Читать книгу "Край Галактики. Реверс III"

– Нет, – повторила она, и в голосе появилась сталь. – Ты не понимаешь. Во-первых, ты не сможешь получить доступ к боевой машине, а во-вторых, я пилот-линковод. Это другое...

– Линковод? – немного обалдел я.

Она посмотрела на меня – коротко, быстро, будто решала, стоит ли тратить силы на объяснение. Потом махнула рукой, свободной, той, что не впивалась в моё плечо.

– Потом. Помоги дойти. И помоги залезть в кабину. Там разберёмся.

Грузовая переборка была массивной, толще стандартной, с поворотным штурвалом запора и предупреждающей маркировкой: «Декомпрессионная зона. Проверь герметичность». Я крутанул штурвал одной рукой, придерживая Тиссайю другой. Механизм поддался с натужным, застарелым скрипом, будто его не открывали месяцами, а может, и дольше. Металл лязгнул, плита ушла в стену, и за ней открылся ангарный отсек. Вернее... Как «ангарный»? Нет. Это был грузовой корабль и ангаров или посадочных палуб в изначальной конструкции предусмотрено не было. Однако этот конкретный трюм был переделан в ангар.

В ангаре было на несколько градусов прохладнее, чем в коридоре, и этот холод сразу забрался под комбинезон, пробежал по спине липкими пальцами. Помещение вопреки ожиданиям оказалось небольшим, рассчитанным на один, максимум два аппарата и техника, который его обслуживает. Потолок низкий, покрытый решётками вентиляции и кабельными лотками, из которых торчали обрезанные хомуты и забытые обрезки кабелей. Стены обшиты рифлёным металлом, тем же грубым, утилитарным, что и в грузовом отсеке, но здесь обшивка была кое-где тронута ржавчиной – мелкими рыжими пятнами в углах, где скапливался конденсат. Пол решётчатый, мелкоячеистый и под ним, в прорезях между планками, я видел трубы топливной подачи, силовые кабели в толстой чёрной изоляции и направляющие стартовой катапульты, утопленные в палубу.

Вдоль левой стены тянулся рабочий верстак с инструментами: зажимы, отвёртки и универсальный диагност с погасшим экраном. У правой стены стоял стеллаж с запчастями – ящики с маркировкой, бухта буксировочного троса, несколько внушительных цистерн, на которых белели этикетки с предупреждающими глифами «ОГНЕОПАСНО». Два ряда промышленных ламп давали жёсткий белый свет, от которого предметы отбрасывали короткие, чёткие тени, и в этом свете каждая царапина на стенах, каждое масляное пятно на полу выступали с фотографической ясностью.

В дальней стене располагался стартовый створ. Двойные бронированные плиты, сомкнутые герметично, с жёлтой разметкой зоны выброса и красными сигнальными огнями по периметру, сейчас погашенными. Над створом висело табло статуса:

«СТВОР ЗАКРЫТ. ДАВЛЕНИЕ ШТАТНОЕ. ОЖИДАНИЕ КОМАНДЫ».

Иероглифы лубасири горели ровным зелёным, и от этого становилось спокойнее – по крайней мере, здесь не было разгерметизации, и пробоин в корпусе, ничего из того, что могло убить нас до того, как Тис сядет в эту штуку.

В центре помещения стоял истребитель.

Глава 5

Мы остановились. Тиссайя на моём плече тоже замерла, и чувствовалось, как её хватка ослабла. Она посмотрела на боевую машину, и в эту секунду я перестал для неё существовать. Её лицо поменялось стало жёстче, собраннее. Осанка изменилась, будто внутрь позвоночника ей вставили титановый стержень.

Истребитель был небольшим. Метров двенадцать от заострённого носа до блока маршевых дюз, с размахом коротких, скошенных назад плоскостей в четыре с небольшим метра. Обводы угловатые, рубленые, без малейшей попытки обтекаемости, в вакууме она не нужна. В космосе считаются только масса, тяга и площадь поражения, но и неаэродинамичной форму фюзеляжа назвать было нельзя.

