Читать книгу "Звёздная Кровь. Изгой XI"

– Помолчи, – оборвал я, проверяя состояние Аспекта по связи и по собственным ощущениям. – Просто дыши глубже..

Мы уходили в тёмную низину на бреющем, оставляя за спиной очаг хаоса. Некротические существа ещё продолжали работу на периферии, и я чувствовал, как Некроэмиссар напрягается, пытаясь удержать их, продлить их существование, развернуть отвлекающий манёвр в тотальную бойню, потому что для него это выглядит логичным продолжением. Раз начал, значит, добивай до конца.

Я обрубил канал резко, без сожаления.

Назад. Всё. Концерт окончен.

Тени на краю ментального восприятия дрогнули и начали таять. Но не все сразу. Некоторые цеплялись за вкус страха и крови, и Некроэмиссар сделал короткую паузу, как цепной маблан, проверяющий, насколько крепко держат поводок. Я выдержал. Он подтянул остатки порождений, свернул их в небытие, и сопротивление ушло, оставив после себя холодную усталость где-то у основания черепа, будто мне в голову налили тяжёлого свинца.

Стена выросла перед нами внезапно, чёрная и неподвижная, и на её зубцах мелькали фонари и факелы наших часовых, похожие на крошечных светлячков. Я снизил высоту и повёл Аспект почти впритирку к камню, пряча силуэт от тех, кто мог бы смотреть снаружи, и мы перелетели через стену так тихо, насколько вообще может быть тихим полёт такого тяжёлого существа, как Стальной Гиппоптер.

Вражеские костры остались по ту сторону. Это уже было победой, пусть и не той, которую можно праздновать.

Аспект тяжело опустился во внутренний дворик одного из бастионов. Лапы мягко ступили на утоптанную землю. Чор разжал пальцы и упал на ноги, приседая для амортизации. Некрасиво, зато без травмы. Первым делом он проверил оружие. Щелчок затвора, быстрый взгляд на магазин, короткое движение, привычное до автоматизма. Потом поднял на меня глаза, в которых отражались далёкие факелы. Ни восторга, ни благодарности. Только усталость и пустота, которая приходит после того, как адреналин отступает, оставляя в теле глухую тяжесть.

– Я снял около тридцати, – сказал он отчётливо. – Может, сорок. После тридцати уже не считал. Один упал странно, мог уползти. Но не меньше тридцати, это точно.

– Достаточно, – ответил я, сползая со спины Аспекта и проводя ладонью по его горячей вздрагивающей чешуе.

Существо глухо заурчало, принимая прикосновение, и в этом урчании было больше живого, чем мне хотелось сегодня чувствовать.

– На сегодня более чем достаточно.

Чор усмехнулся, уставшая усмешка вышла кривой и почти злой.

– Ты это кому говоришь? Мне? Или своему новому мёртвому приятелю, который теперь у тебя в Скрижали квартирует? – он ткнул пальцем в свой гвоздь.

– Себе… – ответил я, глядя на тёмные окна казарм.

Чор потёр шею, где ремень оставил красную ссадину, и поморщился, будто от простого прикосновения ему хотелось выругаться вслух.

– Тогда расклад простой, – сказал он и выдохнул так, словно снимает с груди камень. – Ты мне должен ужин. С мясом. Не этой рыбой, а нормальный ужин с шашлычком. И ещё ты должен один раз, внятно и без твоих философских загибов объяснить, зачем мы вообще этим занимаемся. Потому что сейчас это выглядит так, будто мы по ночам шныряем и щёлкаем командиров ихних, а смысл всё тоньше, как верёвка, которую уже перетёрли.

485.

Небо над городом висело серой тяжёлой массой, словно его выстирали в грязной воде и забыли прополоскать, а потом вывесили сушиться прямо над крышами, и теперь оно капало сыростью на камни и на нервы. «Золотой Дрейк» застыл в этой мути занозой, упрямой и раздражающей. Серебристые паруса были стянуты в тугие рулоны, снасти натянуты до звона, как жилы на шее у того, кто держится из последних сил, когда силы уже закончились, но морально-волевые не позволяют сдаться. Корабль почти не двигался, привязанный к земле якорными цепями. Соболь поставил «Дрейка» на якорь в Гранитном Форте, и от этого мне было спокойнее ровно на одну треть. Остальные две трети спокойствия давно списали в расход вместе с очередной партией тех, кто вчера ещё шутил у костра и грел руки над огнём.

