Читать книгу "Край Галактики. Реверс III"

– Нестабильно. Повторяю.

Второй разряд. Тело снова дёрнулось, зажимы скрипнули, удерживая конечности. На экране линия пошла рваными зубцами – сердце билось, но хаотично, беспорядочно, не находя ритма, как мотор, который завели на лютом морозе, и он захлёбывается, чихает, не может выйти на нужные обороты.

– Фибрилляция, – сказал я, глядя на мечущиеся пики.

– Вижу, – отрезал Риваш.

Сарказм из его голоса испарился, осталась только холодная, расчётливая собранность.

Глава 3

– Корректирую дозировку кардиостимулятора. Третий разряд, пониженная мощность с фармподдержкой.

Манипулятор подвёл к шее тонкий инъектор. Щелчок – содержимое ампулы вошло в кожу. Одновременно с этим – третий разряд, мягче, глубже первых двух. На экране ритм начал выравниваться. Зубцы стали ровнее, паузы между ними – короче. Сорок ударов в минуту. Сорок пять. Пятьдесят.

– Есть захват, – сказал Риваш, и в голосе его мелькнуло нечто вроде торжества. – Ритм синусоидный. Метаболизм запущен. Она везучая. Ещё пара часов в повреждённой капсуле, и реанимация была бы бессмысленна.

Третья фаза – кислород. Манипулятор поднёс к лицу прозрачную маску, прилегающую мягким контуром, и я увидел, как тёплый, влажный поток воздуха шевельнул тонкие волоски у виска. Грудная клетка поднялась – медленно, с натугой, будто лёгкие разучились расправляться, будто каждый сантиметр движения давался с трудом. Первый вдох. Судорожный, поверхностный. Второй – чуть глубже. Третий. Тело вспоминало, как это делается, как жить.

– Температура ядра – минус двадцать. Мышечная ткань начинает отвечать. Нейроактивность растёт. Через десять минут пойдёт рвотный рефлекс – штатная реакция, семьдесят один процент случаев. Организм избавляется от остатков криоконсерванта. Если вас это смущает – отвернитесь.

Я не отвернулся. Стоял и смотрел, как тело оживает – медленно, мучительно, по частям. Пальцы правой руки дрогнули, пошевелились, словно перебирали невидимые струны. Левая кисть сжалась в кулак и тут же разжалась. Мышцы ног прошила судорога, зажимы на лодыжках натянулись, удерживая конечности. Веки подрагивали, глазные яблоки двигались под ними быстро, беспокойно, она видела сны, пыталась проснуться, но стазис не отпускал, держал мёртвой хваткой.

Палубу тряхнуло. Тяжёлый, глухой удар, от которого зазвенело в ушах. Инструменты в запертых шкафах звякнули, качнулась лампа под потолком. Попадание. Что-то крупное ударило в корпус «Тэбити». Я инстинктивно схватился за край стола, чтобы удержать равновесие.

– Полагаю, это не метеорит, – заметил Риваш, не оборачиваясь. – Продолжаем. Мне безразлично, что происходит за бортом. Моя зона ответственности – этот стол. Если корабль развалится, я закончу процедуру в обломках. У меня приоритет.

Температура наконец перевалила в плюс. Кожа женщины порозовела, приобрела нормальный человеческий оттенок – тёплый, живой. Черты лица стали мягче, подвижнее, утратили ту застывшую, музейную правильность, которая так резанула меня в первый момент. Тёмные, влажные волосы прилипли к высокому лбу, и на левой щеке, возле скулы, проступил тонкий, едва заметный шрам. Я не видел его раньше через иней на стекле иллюминатора, сквозь налёт замерзающей влаги. Маленькая отметина, может быть, давнишняя, может быть, из детства. Первый изъян на этом лице, и от него мне вдруг стало легче. Живых людей украшают шрамы. Они несовершенны.

Рвотный рефлекс пришёл на двенадцатой минуте, почти по графику. Тело выгнулось, горло сжалось судорогой. Манипулятор мгновенно повернул голову набок, второй подставил под подбородок пластиковый приёмник. Несколько секунд конвульсий, хриплый, рвущий горло кашель. Риваш с помощью третьего манипулятора протёр лицо пациентки мягкой салфеткой – аккуратно, бережно, c профессиональной заботой, которая не имеет ничего общего с чувствами, но выглядит почти человеческой.