Корпус был собран из бронепанелей, закреплённых на силовом каркасе видимыми заклёпками и сварными швами, и покрыт матовой серо-чёрной краской, стёршейся в десятке мест до голого металла. На левом борту, ближе к кабине, виднелась заплатка – квадрат свежей обшивки, чуть отличающийся по оттенку, приваренный грубовато, но вполне надёжно. Кто-то латал пробоины и латал грамотно, но времени на покраску не нашлось, да и нужды, видно, не было.

Под плоскостями висели подвески вооружения: две ракетные кассеты, каждая на четыре ракеты ближнего боя, с предохранительными чехлами на боеголовках. Чехлы были серыми, матерчатыми, с липучками, и один из них топорщился, видно плохо закрепили. На центральном пилоне под брюхом спаренная плазменная пушка, массивная, с длинными стволами и радиатором охлаждения, покрытым матовой сажей от выстрелов.

Машина была старой, рабочей, много раз чиненой.

Тис отпустила моё плечо и сделала шаг к истребителю. Покачнулась, но удержалась, даже руку не выставила для равновесия, просто перенесла центр тяжести и замерла на мгновение, давая телу привыкнуть к новому положению. Одной рукой она взялась за край плоскости, и я увидел, как изменилось её лицо. Минуту назад это был больной, ослабший человек, который еле стоял на ногах, разбуженный насильно и не до конца. Теперь же она преобразилась. Взгляд стал острее и цепче. Губы сжались в тонкую линию, почти исчезли, движения стали экономнее, без лишних трат, будто тело включило внутренний резерв, о котором никто, кроме неё, не знал, или знал, но не имел к нему доступа.

Она провела ладонью по бронеобшивке быстро и привычно. Пальцы пробежали по заклёпкам, задержались на заплате, ощупали её край, проверили, не топорщится ли, не отошла ли, потом скользнули дальше по кромке плоскости, по стыку бронепанелей. Это был не осмотр, по крайней мере не тот осмотр, который делают механики с чек-листами в руках. Я наблюдал за ритуалом. Она здоровалась с машиной, и машина, мне показалось, отвечала.

Потом Тиссайя обошла истребитель кругом, придерживаясь рукой за корпус, скользя ладонью по холодному металлу, будто читая его шрифтом Брайля. Я шёл за ней на полшага, готовый подхватить, если ноги откажут, но женщина держалась. Она осмотрела дюзы маршевых, заглянула внутрь каждого сопла, провела пальцем по кромке, проверяя нет ли нагара или оплавлений, потом перешла к маневровым движкам на консолях, проверила их крепление – качнула, надавила, убедилась, что сидят жёстко. Присела у шасси, я отметил, как напряглись мышцы стройных ног, удерживая тело в полуприседе, ощупала амортизаторы, провела рукой по штокам, проверяя нет ли масляных потёков или следов утечки. Каждый жест был заученным, привычным до автоматизма. Пальцы знали, что и где проверять, и делали это сами, пока взгляд перемещался дальше, сканируя следующую точку, следующую зону риска.

– Предполётная, – сказала она, выпрямляясь. Голос стал суше, деловитее, без той хрипотцы, что была в коридоре. – Топливо?

Я оглянулся, ища панель подачи, и нашёл её на стене слева от створа, стандартный блок с тремя индикаторами и запорным вентилем, какие ставят на всех грузовых кораблях построенных в Империи Лубасири, чтобы даже ребёнок разобрался. Зелёный, зелёный, зелёный. Основной бак, резервный, аварийный. Все три горели ровно.

– Полный бак... – доложил я.

– Вооружение?

Я обошёл подвески, пригибаясь под низкими плоскостями. Ракетные кассеты были снаряжены, я видел матовые цилиндры ракет в гнёздах, четыре с левого борта, четыре с правого, их боеголовки закрыты синтетическими предохранительными чехлами. Контрольные индикаторы на кассетах горели жёлтым – ожидание активации, штатный режим. Пушка под брюхом выглядела готовой к бою. Затворы в боевом положении, стволы смотрят в пол, система охлаждения подключена, толстый кабель питания уходил в корпус, в разъём обмотанный лентами герметичного изолятора, явно чинили на коленке.