Я смотрел на него снизу, с балкона собственного особняка, щурясь от порывистого ветра, забивавшего пыль в глаза, и думал о том, сколько смерти помещалось в его чреве. По самым скромным расчётам выходило весьма внушительно. Один «Дрейк», вооружённый как положено, мог за пару часов сделать с Ордой больше нехорошего, чем мы успели выжать из себя за кровавый бой у Лагуны, где драться пришлось за каждый метр переправы. Если же вспомнить, что Соболь заменил привычную артиллерию скорострельными гаусс-пушками, перебрал системы наведения, а в его личном наборе, в ячейке Скрижали, теперь лежала Руна Испепелителя – штука, способная выжечь квартал дотла одним выстрелом... Такой комплект выглядел заявкой на победу, если смотреть издалека и верить в красивые слова, которые пишут в победных реляциях. Вблизи, на поле боя, пропахшем гарью, всплывала банальная проблема, о которой в штабах предпочитают не думать. Воздушный корабль оставался нашим последним средством эвакуации и единственной надёжной ниткой, связывавшей город с промышленными запасами форпоста и возможностью отступления для «Красной Роты», если стены падут. Потеряем «Дрейка» – и останемся заперты в каменном мешке один на один с Ордой. Такие расклады я уже видел, и возвращаться в них не хотел.

Я слишком хорошо помнил, как легко в таких расчётах пропустить одну единственную мелочь, которая потом переворачивает всё. Вчерашняя ночная выдазка меня только в этом утвердила. Стоило одному ургу поднять рог в нужный момент, и план начинал трещать по швам. Стоило одному Восходящему нас засечь и мы с Чором числились бы уже в списках потерь. «Золотой Дрейк» был той самой мелочью наоборот. Он закрывал собой целое окно возможностей, давал нам пространство для манёвра, которого у пехоты просто нет. Поэтому трогать его без крайней необходимости значило снимать чеку с гранаты и кидать её себе под ноги, чтобы проверить, работает ли механизм. Я не был готов к такому эксперименту. По крайней мере не сегодня.

Я сжал зубы, прислушиваясь к телу. Оно напоминало о прошедшей ночи тупой ломотой в мышцах и тяжестью в затылке, где всё ещё лежал холодный липкий след от поводка Некроэмиссара, от которого до сих пор слегка подташнивало. Хотелось сделать вид, что вчера не было той отчаянной борьбы в собственной голове, не было ледяных пальцев, скребущих по извилинам, и что за стеной не горели костры Орды, на которых они, возможно, жарили мясо наших. Но мир, в котором мы жили, не думал уважать мои желания. Переломить это можно было только изменив баланс сил, который сегодня склонялся в нашу сторону, а завтра мог качнуться обратно.

За ухом, под спутанными волосами, прилипла холодная и гладкая золотая монетка вокс-передатчика. Я коснулся её ногтем, активируя канал связи, и несколько секунд просто слушал лёгкий шум эфира, похожий на далёкое шуршание песка в сухой бутылке, которую зарыли в пустыне много лет назад.

– Соболь, приём, – сказал я ровно, стараясь не пустить в голос ни накопившуюся за ночь усталость, ни глухое раздражение, которое просыпалось вместе с каждым новым рассветом. – Есть разговор. Я поднимусь к тебе в первой половине древодня? Ты сейчас на борту?

Ответ пришёл почти мгновенно, словно он только и ждал вызова, сидя в кресле и глядя на те же тучи, что и я.

– На связи, Кир. Я сейчас на «Золотом Дрейке», никуда пока не собирался. Ждал, когда проснёшься...

Голос Алексея звучал спокойно, слишком спокойно.

Я знал эту интонацию до мельчайших нюансов. Внутри у него сейчас ходила буря, и чем злее она становилась, тем ровнее выходили слова, словно он закручивал гайку на собственном гневе до упора, чтобы ничего не сорвало резьбу в самый неподходящий момент.