– Штатная реакция, – сказал он. – Ещё пять минут, и она откроет глаза. Зрение вернётся не сразу, первые тридцать секунд она будет видеть только размытые пятна, тени, очертания. Слизистые пересохли, голосовые связки восстановятся через две-три минуты. Рекомендую не пугать её. Хотя, глядя на вас...

Он не закончил фразу. Развёл руками, жест уставшего вельможи, который отказывается от безнадёжного, заранее проигранного дела.

Потом она открыла глаза.

Радужка оказалась тёмно-карей, почти чёрной в тусклом свете медотсека, и в первые секунды зрачки блуждали бесцельнo по потолку, по слепящей лампе, по размытым, расплывчатым силуэтам. Моргнула. Медленно, тяжело, будто веки весили тонну. Ещё раз. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Звука не было. Взгляд плыл, искал точку опоры, за которую можно зацепиться, чтобы вынырнуть из этого липкого, вязкого забытья.

Я стоял над ней, всё ещё в расстёгнутом скафандре, с мокрым от пота и напряжения лицом. Видел, как зрачки медленно, с усилием сжимаются, фокусируются на мне. Как в глубине глаз вспыхивает осознание – сначала испуг, потом удивление, потом вопрос. Рот открылся, из горла вырвался сухой, сиплый хрип, связки отказывались подчиняться.

Риваш протянул мне инъектор – небольшой, похожий на авторучку цилиндр.

– Увлажнитель и мягкий седатив. К шее, в яремную вену. Она вам руку не откусит. Если откусит, считайте это производственной травмой.

Я взял инъектор, прижал его к её шее, туда, где под тонкой, ещё холодноватой кожей угадывалось биение пульса. Щелчок. Она вздрогнула, сглотнула с трудом, и я увидел, как по горлу прошла волна. Глаза её нашли моё лицо – тёмно-карие, с расширенными зрачками, в которых плескался целый океан вопросов. Где я? Кто ты? Что случилось? Сколько прошло времени?

Палубу качнуло сильнее прежнего. Нарастающий, низкий гул из глубины корабля, «Тэбити» разгонялась, уходила от погони или от опасности, включив маршевые в режим форсажа. Потом вибрация резко оборвалась, палуба дрогнула, и наступила особая, ватная тишина. Маршевые смолкли. Стихла дрожь корпуса. Освещение на секунду мигнуло и выровнялось. «Тэбити» летела по инерции.

Риваш наклонил голову, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему.

– Капитан Харк в очередной раз продемонстрировала склонность к драматическим жестам. По крайней мере, нас перестало трясти. Моё оборудование скажет ей спасибо.

Женщина на столе закрыла глаза. На одну короткую секунду, словно собираясь с силами. Потом веки поднялись, и взгляд стал другим – жёстче, собраннее, осмысленнее. Она посмотрела на потолок, утыканный манипуляторами. На меня. На Риваша, застывшего в своём белом мундире с красными крестами.

Губы шевельнулись. Голос, когда он прозвучал, оказался тихим, хриплым, каждое слово давалось с трудом, продираясь сквозь пересохшее горло.

– Риваш... Сколько я спала?

Она знала его. Она назвала его по имени, хотя не могла видеть, ведь только что открыла глаза. Но в этом вопросе, в этой интонации было что-то такое, отчего у меня внутри ёкнуло. Не испуг или удивление, скорее понимание, что я здесь лишний. Что между этим дроидом-аристократом и женщиной на столе есть связь, в которую меня не посвящали.

Риваш помедлил с ответом. Огни его оптики мигнули всего раз, но я успел заметить.

Она знала его имя. Слово прозвучало естественно, будто она только вчера с ним разговаривала, а не провалялась в ледяном сне неизвестно сколько времени. Знала этот корабль, этот медотсек, этого дроида и его язвительность. Она была здесь своей, не так, как я, не временно, не по контракту, а по праву, которое не нужно доказывать.