– Кассеты заряжены неуправляемыми снарядами, по четыре в каждой, – сказал я. – Затворы пушек в боевом положении...

– Увидишь из кабины. Открой фонарь. Вот тут, – она указала на скобу сбоку фюзеляжа, утопленную в обшивку так, что без подсказки я бы её и не заметил, – только нащупал бы случайно, если б шарил по корпусу.

Я потянул за неё. Механизм щёлкнул сухо с металлическим отзвуком, и фонарь кабины начал подниматься на гидравлических стойках – медленно, с тихим шипением, будто нехотя открывая внутренности.

Кабина оказалось тесной, одноместной, рассчитанной на пилота и... Ничего лишнего, ни сантиметра свободного пространства. Кресло утоплено глубоко внутрь, обложено панелями компенсаторов перегрузки похожими на массивные, формованными подушками из материала, который под нагрузкой становился жёстче камня, распределяя давление по всему телу, не давая крови отливать от мозга и внутренностей. Подголовник широкий, с выемкой для затылка, и в центре этой выемки я увидел разъём. Массивный, с мягкими контактными площадками и направляющим кольцом, он был утоплен в подголовник и выглядел не как дополнительное оборудование, а как часть кресла неотделимая от него, необходимая, как ремни безопасности. Устройство для подключения к нейрошунту на затылке пилота. Слово «линковод» всё ещё крутилось в голове, не находя себе места среди знакомых терминов.

Приборная панель полукругом охватывала кресло – дисплеи, тумблеры, рукоятки ручного управления по бокам, со множеством кнопок под большой палец. Педали внизу с фиксаторами для ступней. Над головой дополнительная панель с аварийными выключателями и системой катапультирования – красная рукоятка, закрытая прозрачным предохранителем. Всё было компактным, плотно пригнанным, без зазоров и пустот, каждый сантиметр кабины использован, каждый миллиметр работал на боеспособность и выживание. На боковой панели у правого подлокотника, я заметил крепление для шлема и трубку подключения скафандра к системе жизнеобеспечения истребителя, свёрнутую аккуратной петлёй и зафиксированную зажимом.

Тис стояла рядом, опираясь рукой о борт, и смотрела внутрь с тем выражением, с каким возвращаются в давно знакомое место – в комнату, где прошло детство, или в класс, где просидели пять лет. Без восторга, ностальгии и лишних эмоций. Она проверяла всё ли на месте. Можно ли работать.

Потом отошла от кабины и направилась к стене, где стоял бокс с её позывным, я не разобрал глифов, слишком мелкие, чужие, открыла его привычным жестом, даже не глядя, просто рука сама нашла защёлку. Достала лётный комбинезон. Тёмно-серый, плотный, с усиленными вставками на груди, бёдрах и предплечьях – компенсаторы перегрузки, встроенные прямо в ткань, нашитые поверх основного слоя. Невесомая гибернационная ткань всё ещё влажного комбинезона скользнула на пол, демонстрируя мне Тис, в чём мать родила. На секунду у меня, естественно к такому повороту не готовому, буквально отвалилась челюсть. Взгляд успел выцепить все особенности подтянутой женской фигуры, прежде чем меня вернул в действительность голос де Авен.

– Помоги...

– Да, – ответил я, разом вспоминая про пиратские корабли и ситуацию вообще. – Конечно...

Подошёл и присел на одно колено, помогая пилоту облачиться в лёгкий скафандр. Главное было помочь вставить ноги. Дальше она натянула его без посторонней помощи, и комбинезон сел плотно, обтянув тело, подчеркнув худобу и острые углы плеч. Застегивать застёжку вроде молнии от паха до горла, пришлось тоже мне. Руки Тис дрожали.