– Подходи когда тебе будет удобно, я до вечера под разгрузкой. Буду на месте.

– Мне доложили, что вас по пути потрепали, – и спросил без предисловий. – Потери есть?

– Да. Один насмерть, двое тяжелых, ещё трое легкораненых, – в его голосе мелькнула едва уловимая пауза, словно он перелистывал страницу мысленного отчёта. – Расчёт корректировщиков выбило полностью. Осколками. Прямое попадание...

– Руна?

– Скорее всего. Дальность и точность не оставляют сомнений. У них там, на той стороне, сидит кто-то с хорошим глазомером. Не думаю, что это вождь или шаман. Похоже, что этот кто-то всерьёз учился воевать по-настоящему.

Я сбросил связь, не прощаясь, и ещё раз посмотрел на корабль. На палубе мелькали фигуры в тёмной форме, похожие на муравьёв, суетящихся вокруг разрушенного муравейника. Кран-балки поднимали ящики, лебёдки стонали, канаты скрипели под тяжестью груза. Жизнь продолжала работать, как заводской конвейер, только вместо товара на выходе получались похоронки, а люди, стоящие у станков смеялись, перекрикивались, матерились и старательно делали вид, что этого не замечают.

Порыв ветра принёс запах дыма и мокрого камня, смешанный с тошнотворной сладостью от близкой бойни. Я развернулся и ушёл с балкона, оставив небо капать на пустые карнизы и блестящие каменные плиты набережной.

Внутри особняка было теплее. Коридоры пахли камнедеревом, которым были обшиты стены, прогорклым жиром из кухни и едким запахом лекарств, которые Энама изготовляла из водорослей в огромных количествах с утра до ночи. Война всегда приносила с собой один и тот же неизменный набор ароматов, только в приличных домах их старались маскировать, а здесь никто этим не утруждался с самого начала.

Я спустился по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Привычка, въевшаяся в меня за время пребывания в Единстве.

В столовой уже накрыли стол для завтрака. Длинный стол, тяжёлый, как судьба провинциального магистрата, который десятилетиями тащит на горбу груз чужих проблем, был заставлен мисками с кашей, ломтями хлеба, кусочками вяленого мяса и парящими чашками с эфоко, распространяющими густой и терпкий запах. Мои жёны, сидели на привычных местах и выглядели сногсшибательно, что впрочем было их естественным, можно сказать, природным состоянием. Их присутствие одновременно раздражало – напоминанием о том, сколько у меня теперь уязвимых мест, – и удерживало меня на поверхности, не давая провалиться в холодную ярость окончательно. Они напоминали, ради чего вообще стоит держать оборону, даже когда хочется лечь на холодный камень и просто закрыть глаза, чтобы ничего больше не видеть.

Я заметил троих детей сразу, как только вошёл. Они сидели на лавке у дальней стены, ближе к кухонной двери, откуда тянуло паром и запахом топлёного масла. Отмытые, причёсанные, в чужих для них, но чистых рубашках, которые были велики и топорщились на худых плечах. Слишком тихие для утра. И тихое поведение не имела с воспитанностью ничего общего. Детишки были перепуганы. Такой тишины от ребятни можно добиться только страхом.

Энама стояла рядом с ними, накладывала кашу в глубокие миски, следила, чтобы каждый держал ложку правильно и не пытался спрятать еду в рукав или за пазуху. Делала это без лишней суеты, с аккуратным, почти хирургическим вниманием, которым занимаются ранеными, когда точно знают, что крик не поможет, а боль нужно просто перетерпеть.

Она поймала мой взгляд, скользнувший по её тонким пальцам, и улыбнулась. Только улыбка вышла слишком уж усталой, как у администратора богадельни, который уже составил список неотложных дел на сегодня и точно знает, что половина из них закончится слезами.

