трубке.

– Значит, в понедельник в семь утра в этом кабинете. Всё, иди, устраивайся сам, устраивай жену, – он закрыл ладонью микрофон трубки, – полетим вертолётом прямо на раскопки. Иди, у меня дел невпроворот.

Кадровичка Поля была всё так же приветлива и улыбчива.

– Что-то вы быстро, – сказала она, – прямо как метеор, а ведь Александр Петрович очень любит знакомиться и общаться с молодёжью.

– Так мы с ним хорошо знакомы, – ответил Женя, – весной в вашем институте была студенческая конференция. Я делал доклад, а он был председателем комиссии.

– Да, да. Диплом, практика. Вы говорили, я помню. – Улыбнулась Поля.

Громко хлопнула открытая форточка, лёгкий сквозняк потянул по комнате, шевеля сдвинутую штору. Яростное полуденное солнце ворвалось в окно и ударило Полю по лицу. Она, жмурясь, заслонилась ладошкой, встала, пытаясь уклониться от луча, направляясь к окну. Женя проследил за ней взглядом и увидел сидящую в проёме форточки чёрную птицу.

«Чёрный дрозд, – подумал Женя, переводя взгляд на Олю, – откуда тут эта птица? По-моему, дрозды приносят удачу. Или это ворона. Нет, пусть лучше будет дрозд. Хорошие новости и всё такое».

– Погода портится. Надо же, такой солнечный день. – Вздохнула Поля, задёргивая штору. – Собиралась позагорать в обед. Закройте, пожалуйста, форточку.

Послышался шелест крыльев, и Женя, оторвавшись от фигуры кадровички, которая весьма соблазнительно просвечивала сквозь лёгкий сарафан, посмотрел туда, где видел птицу. Форточка была пуста, лишь только солнечный свет бил потоком в комнату.

Когда Женя, закрыв окно, вернулся к столу, Поля протянула ему листок бумаги.

– Это направление в общежитие. Отдадите коменданту: Наталье Петровне Соколовой. Она всё устроит. Вы ведь, судя по паспорту, семейный мужчина.

– Да, жена тут недалеко, гуляет по набережной. – Улыбнулся Женя. Он немного расстроился, оттого что Поля заговорила о его жене.

– И вещи у вас в камере хранения, – рассмеялась Поля, – идите быстрее за женой. А то погода действительно портится.

Общежитие в двух кварталах вниз по улице. В направлении есть адрес, найдёте легко. Дверь лифта отъехала в сторону, и комендант первой вышла в коридор. Женя с женой последовали за ней. Коридор был широк и светел. Вообще здание общежития оказалось большим, с просторными лестничными переходами и огромными от пола до потолка оконными проёмами. После тесной столичной общаги и многих коммуналок, где им приходилось снимать угол, Женю поразила свободная и непринуждённая архитектура дома. Света, его жена, также была приятно удивлена.

Она задержалась у большого зеркала, окинув своё отражение мимолётным взглядом. Из зеркала на неё глянула молодая особа двадцати трёх лет от роду. Чёрные волосы были собраны на затылке в «конский хвост», придавали лицу, в котором гармонично сочетались белизна и румянец, заострённые формы. Непосредственный, трепетный взгляд светящихся изнутри тёмно-зелёных глаз создавал ощущение наивности и веры в лучшее их обладательницы.

– Кто же вам позволил построить такое славное здание? Кругом такая конкретная архитектура… Просто оборону держать можно. – попыталась пошутить Света.

– Архитектор был из Ленинграда, а строили наши. Кстати, дом не просто хороший, а ещё и новый, сдали в эксплуатацию два года назад. – Комендант остановилась возле одной из дверей и достала из кармана синего хозяйственного халата связку ключей. – Вот ваши апартаменты.

Апартаменты оказались из двух комнат, прихожей и санузла. В прихожей висело довольно большое зеркало. Напротив – вешалка, под ней даже небольшая этажерка под обувь. Комната, куда их взмахом руки пригласила комендант, оказалась просторной. Метров пятнадцать, может чуть больше. Обои наклеены приятные светлые, потолок ровный. Люстра с тремя рожками. На полу линолеум под паркет. И окно – большое, широкое. А вид из него просто потрясающий: река с пляжем на берегу и дальше за рекой невысокие пологие горы, покрытые желтеющим лесом. Из мебели: платяной шкаф, раскладной диван, три стула. Вся мебель не старая, хотя, конечно, и не из магазина. На углу шкафа виднелся инвентарный номер, написанный серой краской. В углу раковина и небольшой кухонный шкафчик над ней.

Света заглянула в ванную. И даже присвистнула от удивления. Стены выложены белым кафелем до потолка. Сама ванная чугунная, с душем. Правда, возле самого слива отбита эмаль, но немного. Отдельно на стене закреплена раковина со своим смесителем. Над ней небольшое зеркало. Рядом в углу унитаз с сиденьем и крышкой. Пол выложен плиткой кирпичного цвета.

Женя и Света даже слегка прибалдели от такого великолепия.

– Поскольку вы семья, – сказала Наталья Петровна, – то вам положена комната, которая больше. Кстати, в ней никто ещё нежил, вы первые. Вся мебель в ней, – она повернулась к Жене, – у вас в подотчёте. Потом у меня в журнале распишетесь.