Потом мы вернулись к контейнеру Риваша, который я оставил у входа, она открыла крышку, достала второй инъектор со стимулятором – такой же как первый, с синей полоской на корпусе, и без колебаний воткнула себе в шею, чуть ниже уха в специальный разъём пилотского лёгкого скафандра. Я видел, как нажался поршень, как жидкость ушла под кожу. Зрачки Тис расширились мгновенно, почти до края радужки, по телу прошла быстрая, крупная дрожь – от макушки до пят, – и через несколько секунд она выпрямилась, резко, будто стержень вставили в позвоночник. Бледность никуда не делась. И тёмные круги под глазами остались, но центр тяжести сместился, плечи расправились, голова поднялась. Стимулятор дал основательного пинка организму.

– Подсади... – приказала она.

Я подставил сцеплённые руки, ладонь в ладонь, чуть присел, давая опору. Она оперлась ступнёй, и я приподнял её, чувствуя как вес перераспределяется, как она ловит баланс, и она закинула ногу через борт кабины, скользнула в кресло одним текучим движением без пауз и примерок. Тис устроилась в кресле, вжалась спиной в подушки компенсаторов, и её руки легли на подлокотники, пальцы сами нашли выемки для захвата вытертые до блеска ладонями. Ремни безопасности вышли из пазов автоматически с тихим сервоприводным жужжанием, обхватили плечи, грудь и бёдра, прижали к креслу плотно, с характерным щелчком замков безопасности.

Я стоял рядом, держась за борт кабины, и смотрел на неё сверху. Откровенно говоря, она не выглядела пилотом готовым к бою, скорей наоборот. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами и расширенными зрачками, затянутая в серый комбинезон, пристёгнутая к креслу, которое было для неё ложем, рабочим местом и, возможно, гробом, если стимулятор откажет раньше, чем она справится с задачей. Или если сердце не выдержит, если что-то пойдёт не так. Тис сидела неподвижно, закрыв глаза, и я не знал, что она делает – молится, сосредотачивается или просто ждёт, пока препарат разойдётся по крови до последнего капилляра.

Потом она откинула голову назад, и затылок вошёл в разъём.

Я услышал тихий щелчок – контакт. Направляющее кольцо совместилось с физическим разъёмом нейрошунта на её затылке, под волосами, которые она так и не убрала, и контактные площадки прижались.

Лицо её изменилось, глаза закрылись, и показалось, будто свет внутри неё погас, оставив только оболочку. Черты разгладились, мышцы расслабились, и выражение стало отрешённым, пустым, словно человек ушёл куда-то глубоко внутрь себя, бросив тело снаружи за ненадобностью. Губы чуть приоткрылись. Дыхание замедлилось, стало едва заметным, и я поймал себя на том, что задерживаю своё, будто боясь помешать. Длилось это секунды три, в течение которых я смотрел на лицо, переставшее быть похожим на лицо живого человека и ставшее маской. Где-то внутри груди шевельнулось что-то похожее на страх, хотя чего было бояться? Передо мной просто сидел пилот в кресле пристёгнутый ремнями и молчал.

А потом глаза Тис открылись, и я непроизвольно отшатнулся.

Это были те же тёмно-карие глаза, что смотрели на меня в коридоре, когда она висела на моём плече и откидывала мокрые волосы с лица. Но смотрели они иначе. Фокус изменился, они глядели на меня и одновременно мимо меня, сквозь стены ангара, сквозь обшивку корабля, сквозь броню и переборки, в пространство, которого я не видел и не мог видеть. Глазные яблоки двигались быстро, резко, с нечеловеческой точностью, отслеживая потоки недоступных мне данных.

Приборы в кабине ожили все разом, без последовательного запуска, без прогрева, без той стандартной стартовой процедуры, которую я проходил сотни раз в симуляторах. Дисплеи вспыхнули, тумблеры встали в рабочее положение сами, с сухим металлическим щелчком, ионный каскадный двигатель загудел глубоко и ровно, набирая обороты. Стартовые огни на консолях зажглись зелёным. Система вооружения активировалась, индикаторы на подвесках под плоскостями перешли из жёлтого в тревожно-красный, плазменная спарка резко дёрнулась. Истребитель просыпался вместе с ней, от одного её присутствия в кресле, от того разъёма в затылке, который соединял пилота с машиной.