Дана сидела за столом, с прямой, как струна, спиной и уже листала свои записи, делая пометки на полях карандашом. Локи рядом с ней с изрядной пачкой листов, прижав углы тяжёлой кружкой, чтобы влажную бумагу не скрутило от сырости, и что-то тихо обсуждал с ней, водя пальцем по строкам. Чор устроился на самом краю стола, будто это была его личная трибуна для язвительных комментариев, и ел мясо так сосредоточенно, словно выполнял боевую задачу, от которой зависела жизнь всего отряда. Его губы блестели от жира.

– Доброе утро... – сказал я с улыбкой, и фраза прозвучала странно, будто я пытался неуклюже шутить на собственных похоронах, где все присутствующие знают правду, но вежливо делают вид, что ничего не происходит.

Ответа хором не последовало. Женщины подняли головы по-разному, каждая в своём ритме. Дана оценила меня взглядом, проверяя на наличие новых дыр и свежей крови, и, кажется, осталась удовлетворена результатом. Лиана, сидевшая ближе к окну, позволила себе лёгкую гримасу сожаления, увидев, что я снова в той же мятой одежде и снова пахну порохом и потом, а не душистым мылом. Нейла скользнула взглядом по моим рукам, по ремням амуниции, задержалась на кобуре с «Десницей», словно отмечала про себя, где у меня сейчас слабое место, в которое можно ударить, если что. Остальные молчали, и молчание у каждой было своё, особенное. У одной – напряжённое, как струна перед разрывом. У другой – тревожное, с прикушенной губой. У третьей – упрямое, сжатое в тонкую линию.

Я подошёл к детям. Они сжались ещё сильнее, как испуганные щенки мабланов, которых уже били за то, что они вообще существуют на этом свете, и теперь они не знали, чего ждать от этого незнакомого взрослого.

– Как вас звать? – спросил я мягче, чем планировал, стараясь, чтобы голос не резанул по их натянутым нервам.

Старший, мальчишка с остриженной под горшок головой, из-под которой торчали острые кончики ушей, шевельнул губами почти беззвучно.

– Пелл... сударь.

Имя было короткое, как вздох облегчения, когда боль на секунду отпустила.

– А вы двое?

Девочка с крупными веснушками, слишком большими для её бледного, осунувшегося лица, прошептала своё имя, почти не двигая губами. Третий мальчик, самый младший, сказал что-то так тихо, что я уловил только первую букву, застрявшую в горле. Что же говорить он умел, и это очень неплохо. Нехорошо, что он перестал верить, что имеет право звучать, что его голос вообще кому-то нужен в этом мире, где правят сила и смерть.

Я выпрямился и посмотрел на Энаму.

– Ты уже начала собирать детвору?

– Да, господин мой, – ответила она спокойно. – С утра привели этих троих. Ещё четверых обещали к вечеру. Списки, кому мы сможем помочь, уже у Даны.

Означенная Дана даже не подняла головы, подтверждая слова лёгким кивком, и продолжила двигать пальцем по бумаге. Она действительно уже посчитала и поставила их на довольствие. Как бойцов «Красной Роты».

В груди кольнуло, и я поймал себя на желании сказать Энаме спасибо. Слова так и не вышли. Благодарность застряла в горле комом. Просто притянул её к себе за талию и обнял, супруга доверчиво положила мне щёку на плечо. Естественно, просто постоять обнявшись молча нам не дали.

– Сударь... – раздался робкий мальчишеский голос.

Я перевёл взгляд на мальчишку подстриженного под горшок.

– Говори, не стесняйся.

– А правда говорят, что у вас есть три редбъёрна?

Я кивнул.

– Правда, – подтвердил я. – Если будете вести себя хорошо, Энама вам их покажет. А самых послушных я покатаю на настоящем редбъёрне. Договорились?

Мальчик кивнул. Сказать ему было больше нечего, но момент был упущен. Супруга выскользнула из моих объятий и вышла в другую комнату по каким-то ведомым только ей делам.