– Девять суток, – ответил Риваш, и я уловил в его тоне перемену.

Сарказм никуда не делся, он сидел в каждой интонации, но под ним проступило что-то другое, похожее на заботу – сухую, профессиональную, но странный дроид проявлял заботу.

– Вы лежали в астероидном поле, пока капитан ходила по имперским станциям. Стандартная процедура для таких, как вы. Модуль получил удар камнем. Контур реанимации повреждён. Автоматика не справилась, работал я. Вы должны быть благодарны. Впрочем, благодарность от пациентов, довольно редкий случай, я давно не питаю никаких иллюзий.

Она сглотнула с видимым усилием, и я видел, как по горлу прошла судорога. Взгляд её, всё ещё мутный после пробуждения, медленно обвёл медотсек – манипуляторы, замершие в ожидании, диагностическую рамку, прижавшуюся к стене, шкафы с инструментами. И остановился на мне. На моей синей коже, на грубом скафандре, который я так и не снял, на лице, которое, должно быть, казалось ей чужим и странным. Она меня не знала.

– Кто... – выдохнула она, и в этом коротком слове поместилось всё: и удивление, и настороженность, и потребность понять, с кем она имеет теперь дело в одном пространстве.

– Это новый член экипажа Ар Сен, – сообщил Риваш, и я даже рта не успел раскрыть.

Он говорил за меня, как за вещь, как за предмет обстановки, и в этом было столько привычного высокомерия, что я даже не обиделся, только отметил про себя, что здесь это норма.

– Искусственник. Серия «Универсал». Капитан выкупила его контракт на станции. Он доставил ваш модуль. Попутно активировал аварийный маяк, чем привлёк три пиратских корабля. Мы совершили экстренный прыжок. Вот краткое изложение. Подробности – у капитана, когда дойдёте до мостика. Что произойдёт не раньше чем через час.

Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Маяк активировался автоматически, когда камень ударил в модуль, это была штатная реакция системы, и я тут был ни при чём. Но Ривашу, видимо, доставляло удовольствие ввернуть шпильку, даже если для этого приходилось чуть-чуть искажать реальность. Я промолчал. Спорить с ним сейчас, после всего, было глупо и бессмысленно.

Она закрыла глаза. На лице её мелькнула тень – усталость, досада, принятие. Женщина приняла информацию, обработала её с той быстротой, какая бывает только у людей, привыкших к перегрузкам, и убрала куда-то вглубь, чтобы вернуться позже. Пилотская дисциплина, подумал я. Или военная. Или что-то ещё, чему я пока не знал названия.

Потом веки поднялись, и она снова посмотрела на меня. Долго, не отводя взгляда. Тёмно-карие глаза прошлись по моему лицу, по синей коже, которая для неё, может быть, впервые была не просто картинкой, а живым человеком, по штрих-коду под ухом, который Риваш считал с порога, по усталым складкам у рта. Она изучала меня так, как изучают незнакомый инструмент перед тем, как пустить в дело.

Я смотрел на неё в ответ. На тонкий шрам на левой щеке, который проступил, когда кровь прилила к коже. На тёмные, влажные волосы, прилипшие ко лбу. На человеческую внешность без синевы, без пигментации, без тех меток, какие носят расы Империи. Чистая земная порода, какой я не видел уже давно. И вопрос, который мучил меня с того момента, как я разглядел её через замёрзший иллюминатор, поднялся сам собой, вырвался наружу, не спрашивая разрешения.

– Ты с Земли? – спросил я, и голос мой прозвучал глухо, будто не моим горлом.

Она смотрела на меня ещё секунду. Две. В глубине её зрачков мелькнуло что-то, может быть, удивление, может быть, понимание, отчего я спрашиваю.

– Нет... – ответила она тихо.

И отвернулась к Ривашу, давая понять, что разговор окончен. А я остался стоять у стены, чувствуя, как тяжесть скафандра давит на плечи, и как внутри, где-то под рёбрами, шевелится странное, сосущее чувство то ли разочарование, то ли облегчение. Не с Земли. Значит, я ошибся. А может быть, она и сама не знает, откуда родом.