Она не касалась ручного управления. Рукоятки стояли в нейтральном положении, педали не двигались, пальцы лежали на подлокотниках расслабленно, без малейшего напряжения. Всё шло через затылок, через тот тихий щелчок, после которого Тиссайя перестала быть просто человеком в кресле и стала чем-то большим. Чем-то, чему я пока не знал названия, но что заставило меня отступить на полшага, убрать руку с борта, будто металл вдруг нагрелся.

– Закрой фонарь, – сказала она, и голос её был ровным, спокойным, лишённым всего человеческого.

Стимулятор и подключение убрали всё лишнее – слабость, боль, дрожь в руках, даже усталость во взгляде. Осталась только функция, чистая и острая, как лезвие острооточенного клинка.

– И уходи из ангара. Когда открою створ, здесь будет вакуум. У тебя двадцать секунд. Девятнадцать, восемнадцать...

Я захлопнул фонарь. Стекло опустилось плавно, с шипением гидравлики, герметичные уплотнители легли на место, и через прозрачный колпак я видел её лицо – сосредоточенное и неподвижное.

Я отступил к переборке. Тяжёлая дверь ангарного отсека закрылась за мной, отрезая от предстартовой зоны, и я слышал, как лязгнули гермозатворы, вставая на место. Через секунду стены отозвались вибрацией, створ открывался. Ещё через три вибрация стихла, а потом палубу качнуло, и «Тэбити» едва заметно вздрогнула, освобождаясь от массы истребителя, выстрелившего из ангара, как снаряд из ствола. Сравнение дурацкое, но в голову пришло только оно.

Тряхнув головой, я собрался. Мои задачи здесь выполнены, теперь – мостик. Мне нужно торопиться на мостик. И я побежал.

Тяжёлый скафандр мешал – жёсткие элементы нагрудника не добавляли прыти и скорости, ранец на спине раскачивался, сбивая центр тяжести. Каждый шаг отдавался в пояснице, в уставших ногах, в горящих мышцах. На ходу расстегнул замки нагрудника, стащил его через голову и швырнул на палубу – пусть лежит, когда бой закончится – подберу, или не подберу, но в этом случае мне уже будет всё равно. Наплечники я отстегнул следом, набедренники, защитные пластины на голенях, которые я сдёрнул, не останавливаясь, оставляя за собой след из снаряжения. Перчатки я снял ещё в медотсеке, а ботинки оставил, снимать их на бегу было бы глупо, да и пол холодный. Реактивный ранец отстегнул у поворота на вторую палубу, аккуратно прислонил к переборке и побежал дальше, чувствуя, как пот заливает глаза, а нательный комбинезон мокрый насквозь, облепил тело, как вторая кожа.

Ноги горели. Время в открытом космосе, буксировка модуля, перетаскивание спаскапсулы по палубам, потом коридор с Тиссайей на плече – тело требовало отдыха, еды, воды, требовало остановиться и рухнуть, но я бежал, потому что «Тэбити» получила огневую поддержку не для того, чтобы сбежать с поля боя.

Наш корабль неизбежно попадёт под огонь, и моё место за пультом. Рот пересох, в висках стучало, и каждый вздох отдавался болью в боку, но я бежал.

Глава 6

На палубе мостика пол был другим – мягкое покрытие, гасящее шум шагов, и мои ботинки, грохотавшие по металлу в коридорах, здесь зазвучали глухо, приглушённо. Дверь была открыта, из проёма лился холодный, голубоватый свет экранов, и я влетел внутрь, на секунду замер, приспосабливаясь к освещению после полумрака коридоров.

Мостик «Тэбити» был невелик – метров семь в ширину, четыре в глубину, но каждый сантиметр пространства заполнен экранами, пультами и креслами. Лобового иллюминатора не было – вместо него всю переднюю стену занимала проекционная панель, на которую выводилась картинка с внешних камер. Сейчас на ней горело звёздное поле, и где-то на его фоне мигали две тусклые точки, подсвеченные красными маркерами системы наведения – пиратские корветы, невидимые невооружённым глазом, но чётко обозначенные для тактического комплекса.