Пока шёл к своему месту через залитую утренним светом столовую, я боковым зрением заметил в приоткрытую дверь бокового коридора ещё одно изменение, вчера ещё не существовавшее. В пустом крыле, куда раньше не заходила даже прислуга, потому что там попросту нечего было делать, теперь стояли рядком тонкие матрасы и аккуратно сложенные стопки одеял. На широком каменном подоконнике, куда с утра падал единственный луч света, лежали кучкой детские башмачки связанные шнурками попарно. Похоже, что дом мой переставал быть только моим. Он начинал превращаться во что-то другое. В убежище. И в мирное время я бы, пожалуй, посчитал бы это вторжением, нарушением границ, за которые заплачено моей кровью. Но сейчас... Сейчас я был рад, что могу помочь обездоленной детворе. От меня не убудет.

Я сел на своё место, на тяжёлый резной стул с высокой спинкой, и взял чашку с эфоко, которую одна из супруг успела поставить, пока я задерживался у двери. Напиток был горячим и крепким, с той горькой насыщенностью, которая прочищает мозги лучше любого холодного душа. Хороший вкус, если не собираешься чувствовать ничего лишнего. Если тебе нужно только взбодриться и продолжить делать то, что должен.

Чор, не отрываясь от еды, буркнул, не поднимая головы:

– Мясо у нас сегодня, как я и заказывал. Живём богато, я считаю... Осталось только понять, сколько раз за такую роскошь надо умереть, чтобы расплатиться сполна.

– Всего один, – ответил я, отпивая глоток и чувствуя, как горечь обжигает нёбо. – В глубокой старости, в окружении красивых жён, детей, внуков и правнуков. Сейчас вперёд пропусти ургов. Постарайся не перепутать очередь.

Он с хрипотцой хмыкнул, и в этом звуке я уловил не просто насмешку над собственной шуткой, а глубоко спрятанное облегчение. Ему было важно, что я помню. Вчерашний разговор, когда он просил не про еду, а про проверку, про то, чтобы убедиться, что я ещё обычный человек. Он не просил философии, не ждал откровений, хотел иметь простую опору, за которую можно ухватиться, когда исчезает почва из-под ног. Я отметил это про себя.

Локи, сидевший напротив, взял свою кружку с остывшим эфоко, и посмотрел на меня поверх неё.

– Ты не спал, – Это был не вопрос. Констатация факта, вынесенная на обсуждение.

– Спал, – ответил я, встречая его взгляд. – Достаточно, чтобы снова ненавидеть всех одинаково и без разбора.

Уголки его губ дрогнули в невесёлой улыбке. Локи умел радоваться мелочам, особенно когда такая мелочь означала, что мир пока держится и рушится не быстрее, чем мы успеваем затыкать дыры.

Я дал всем время на еду, не торопя, давая возможность просто посидеть в тишине, которая не была наполнена грохотом. В столовой слышались только позвякивание ложек, тихий шорох бумаги, когда Дана перелистывала страницу, и редкий скрип стула, когда кто-то менял позу. За стеной, где-то далеко, за рекой, бухнула вражеская артиллерия. Звук долетел приглушённым, но достаточно отчётливо. Один из детей, тот самый младший, что говорил шёпотом, дёрнулся всем телом, расплескав горячую кашу себе на колени. Глиняная миска с глухим стуком упала на пол и разбилась вдребезги.

Энама, снова находившаяся рядом с ним, просто накрыла его ладонь своей и сжала чуть крепче, удержав мальчика от того, чтобы вскочить и побежать. Глаза у неё были спокойными, как у человека, который давно привык, что мир вокруг взрывается, и единственное, что можно сделать, – это не дать испугаться тем, кто меньше тебя.

– Ничего, – сказала она тихо, почти не разжимая губ. – Ешь. Всё уже нормально. Я сейчас ещё принесу.

Я посмотрел на этот жест и отчётливо понял, что свой наказ она восприняла буквально. Как самую важную сейчас работу. Всё таки она у меня славная...

Когда завтрак был почти закончен, я отложил вилку на белую салфетку и сказал то, ради чего, собственно, и задержался сегодня дома с ними всеми.

– Сегодня мы полетим в Храм Вечности.

486.

Ложки замерли на полпути ко ртам. Даже Чор перестал жевать на пару секунд, что у него случалось крайне редко и обычно сопровождалось форс-мажором вроде прямого попадания в соседнюю стену.