Риваш склонился над ней, проверяя показатели. Манипуляторы бесшумно убирали использованные инструменты, готовя стол к следующей фазе – отдыху, наблюдению, восстановлению. Я стоял и смотрел, как она дышит – медленно, глубоко, возвращаясь к жизни. И думал о том, что на этом корабле у каждого есть своя история, свои секреты, своё место.

Пациентка попыталась сесть резко, будто её подбросила пружина, забывшая, что тело ещё не готово. Движение вышло рваным, не скоординированным, руки в зажимах дёрнулись, натянув фиксаторы, и я увидел, как лицо её исказилось от боли. Мышцы, пролежавшие девять суток в ледяном сне, отзывались на каждое усилие тупой, жгучей ломотой, от которой, вероятно, хотелось взвыть в голос. Но женщина только закусила губу.

– Лежать, – сказал Риваш, и голос его прозвучал так, как, наверное, звучал когда-то, когда он был живым врачом, а не дроидом в белом мундире. Жёстко, без тени сарказма, одна чистая команда. – Вы двадцать минут назад были клинически мертвы. Ваши мышцы работают на тридцать процентов от нормы. Вестибулярный аппарат перекалиброван. Если вы встанете, вы упадёте, ударитесь головой о стол, и мне придётся лечить ещё и сотрясение. А я не намерен тратить ресурсы на последствия вашего упрямства.

Она посмотрела на него. Взгляд был мутным, плывущим, но во взгляде тлело нечто упрямое и злое, привыкшее к приказам и привыкшее их нарушать. Такое выражение я видел у людей, которые прошли через такое, после чего уже ничего не боятся.

– Риваш, – произнесла она хрипло, с усилием проталкивая слова сквозь пересохшее горло. – Сними зажимы.

– Нет.

– Сними. Зажимы.

– Нет. И повторять бессмысленно. Мой протокол запрещает освобождение пациента до стабилизации вестибулярных функций. Это правило действует для всех, включая тех, кто полагает себя исключением.

Она откинулась на стол, тяжело дыша. Закрыла глаза на секунду, собиралась с силами, с мыслями, с тем остатком воли, который ещё теплился в обессилевшем теле. Потом повернула голову ко мне. Тёмно-карие глаза нашли моё лицо – мокрое от пота, усталое, с запавшими от обезвоживания скулами, с синей кожей, которая в здешнем освещении казалась почти чёрной. Она смотрела на меня оценивающе, прикидывала, на что я гожусь в этой ситуации, можно ли на меня положиться или лучше не рисковать.

– Ар Сен, – произнесла она, и моё имя в её хриплом, ещё не окрепшем голосе прозвучало странно, будто она примеривала его на вкус, пробовала, как оно ложится на язык. – Ты так и будешь стоять и пялиться на мою грудь? Или поможешь мне встать?

Я перевёл взгляд на Риваша. Его оптика мигнула – коротко, предупреждающе, как жёлтый сигнал светофора перед тем, как зажечься красному.

– Не вздумайте, – сказал дроид. – Я запрещаю. Категорически. Это будет нарушением всех протоколов.

– Этот парень мне не подчиняется, – сказала она Ривашу, и в голосе её прорезалась та интонация, с какой спорят с упрямым ребёнком. – Он в прямом подчинении капитана. А капитану нужно, чтобы я была на ногах. Так, Ар Сен? Так тебе сказала Харк?

Она была права. Харк приказала мне разбудить её, привести в чувство, ввести в курс дела. Никаких указаний насчёт того, чтобы держать её привязанной к столу, она не давала. Я это понимал, и Риваш это понимал, но ему, видимо, было важнее настоять на своём, чем признать очевидное.

– Капитан приказала привести вас в чувство, как можно скорее, – ответил я осторожно, стараясь не ввязываться в конфликт, но и не врать. – И сообщить, что на нас напали.

– Вот видишь, – она снова посмотрела на Риваша, и на лице её мелькнуло нечто вроде удовлетворения. – Привести в себя, а не мариновать в лазарете до полного выздоровления. Снимай фиксаторы.