Харк сидела в капитанском кресле по центру, чуть приподнятом над остальными, – прямая спина, гарнитура на голове, руки на подлокотниках. Перед ней полукругом светились экраны: тактическая обстановка слева, навигация по центру, связь и энергетика справа. Она управляла всем этим одновременно, и лицо её было спокойным, сосредоточенным, без тени паники или напряжения. Становилось понятно, что Желлия делала это десятки, если не сотни раз.

Слева от неё за пультом вооружения, сидел Олик. Крупный, широкоплечий, с наголо бритой головой и массивными руками, которые ложились на панель управления торпедами и орудиями с неожиданной ловкостью, пальцы двигались быстро, точно, без лишних движений. Перед ним светился экран тактической обстановки с метками кораблей, захватами целей и индикаторами боеготовности. Олик отвечал за огневые точки «Тэбити»: орудия, торпеды, щиты – канонир, и сейчас он был собран, как пружина, хотя лицо оставалось спокойным.

Правее, за отдельным пультом, сидел Кито. Инженер выглядел здесь иначе, чем в мастерской, где я видел его впервые. Спина прямая, лицо сосредоточенное, длинные синие пальцы бегали по двум экранам. Верхний показывал статус бортовых систем, нижний отвечал за управление дроидами, производившими ремонт на внешней обшивке звездолёта. На нижнем экране мерцали четыре маленьких зелёных треугольника, выстроенных ромбом вокруг синей метки «Тэбити». Дроны – разведывательные и атакующие – уже выпущенные и работающие, и Кито управлял каждым из них, переключаясь между потоками данных с быстротой, выдававшей многолетнюю практику.

Олик мельком глянул на меня и кивнул – коротко, без слов, обозначая, что заметил, и возвращаясь к экранам. Кито даже не повернулся. На тактическом дисплее горели метки: две красных – противник, одна зелёная – истребитель Тиссайи, уже вышедший из ангара, и крупная синяя – «Тэбити». Четыре малых зелёных точки дронов обвешивали синюю метку, как свита короля.

– Второй пульт, – сказала Харк, не оборачиваясь.

Голос её звучал ровно, деловито, без тени сомнения.

– Садись. Подключайся. Мне нужны маневровые и щиты.

Я занял кресло второго пилота. Пульт был знакомым – стандартная конфигурация для грузовых звездолётов, которые я изрядно поводил в симуляторах. Маневровые двигатели, управление щитами, контроль распределения энергии. Я вывел системы на экраны, проверил параметры – всё в норме, – и положил руки на панель, на контактные площадки, встроенные в подлокотники.

Нейрошунт в моей голове активировался сразу – лёгкое покалывание в затылке, потом тепло, разливающееся по позвоночнику, а затем расширение восприятия, будто к собственным глазам добавили ещё десяток, а к телу – новые органы чувств. Я ощутил корабль. Не увидел и не услышал – ощутил, как чувствуют собственное тело. Маршевые двигатели отдавались глубокой пульсацией в пояснице, ровной и мощной. Маневровые покалывали кончики пальцев, готовые откликнуться на любое движение. Щиты давили на кожу равномерным теплом, и я чувствовал, где они слабее, где плотнее, где энергия распределена неравномерно. Реактор гудел где-то в солнечном сплетении – глубоко, ровно, успокаивающе.

Это был нейрошунт – частичная интеграция, тактильная обратная связь, без полного слияния. Я чувствовал корабль, но оставался собой. Мои мысли были моими, мои глаза видели мостик, руки лежали на пульте, и я мог в любой момент отключиться, просто убрав руки. Шунт давал ощущения, но не забирал контроль, не вторгался в сознание, не делал меня частью машины, только машину делал частью меня, продолжением тела.

– Готов, капитан, – доложил я. Голос прозвучал хрипловато, сказалась беготня и сухость во рту. – Маневровые в норме. Щиты на шестидесяти процентах, распределение штатное.