– А это чья комната? – спросила Света, заглядывая в соседнюю комнату, которая мало чем отличалась в своём великолепии от той, где селила их комендант. Только была меньше почти в два раза. – Тут, похоже, никто не живёт.

– Пока пустует, – ответила Наталья Петровна и, пройдя через большую комнату к окну, открыла балконную дверь. Свежий воздух и капли дождя попали в комнату. Но Наталья Петровна, не обращая внимания на непогоду, вышла на балкон.

Женя, чуть поколебавшись, последовал за ней.

– Вот поливает! – восхищённо сказала Наталья Петровна, – в этом меся это первый ливень.

– Да, здорово льёт. – Неопределённо ответил Женя. Он прошёлся под дождём вдоль балкона, отметив про себя, что балкон длинный и широкий, почти четверть комнаты, куда они вселялись.

– Обалденный вид. – Сказал Женя, оглядывая окрестности.

– И пелёнки сушить можно, – сказала, усмехнувшись, Наталья Петровна, – эта комната единственная свободная, так что вам сильно повезло.

Они вернулись в помещение, и Женя прикрыл балконную дверь.

– И всё-таки, – улыбнулась Света, – если та комната ничья, может мы её займём?

– Занять, конечно, можно, – хмуро сказала Наталья Петровна, – но лучше не надо. Уж поверьте.

– Что? – спросил Женя, – на днях тоже въедут?

– Нет, не въедут, – ответила Наталья Петровна, – но указаний по этой комнате мне не поступало. Так что живите здесь. Ведь очень хорошие условия: просторная комната, огромный балкон, туалет – ванная отдельно от всех. А эту маленькую я запру от греха, и вы туда не стремитесь.

– Да ладно, – улыбнулся Женя, – давайте мы поживём и там, и здесь, а появится жилец, мы сразу освободим.

– Ну, пожалуйста. – взмолилась Света.

– Здесь девушка жила, – сухо сказала Наталья Петровна, – ну не девушка. Женщина молодая, семнадцать лет или что-то около этого. Из окошка выбросилась. Три недели назад. В библиотеке института работала.

– Как?! – ахнула Света.

– Что-то у неё на работе и в личной жизни не заладилось, – продолжала Наталья Петровна, – вот она отсюда с шестого этажа… Дура молодая.

– Не-ет, – сказала Света, показывая указательными пальцами обоих рук вокруг себя, – я тут вот жить не буду. Давайте нам что-нибудь другое. Пусть не такое роскошное и удобное. – Она повернулась к мужу. – Скажи что-нибудь.

Но Женя потрясённо молчал.

– Что-нибудь другое, – так же сухо продолжила Наталья Петровна, – это подселение в комнату с кроватями в два этажа в студенческой общаге, расположенной на окраине города в рабочем районе, к такой же супружеской паре, как и вы. Одна душевая, два туалета и две кухни на тридцать четыре комнаты, а значит, на сто тридцать шесть человек на этаже. И этажей таких пять! Так что, дорогие мои, живите тут, а комнату покойницы я запру, и вы в неё не стремитесь.

«…и алмаз этот самый великий и чистый из всех, что есть на земле. Ибо рождён он не в земле греховной и грязной, а вышел из Бога и дан нам как часть его…»

Женя перевернул страницу.

«К сожалению, дальнейшая расшифровка текста не увенчалась успехом, но можно предположить, что текст писался в том же ключе…»

Женя оторвался от статьи и, подняв голову, посмотрел в окно.

– Предположить, конечно, можно… – прошептал он, – так, а какая литература? – Женя пролистал журнал в конец статьи. – Ссылаться автор должен на сам манускрипт как первоисточник… Так, вестник археологии… собственные работы. Это святое, на что же ссылаться, как не на свои же работы… Вот это да! Статья шефа! Специалист по древней Руси и Тибет! В огороде бузина, а… Надо будет поговорить с ним…

Женя вернулся к самой статье. Теперь он читал не столь внимательно, а бегло просматривал страницу за страницей и вскоре нашёл нужный абзац.

«Впервые упоминание об этом алмазе встречается в нашей литературе у Е. И. Рерих и только один раз в её дневнике. Сам же манускрипт, состоящий из двух листков пергамента, находился в архиве её мужа Н. К. Рериха, а после его смерти был передан родными учёного государству. Тогда же началась работа по его расшифровке, которая лишь частично увенчалась успехом.

С помощью современных методов установлено, что письмена манускрипта наносились на пергамент с большим временным перерывом. Так, разница в возрасте между первой и второй частью составляет семьсот лет, а между второй и третьей частями тысяча двести лет. Именно этот временной разрыв и делит, видимо весьма условно, текст манускрипта на три части. Но именно такое гигантское временное деление ставит вопрос: являются ли листы манускрипта единым целым одного и того же текста? Удалось расшифровать только вторую часть манускрипта, так как письмена оказались сходными с иероглифами, обнаруженными в египетских пирамидах. Но эта расшифровка запутала всё ещё сильнее! Вторая часть написана на обоих листах манускрипта, и при переходе с первого листа на второй нет смыслового разрыва, в то же время возрастная разница первой и третьей части указывает на то, что текст на обоих листах писался тысячу девятьсот лет!»