Риваш помолчал. Огни его оптики переливались – голубой, зелёный, снова голубой. Он просчитывал варианты, сверялся с показателями, взвешивал риски, спорил сам с собой на том внутреннем языке, который был доступен только ему. Потом зажимы на запястьях и лодыжках щёлкнули почти одновременно и разошлись, освобождая руки и ноги.

– Фиксирую: пациентка освобождена по собственному требованию, против рекомендаций лечащего врача, – произнёс он тоном судебного секретаря, зачитывающего приговор. – Ответственность за последствия лежит на пациентке и на этом... – он указал на меня сегментированным манипулятором, – ...ассистенте. Протокол записан, данные внесены в бортовой журнал. Если вы упадёте и сломаете себе шею – это будет ваш выбор, а не моя некомпетентность.

Она села. Медленно, с усилием, которое было видно по побелевшим костяшкам пальцев, вцепившихся в край стола. Тело качнулось, повело в сторону, и я сделал шаг вперёд, не думая, инстинктивно, как делают шаг к падающему, чтобы успеть подхватить. Она подняла руку, останавливая меня на полпути.

– Подожди, – выдохнула она. – Секунду. Дай мне самой...

Я замер в полушаге, готовый в любой момент броситься на помощь, но стараясь не давить. Она сидела на столе, босая, в тонком комбинезоне гибернационного кокона, который облегал тело, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию, каждую впадину. Волосы, тёмные и влажные, падали на лицо, и она откинула их решительным движением головы. Дыхание было частым, поверхностным, со свистом, организм перестраивался, привыкал к вертикальному положению после девяти дней горизонтального покоя.

Я видел, как дрожат её руки на краю стола, как мышцы предплечий подрагивают мелкой, противной дрожью, которую не скрыть никакой волей. Она стискивала зубы и терпела, пережидая головокружение, тошноту и слабость.

– Сколько кораблей, ты сказал? – спросила она, не открывая глаз.

Глава 4

– Три... – ответил Риваш раньше меня.

Он, кажется, давно и крепко привык отвечать за всех.

– Было три. Текущая обстановка мне неизвестна. Я медик, а не тактик. Моя зона ответственности – вот этот стол и всё, что на нём происходит. Всё, что за его пределами, меня касается лишь постольку, поскольку влияет на работу оборудования.

– Три, – повторила она, словно пробуя цифру на вкус.

Открыла глаза. Посмотрела на меня, и в этом взгляде уже не было прежней мути, только холодный расчёт и собранность.

– Доведёшь меня до ангара?

– Конечно, только... – спросил я, и в голосе моём, наверное, прозвучало удивление. – До какого ангара?

Она чуть наклонила голову, и на лице её промелькнуло выражение – смесь удивления и усталого раздражения.

– Ты что, ещё не знаешь, что у нас есть истребитель?

– Нет, – ответил я честно.

И про себя подумал, что на этом корабле, похоже, много чего есть, о чём мне ещё предстоит узнать.

– На «Тэбити» есть лёгкий перехватчик, – сказал Риваш, и тон его сменился на лекторский, каким объясняют очевидные вещи тем, кто должен был бы их знать, но почему-то не знает. – В третьем ангарном отсеке, за грузовой переборкой. Он там с тех пор, как капитан Харк решила, что торговому судну в секторе Ароса нужна огневая поддержка. Мудрое решение, учитывая местные нравы и плотность пиратских формирований. Пилот – вот она, Тиссайа де Авен. Человек, чьи рефлексы рассчитаны на перегрузки в двадцать g и выше...

Тиссайа спустила ноги со стола. Босые ступни коснулись холодного металла палубы, и я увидел, как её передёрнуло, озноб пробежал по всему телу, от пяток до затылка. Она перенесла вес на ноги, выпрямилась, держась одной рукой за край стола. Покачнулась – сильно, опасно, и я шагнул вперёд, подставляя плечо.

Она ухватилась за мой скафандр – крепко, цепко, пальцы впились в ткань на предплечье так, будто от этого зависела её жизнь. Я мягко придержал её за талию. Весила она немного, почти ничего, но хватка была сильной. Так хватаются за поручни в кабине при резких перегрузках – не за что попало, а за конкретную точку, рассчитанную на нагрузку. Я чувствовал, как дрожит её рука, но пальцы держали мёртво.