– Хорошо, – Харк смотрела на тактический экран, не отрывая взгляда от меток. – Тис, ты в канале?

– В канале, – ответила Тиссайя, и голос её из динамика был неузнаваем. Ровный, без человеческой теплоты, что пробивалась даже сквозь слабость в коридоре. Механический и точный голос автопилота, как синтезатор речи, лишённый эмоций.

– Визуальный контакт с целями. Два корабля, класс «корвет», дистанция сорок кликов. Захожу с верхней полусферы.

– Олик, – сказала Харк. – Торпеды?

– Две готовы, – ответил Олик, и голос его был совсем другим, чем я ожидал, – собранный, без сленговых словечек, подколов, ругательств, без расслабленности, что я слышал раньше. – Захват цели по команде, капитан.

– Тис, начинай. Олик, бей по её наводке. Ар – маневрируй, держи нас на дистанции, не давай зайти на корму. Работаем, коллеги.

Я положил руки на пульт, чувствуя, как под пальцами отзываются маневровые двигатели, как щиты перераспределяют энергию, готовясь к удару. На тактическом экране зелёная метка истребителя отделилась от синей и двинулась к красным, быстро, уверенно, без колебаний. Тиссайя вступила в бой.

А я смотрел на экран и думал о том, что через несколько секунд и мне предстоит ввязаться в собачью свалку с двумя корветами, на пусть модифицированном, но торговом звездолёте, в общем-то для такого, просто не предназначенном конструктивно.

Кито первым делом развёл дроны, пальцы его забегали по нижнему экрану с такой скоростью, что я перестал различать движения, только видел, как четыре маленьких зелёных треугольника на тактической схеме пришли в движение. Два разведчика ушли вперёд, набирая скорость, разворачивая сенсорные массивы, и на экране Олика начали появляться первые данные. Я выхватил контуры корветов, их энергетические профили, маркеры вооружения. Два атакующих дрона заняли позиции по флангам «Тэбити», повиснув в пустоте на расстоянии километра от борта. Достаточно далеко, чтобы не попасть под случайный выстрел, и достаточно близко, чтобы успеть на перехват.

Четыре зелёных треугольника расползлись в стороны, формируя защитный периметр вокруг синей метки нашего корабля. Кито управлял каждым из них отдельно, переключался между потоками данных с быстротой, от которой у меня начинало рябить в глазах. Левая рука задавала курс разведчикам, правая корректировала позиции атакующих, и при этом он ещё успевал отслеживать статус бортовых систем на верхнем экране, сканировать параметры реактора и щитов. Олик тем временем вёл захват целей торпедной системой «Тэбити», сверяя данные с разведчиков с собственными показаниями сенсоров системы наведения.

– Разведчики дают картинку, – доложил он через полминуты.

Голос звучал ровно, без лишних эмоций, и я вдруг понял, что все они здесь – профессионалы, которые попадали в подобные ситуации дестки раз, просто раньше у меня не было случая увидеть их в настоящем деле.

– Первый корвет – «Мако», серийный охотник, стандартная комплектация: две турели верхнего полушария, ракетные подвески, четыре торпеды класса «борт-борт». Второй – «Мако-М», модификация с усиленными щитами и дополнительным генератором. Оба идут параллельным курсом, дистанция между ними четыре километра. Координируются через общий тактический канал.

– Тис, – спросила Харк, и в голосе её не было вопроса, была лишь констатация, проверка связи. – Ты слышишь?

– Слышу ясно и отчётливо. Вижу их. Беру на себя первого, стандартного. Он слабее, уберу быстрее. Кито, держи второго дронами, просто не давай ему развернуться на «Тэбити», пока я работаю.

– Помечаю «Эмку» приоритетной целью, – ответил Кито коротко, и пальцы его снова забегали по экрану, перестраивая атакующих дронов в линию заграждения между вторым корветом и нашим кораблём.

– Затащим, – добавил Олик, положив руку на панель торпедного захвата, и в этом коротком слове мне послышалась усмешка, хотя лицо его оставалось неподвижным.