– Зачем? – спросила Дана сразу, не пряча деловой тон, от которого у неё, кажется, даже голос становился твёрже.

– Пора получить Стигматы, – ответил я коротко. – Всем вам...

Решение не было героическим, и я не пытался выдать его за таковое. Стигматы дадут им доступ к Скрижалям, а вместе с ней – к Рунам, которые могут закрыть брешь в стене надёжнее любой телеги с камнем и быстрее, чем успеет прибыть подмога. Стигматы ещё дадут им другое право, о котором я предпочитал не говорить вслух. Право стать мишенью. Восходящих в войне ищут в первую очередь, выцеливают снайперы и выслеживают, как самую опасную и лакомую дичь. У врага это получалось пока не слишком хорошо, но начало положили мы с Чором этой ночью. Глупо ожидать, что нашу дерзкую вылазку оставят без внимания.

Энама, стоявшая у стены, резко вдохнула, но тут же взяла себя в руки, сжав губы в тонкую линию. Лиана, сидевшая ближе всех к окну, медленно, очень аккуратно положила ложку на край миски, будто боялась, что лишний звук спугнёт принятое решение или изменит его. Нейла, напротив, подалась вперёд, и в её позе, в том, как напряглись плечи под тонкой тканью домашней накидки, читалась готовность, почти нетерпение. Одна из младших жён, та, что чаще молчала и старалась быть незаметной, вдруг побледнела так, что веснушки на её лице стали видны отчётливее, и машинально поискала глазами выход, будто примеряя, успеет ли добежать до двери, если что.

Локи медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

– Ты решил всё таки решил дать им Скрижали... – произнёс он.

Это тоже был не вопрос.

– Да, – ответил я. – Нужны люди, которые смогут держать не только винтовку, но те что смогут использовать Руны.

Дана, не поднимая головы, провела пальцем по строчке в своей тетради, будто проверяла, не ошиблась ли в расчёте. Палец у неё чуть дрожал, но голос остался ровным.

– Дети останутся здесь...

Фраза была не просьбой. Уточнением. Последней проверкой, всё ли учтено.

– Да, дети останутся здесь, – подтвердил я. – С Локи и Чором.

Энама только опустила взгляд на троих, сидящих на лавке, на их уже чуть более спокойные лица, и кивнула.

Лиана сказала негромко, с тем мягким тоном, которым обычно успокаивают больного перед тяжёлой операцией, когда правду говорят, но оборачивают её в вату.

– Храм далеко, а Орда рядом.

– Поэтому мы полетим на «Золотом Дрейке», – ответил я. – Обернёмся быстро. Тихо. Вылетаем вечером, ударим по переправе на Исс-Тамас, чтобы отвлечь и рассеять внимание, и пойдём дальше. Возвратимся до конца древодня.

Нейла усмехнулась. Усмешка вышла короткой, хищной, совсем не женской.

– Ты решил совместить приятное с полезным, Кир. – уточнил Локи. – Удар по врагу и подвоз свежего мяса для Храма Вечности.

– Я решил совместить полезное с необходимым, – сказал я, и голос мой стал жёстче. – Приятного там не будет. Ни капли.

Чор, наконец, отставил пустую миску в сторону и потёр шею, там, где ремень винтовки вчера стёр кожу до красного, саднящего следа.

– Босс, ты уверен, что хочешь таскать на «Дрейке» целый гарем в полной выкладке? – спросил он ехидным тоном. – У нас и без того тесно, я тебе скажу. Я, например, зоргх крупный, мне нужен личный угол. Для размышлений и стратегического планирования.

Одна из младших жён, та самая, что искала глазами выход, коротко фыркнула. Фырк этот был удивительно злым, полным того презрения, которое обычно приберегают для особо наглых торговцев на базаре. Чор поймал этот звук, скосил на неё глаз и притворился, что ничего не заметил.

– Угол, – повторил он назидательно. – Просто угол. Без двусмысленностей. Я зоргх скромный, мне много не надо.

Я не стал развивать эту тему. Времени на шутки не оставалось. Сказал ровно то, что было важным, отсекая лишнее.