– Спасибо, Ар, – сказала она без тени улыбки.

Динамик на стене ожил, выплёвывая жёсткий голос Харк.

– Медотсек, доложить статус.

– Пациентка в сознании, – доложил Риваш, и голос его приобрёл официальные нотки. – Жизненные показатели стабильны, в пределах допустимых отклонений. Пытается встать, вопреки моим настоятельным рекомендациям. Мышечная функция – тридцать пять процентов от возрастной нормы. Вестибулярный аппарат нестабилен, сохраняется высокий риск падения и травматизации.

– Она может летать?

Пауза разлилась в воздухе, как сладкий сироп. Я почувствовал, как женщина рядом со мной напряглась всем телом, как пальцы на моём предплечье сжались ещё сильнее, до боли, до синяков, которые, наверное, останутся.

– Физически – на грани, – ответил Риваш после короткой заминки. – Рефлексы восстановятся быстрее, чем мышечная ткань. Нейрошунт компенсирует моторику частично, процентов на шестьдесят. Если её посадить в кабину и ввести стимулятор, она сможет пилотировать. Недолго. Тридцать-сорок минут, но сможет. Я, разумеется, как лечащий врач, категорически против. Это чистое безумие.

– Капитан, – хрипло сказала женщина, перехватив канал, и голос её, только что слабый и сиплый, вдруг обрёл твёрдость. – Я в строю. Ар проводит меня до ангарного бокса.

Харк заговорила снова, и тон её изменился. Стал ровнее, собраннее, без лишних эмоций. Тон командира, который принял решение и теперь будет его реализовывать, чего бы это ни стоило.

– Олик всадил торпеду в самого шустрого. Это дало нам фору, но оставшиеся двое идут следом. Двадцать минут до контакта. Мне нужна огневая поддержка, иначе они нас просто расстреляют на дистанции. Ар, доведёшь Тис до ангара, поможешь с предполётной подготовкой. Потом – на мостик. Бегом. Мне нужен второй пилот на «Тэбити». У нас есть шанс, если будем работать слаженно.

Я открыл рот, чтобы ответить, но женщина меня опередила.

– Двадцать минут хватит, – сказала она, и голос её, минуту назад хриплый и слабый, окреп так резко, будто кто-то переключил внутренний тумблер, включил резервный источник питания. – Мне нужен лётный комбинезон и стимулятор. Риваш, стандартный набор для экстренного подъёма.

– Я протестую, – сообщил Риваш, и в голосе его прозвучала обречённость.

Знал ли он, что его протест ничего не изменит? Знал, но был обязан его заявить.

– Запротоколировано, – ответила она коротко. – Давай сюда набор.

Дроид помолчал ещё секунду, словно надеясь на чудо. Потом один из манипуляторов, сегментированных и гибких, опустился к запертому шкафу у стены, коротким движением открыл дверцу и достал плоский контейнер – тёмно-серый, с яркой маркировкой медицинского креста и предупреждающими надписями. Риваш поставил его на край стола, рядом с её бедром.

– Стимулятор центральной нервной системы, анальгетик пролонгированного действия, глюкоза в ударной дозе, комплекс витаминов, – перечислил он, будто зачитывал состав яда. – Действие – сорок минут, плюс-минус пять в зависимости от индивидуальной реакции. После этого вас ждёт мышечный коллапс, полное истощение резервов, и никакие рефлексы, даже усиленные нейрошунтом, не помогут. Если через сорок минут вы не вернётесь в медотсек – я сниму с себя ответственность за ваше состояние. Формально и фактически. Протокол будет закрыт.

– Договорились, – сказала она, принимая контейнер свободной рукой.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляда. Она стояла рядом со мной, держась за моё плечо, босая, в тонком, почти невесомом комбинезоне, только что вырванная из девятидневного ледяного сна, который для организма равносилен клинической смерти. Лицо было бледным до синевы, под глазами залегли тёмные, провальные круги, губы потрескались, тело мелко дрожало от холода и слабости. Выглядела она так, будто её протащили через молотилку.