Я сидел за пультом и следил за тактическим экраном, чувствуя через нейрошунт каждую вибрацию «Тэбити», каждое напряжение корпуса, каждое изменение в работе двигателей. Тело жило своей жизнью, пот всё ещё заливал глаза, сердце стучало где-то в горле, ноги гудели от только что закончившейся пробежки, пришлось заставить себя сосредоточиться, отключить усталость и смотреть в оба на экран.

Зелёная метка перехватчика Тиссайи начала разгон. Сначала медленно, будто примериваясь, проверяя, как откликается машина. Потом резче. Потом ещё резче. Цифры ускорения на её истребителе поползли вверх – три g, пять, семь, – и я смотрел на них и пытался представить, что сейчас чувствует она, сидя в этом кресле, пристёгнутая ремнями, подключённая к машине через затылочный разъём. Непроизвольно вспомнились свои полёты в полном погружении и... Внезапно поймал себя на мысли, что страстно желаю занять место Тис и снова ощутить ту степень беспредельной свободы, что рождается только когда жмёшь на всю железку.

Тем временем перехватчик набирал скорость, двигаясь по пологой дуге, заходя на первый корвет с верхней полусферы, откуда его турелям было труднее отслеживать цель, труднее разворачиваться, труднее стрелять. Ещё немного и Тис совсем спрячется от него в мёртвой зоне.

На тактическом экране зелёная метка рванулась вперёд с ускорением, от которого у меня перехватило дыхание, хотя я сидел в сорока километрах в кресле грузового звездолёта на посту второго пилота, и единственная перегрузка, что давила на меня, была земной тяжестью, прижимающей к спинке. Восемь g. Десять. Двенадцать. Цифры горели красным, мигая предупреждением о критической перегрузке, и я знал, что при такой нагрузке обычный пилот теряет сознание через несколько секунд, тренированный, в компенсационном костюме, – через двадцать.

Тиссайя летела на двенадцати и маневрировала, меняя вектор каждые три-четыре секунды, описывая ломаную кривую сближения, которая на экране выглядела как кардиограмма сердечного приступа. У неё мышцы работали на тридцать пять процентов. Её тошнило сорок минут назад. Девять дней криостазиса. Как она это выдерживала, я не знал, и от этого незнания в груди шевельнулось что-то тяжёлое, похожее на уважение, смешанное со суеверным страхом. Она вообще человек? Появился этот закономерный вопрос совсем не случайно, то что вытворяла на лёгком перехватчике Тис, было за пределами человеческих способностей.

Первый корвет засёк её на подходе. Турели развернулись, и на экране замерцали тонкие линии трассеров, перечёркивающие пространство между кораблями. Импульсные очереди шли веером, пытаясь накрыть зону, в которой двигался истребитель, и каждая очередь состояла из десятков выстрелов, каждый из которых нёс достаточно энергии, чтобы прожечь обшивку и превратить кабину в вакуумную камеру. Тиссайя уходила от них, меняя курс с такой частотой, что её траектория на экране дёргалась каждую секунду, ломалась под острыми углами, уходя из-под огня с запасом в сотни метров, будто она видела выстрелы до того, как они покидали стволы.

Ни один выстрел её не задел. За тридцать секунд сближения корвет выпустил не меньше двадцати очередей, и каждая прошла мимо, и я смотрел на это и не верил своим глазам, хотя глазам верить было можно, цифры не врали, метки не ошибались.

Одновременно второй корвет, тот, что с усиленными щитами, начал разворот в сторону «Тэбити». Я ощутил это через нейрошунт раньше, чем увидел на экране, щиты с правого борта напряглись, давление на коже стало жёстче, горячее, будто к правому боку приложили нагретую металлическую пластину. Система раннего предупреждения зафиксировала облучение, и на экране замигал красный маркер. Система наведения корвета нащупала нашу «Тэбити» и взяла на захват, определяя дистанцию до нас, наши скорость и вектор.

– Второй меняет курс, – доложил я, и голос мой прозвучал хрипло. – Разворачивается на нас. Дистанция тридцать километров, сближение.