– Сбор через полчаса. В оружейной. Получите форму и броню, надо будет проверить оружие. Заканчивайте свои дела здесь и летим. Время пошло.

Дана уже встала, отодвинув стул, не доев и не допив свой эфоко. Локи поднялся следом, на ходу скользнул взглядом по детям, сидящим на лавке, и задержался на Энаме, которая стояла рядом с ними, как часовой на посту. Взгляд у него был тяжёлым, отцовским, без капли сентиментальности. Он понимал какую задачу она только что взяла на себя, и молча уважал её за это.

Я подошёл к лавке, где сидели дети, и медленно, чтобы не напугать, присел перед ними на корточки. Пелл смотрел на меня в упор, стараясь не моргать. Девочка спряталась за его плечо, но выглядывала. Младший просто замер, боясь дышать.

– Вы остаётесь здесь, – сказал я негромко, глядя каждому в глаза по очереди. – Это дедушка Локи и зоргх Чор они за вас отвечают. Слушайтесь их во всём. Энама полетит со мной. Если кто-то будет вас обижать или попытается сделать вам плохо – вы сразу говорите об этом Чору или Локи. Поняли?

Пелл кивнул несколько раз, словно боялся, что один кивок я не засчитаю. Девочка тоже кивнула, уткнувшись носом в плечо мальчика. Третий ребёнок кивнул с заметной задержкой, будто проверял, правда ли можно доверять словам этого большого, пахнущего порохом страшного мужика.

Я поднялся, чувствуя, как за спиной уже двинулись стулья, зашуршала одежда. Дом ожил, зашевелился, как муравейник, в который сунули палку, и теперь его обитатели спешили кто куда, выполняя свою работу.

Оружейная в особняке была маленькой по меркам крепости – обычная комната, переоборудованная под склад, но для частного дома магистрата выглядела неприлично серьёзно. Здесь пахло ружейным маслом, холодным металлом и сухим деревом ящиков, в которых рядами лежали патроны. На стенах висели ремни, кобуры, подсумки, разложенные по размерам и назначению. На широком столе, затянутом зелёным сукном, лежали аккуратными рядами магазины к «Суворовым» и сами «Суворовы» в транспортировочных кофрах, несколько коробок с гранатами и разобранный для чистки пулемёт, словно кто-то пытался навести порядок в хаосе хотя бы на одном квадратном метре этого мира.

Форма «Красной Роты» лежала тут же, сложенная в отдельные комплекты. Тёмная, почти чёрная ткань, не дающая бликов даже под ярким светом ламп, плотная и жёсткая, как характер старого сержанта, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться чему-то новому. Сегментированные пластины из воронёного металла закрывали грудь и плечи, наколенники и налокотники были рассчитаны на то, что боец будет ползти по камням и битому стеклу или в грязи и не задавать лишних вопросов. Разгрузки с жёсткими броневыми вставками были снабжены карманами под спаренные рожки, под гранаты, под аптечки первой помощи. К каждому комплекту прилагался шлем – надёжный, без единого украшения, с опускаемым визором и креплением под защитные очки и дыхательную маску. Всё выглядело настолько утилитарно и функционально, что даже легионерская броня, стоявшая тут же на манекене, рядом с этим казалась парадной.

Жёны вошли в оружейную группой, тесной кучкой, и замерли у порога, глядя на экипировку. Для них это всё ещё было чужим миром.

– Подходите по очереди, – сказал я, занимая место у стола. – Дана первая. Потом Энама. Остальные ждут.

Дана не возразила. Она быстро, без лишней суеты, скинула с себя домашнюю накидку, оставшись обнажённой, и начала натягивать бельё и комбинезон с таким сосредоточенным видом, будто примеряла не одежду для боя, а новую роль в жизни, от которой теперь никуда не деться. Локи подошёл к ней, помог застегнуть крепления на бронепластинах, проверил ремни, подтянул разгрузку так, чтобы она сидела плотно, но не мешала дышать. Делал он это молча, профессионально, быстрыми выверенными движениями. Отцовская забота у него давно уже выражалась не в словах, а помощи в практических вопросах своим дочерям.