И при всём этом взгляд её был абсолютно собранным, жёстким, почти агрессивно трезвым. Взгляд пилота, который слышит команду на вылет и мгновенно включает все системы, все резервы, всё, что у него есть, не думая о последствиях.

– Чего смотришь? Делай мне инъекцию и пошли, – сказала она мне. – Времени мало. Каждая секунда на счету.

Я кивнул. Взял инъектор и приставил его к шее Тиссайи. После подставил ей руку поудобнее, она оперлась, перенеся на меня часть веса, и мы двинулись к выходу из медотсека. Первые шаги дались ей тяжело – ноги подкашивались, ступни скользили по гладкому металлу, но она упрямо переставляла их, вцепившись в меня мёртвой хваткой.

Риваш смотрел нам вслед, стоя у операционного стола в своём безупречном белом мундире. Голубые огни в прорезях маски мерцали ровно. Когда створки двери уже начали расходиться, дроид сказал:

– Протокол обращения. На «вы». Оба. Это обязательно.

Мы вышли в коридор. Створки сомкнулись за спиной, отрезая нас от стерильной тишины медотсека. Коридор встретил нас привычным гулом вентиляции, тусклым светом аварийных ламп и лёгкой вибрацией палубы – корабль готовился к манёврам, где-то в глубине гудели двигатели, перекачивали топливо, перезаряжали системы.

Она шла, цепляясь за меня, и я чувствовал, как дрожит её рука, как тяжело ей даётся каждый шаг. Но она шла. И молчала, экономя силы на то, что ждало впереди.

Коридор мерцал аварийным освещением – жёлтые плафоны через один, и от этого казалось, что стены то выступают вперёд, то проваливаются обратно в полумрак. «Тэбити» перешла на экономный режим, берегла энергию перед боем, и теперь каждый люк и стык обшивки выглядели иначе, чем при полном свете. Тревожнее, теснее, будто коридор сжался и стал уже, чем был на самом деле. Я чувствовал давление пространства, которое вроде бы и не изменилось, но ощущалось теперь совершенно иначе.

Тиссайя всё также висела на моём плече, когда ей удавалось поймать баланс, хватка ослабевала, она перехватывалась удобнее, и тогда я слышал её дыхание. Частое, неглубокое, с хрипотцой того, кого только что выдернули из объятий ледяной летаргии.

После долгих часов в криостазисе тело женщины стремительно разогревалось – стимулятор гнал кровь по сосудам, разгонял метаболизм, и я ощущал проступающий жар, исходящий от её кожи. Волосы, всё ещё влажные и тёмные, падали Тис на лицо, и она периодически откидывала их резким движением головы. Всякий раз это обыденное действие выходило коротким, раздражённым, будто она отгоняла назойливое насекомое. От неё пахло медикаментами, и чем-то, что заставляло сходить с ума мои гормоны, тёплым, слабым, что я бы без раздумий назвал бы феромонами. Едва ощутимый аромат женщины, от которого в голове шевельнулось нечто непрошеное, и я снова задавил это привычным усилием воли, как давил всегда, когда позволял себе лишнее.

Я разглядывал её украдкой, пока мы шли. Вблизи, в движении, впечатление было другим, чем на операционном столе. Там она была пациенткой, бледной, беспомощной, предметом работы Риваша, который колдовал над её венами с катетерами. Здесь, повисшая на моём плече, стиснувшая зубы, упрямо переставляющая ноги, она уже казалась живым человеком. Может не вполне здоровой, но осязаемой и вполне земной. Это заставляло проснуться внутри некие мужские чувства, побуждавшие меня покровительствовать этой «Спящей Красавице», и от этого она делалась почти родной. Лицо её, даже бледное, даже осунувшееся, оставалось человеческим в том смысле, к которому я привык на Земле. Среди синекожих лубасири, среди рас Империи с «неправильными» пропорциями и окраской, Тиссайя выглядела как напоминание о мире, из которого я пришёл. Кожа тёплого тона, тёмные волосы, старый шрам на левой щеке – маленький, от чего-то острого, похожий на след от занозы, который уже зажил очень давно.

Я понимал, что она не землянка. Она сказала «нет» прямо, и оснований не верить ей не было. Но подсознание упрямо отказывалось это принимать. Оно цеплялось за знакомые черты, за пропорции, за отсутствие синевы, за всё то, что делало её похожей на женщин, которых я знал в прошлой жизни, – на женщин из рекламных роликов, из случайных встреч в лифтах, из очередей в супермаркетах, которые теперь казались смутным сном. И чем дольше я жил в новой реальности, тем более размытыми становились воспоминания. Было в этом что-то неправильное и болезненное, отчего хотелось тряхнуть головой и прогнать внезапное наваждение.

– Третий ангарный, – сказала она, прервав мои мысли. Голос звучал ровно, без хрипоты, но я чувствовал, как ей стоит каждое слово. – Через грузовую переборку, дальше по правому коридору. Ты знаешь куда нужно идти?

– Нет, – ответил я, оглядываясь по сторонам, будто мог узнать эти стены. – Я на этом корабле третий день.

– Третий день... И уже в астероидное поле сходил, аварийный маяк включил и пиратов привлёк. А ты времени не теряешь, да, Ар Сен?

Она невесело хмыкнула, скорее отмечая факт, чем иронизируя. Я промолчал. Маяк сработал от удара камня, она это понимала не хуже меня, потому и пускаться в долгие объяснения мне не хотелось. Вместо этого я спросил:

– Как давно ты на «Тэбити»? – просто, чтобы не идти молча.

– Давно.

Повисла пауза. И всё. Точка. Разговор закрыт, даже не начинался.

Я попробовал ещё:

– Харк говорила, что тебя нужно разбудить. Не сказала зачем. Я только сейчас понял.

– Угу.

Три шага. Пять. Её дыхание выровнялось, стало глубже, ровнее. Стимулятор работал – я видел, как меняется её походка, как из шаркающей, неуверенной она постепенно становится твёрже. Тело просыпалось, вспоминало себя, и это было похоже на запуск старого двигателя, который долго стоял без дела.

– Послушай, – сказала она, не оборачиваясь. – Я ценю, что ты пытаешься наладить общение. Правда. Но мне нужно сосредоточиться. Через пятнадцать минут я сяду в кабину. Мне нужно, чтобы мозг был чистым. Без всего лишнего. Понимаешь?

– Понял, – кивнул я.

– Вот и хорошо. Молча давай дойдём.

Дальше я слушал гул вентиляции, который в этой части корабля, звучал ниже и глуше, чем в жилых отсеках, да шлёпанье босых ступней Тис по палубе, а сам думал о том, что она ведёт себя как военный перед вылетом. Сбрасывает всё лишнее, оставляет только задачу. И вспомнил, что я видел такое у пилотов на Земле. У меня самого это было чем-то вроде ритуала. Закрыться, сосредоточиться, стать функцией. Она делала то же самое, и делала это привычно, без усилия и надрыва, также легко, как дышала. Из чего можно было сделать вывод, что это не первый десяток боевых вылетов у Тис.

Примерно на полпути я всё же не выдержал. Вопрос, который крутился в голове с момента приказа Харк, требовал чтобы его задали.

– Послушай... Эээ... Тиссайя...

– Да?

– Может, лучше я сяду за штурвал? Ты очень плохо выглядишь...

– Да ну? – скептически хмыкнула она. – То-то мне и показалось, что один искусственник никак не мог оторвать взгляд от моей груди. Не понравилось зрелище?

– Почему? – немного смутился я, но постарался не показать этого. – Очень даже понравилось. Я бы ещё посмотрел, но...

– Но? – переспросила Тис, побуждая меня формулировать мысли быстрее.

– ... то есть я не это хотел сказать, а то, что ты не выглядишь готовой не то, что к бою, а в принципе к полёту.

– И...? – снова поторопила она меня.

– А я пилот. Профиль универсальный, я водил машины в симуляторах, у меня есть допуск...

– Нет, – перебила она.

Коротко, без колебаний, даже не дав договорить.

– У тебя мышцы активны на тридцать пять процентов, – сказал я, чувствуя, как во мне закипает раздражение. – Тебя тошнит. Ты еле стоишь. Я в форме, в скафандре и я...