Я смотрел на них и думал о том, что всё это – дом, превращающийся в убежище, женщины, примеряющие броню, дети, учащиеся молчать, – всё это было платой. Платой за то, что мы ещё держимся. И счёт этот всё возрастал с каждым днём.

Энама возилась дольше всех. И это точно не от страха – с этим у неё было как раз всё нормально, она вообще держалась спокойно. Просто пальцы никак не могли привыкнуть к жёстким ремням, к незнакомым застёжкам, к тому, как пластины ложатся на грудь и плечи, сковывают движения. Она привыкла вести хозяйство, привыкла, чтобы всё лежало на своих местах, чтобы вещи не требовали от неё лишних движений. Здесь же было всё наоборот. Каждый шаг приходилось продумывать, каждую лямку подтягивать, проверять, не трёт ли где, не мешает ли.

Энама закусила губу, когда разгрузка никак не хотела садиться ровно. Как смогла поправила пластину на плече, потом ещё раз, и ещё, пока та не легла так, чтобы не впиваться в ключицу при ходьбе. Пальцы у неё чуть подрагивали – от напряжения, от того, что приходилось делать всё быстро и правильно, а тело ещё не понимало, как это.

Она дошла до ножен, где лежал десантный нож из чёрного керамита, длинный, тяжёлый, с матовым лезвием. Остановилась. Потрогала рукоять, провела по ней пальцем, словно проверяла, настоящая ли она, не сон ли это или игра воображения.

Лиана собралась быстро и без суеты. Слишком быстро для женщины, которая ещё вчера возилась с травами и настоями. Движения у неё были чёткими, уверенными, будто она не первый раз натягивала броню и проверяла затвор. Шлем надела, ремень под подбородком поправила, «Суворов» на плечо закинула. И всё это без единой лишней паузы и суеты. Я заметил это, но спрашивать откуда у неё такая сноровка не стал.

Нейла взяла свой нож, широкий и длинный, с рубчатой рукоятью. Дёрнула пару раз, проверяя, крепко ли сидит в ножнах. Удовлетворённо хмыкнула, убрала обратно и улыбнулась так, что у нормальных людей похолодело бы в животе. Её спокойствие раздражало. Война даёт каждому своё лекарство от страха, но её лекарство было слишком холодным, будто она давно перешагнула черту, за которой другие ещё взвешивают цену.

Две младшие супруги, те, что обычно держались позади старших, маялись с ремнями. Одна никак не могла понять, куда продевать лямку, другая всё пыталась пристроить подсумок, чтобы не болтался и не бил по бедру. Я дал им минуту, не вмешиваясь. Пусть сами попробуют найти логику в этой чужой конструкции. Потом подошёл, молча поправил ремень на одной, подтянул подсумок на другой, чуть сместив назад. Они подняли на меня глаза. Обе смотрели настороженно. В этих взглядах читалось одно. Они не хотели выглядеть слабыми, не стать обузой, не оправдать тех, кто, может быть, уже сомневается.

Когда все наконец собрались, оружие взяли в руки. «Суворов» – простая штурмовая винтовка. Спаренные рожки вставили в приёмники, сухо щёлкнули затворы. Предохранители проверили, ремни подтянули, приклады к плечу примерили. Я смотрел, как они это делают.

Дана держала винтовку так, будто знала, где у неё центр тяжести. Не напрягалась, не перехватывала лишний раз. Энама – осторожно, но правильно. Её палец лёг вдоль скобы, оружие смотрит стволом вниз, глаза следят, куда он смотрит, даже когда цели нет. Лиана проверила прицел так, будто делала это не в первый раз. Нейла покрутила в руках магазин, взвешивая, и это короткое движение выдало привычку к огнестрельному оружию, которая не появляется за один день.

Я заставил их сделать несколько простых действий. Снять с предохранителя. Вернуть. Проверить затвор. Прицелиться в пустую стену, почувствовать воображаемую отдачу. Локи стоял рядом, молчал, только изредка подходил поправить ремень или чуть сместить подсумок. Оружие он держал уверенно, и это успокаивало. Он раздал запасные магазины, по шесть спаренных на ствол, закрепил на поясах аптечки.