Читать книгу "До моря – без лестниц"

Ася сидела в коляске, и ей вдруг стало очень холодно. Не от подъезда. От того, что она впервые увидела мать не как надзирателя любви, а как женщину, которая застряла в четырёх семнадцать утра с синим носком в руке. И всё равно это не отменяло ничего. Вот в чём была подлость настоящей боли: она объясняла, но не освобождала.

– Мам, – сказала Ася. – Я правда понимаю.

– Нет.

– Понимаю. Но я не могу жить в четыре семнадцать.

Марина Сергеевна закрыла глаза. Слёзы высохли быстро, как будто внутри уже не оставалось лишней воды.

– Ты поедешь всё равно.

– Да.

– С ним.

– С командой. С проектом. С маршрутом. Не “с ним”.

– Не поправляй меня.

– Хорошо.

Пауза.

– Я хочу знать маршрут, телефоны, адреса ночёвок, номера машин, контакты фонда, график связи.

– Я дам.

– Каждый вечер звонок.

– Сообщение каждый вечер. Звонок – если есть силы и связь.

– Ася.

– Мам. Сообщение. Каждый вечер. Это мой компромисс.

Марина Сергеевна смотрела на неё долго. Потом кивнула. Не согласилась. Просто временно перестала бороться. Это были разные вещи.

– И я хочу познакомиться с ним нормально, – сказала она, не глядя на Глеба.

Глеб чуть поднял голову.

– Со мной?

– С вами. Если вы везёте мою дочь на север, я хотя бы должна знать, кто вы, кроме человека, который грубит в подъезде.

– Справедливо.

– Завтра ужин.

– Что?

– Завтра. В семь. Вы придёте.

Глеб открыл рот, закрыл. Посмотрел на Асю. Ася впервые за весь вечер почти улыбнулась.

– Мама знает лучше, – сказала она.

– Не издевайся, – сказала Марина Сергеевна.

– Я не издеваюсь. Я фиксирую исторический момент: ты не запретила, а пригласила на ужин.

– Я ещё могу передумать.

– Конечно.

Серёга приехал через двадцать минут с эвакуационным стулом и пакетом семечек. Посмотрел на всех в подъезде, на заплаканную Марину Сергеевну, на бледную Асю, на мрачного Глеба, на Павла, Вадика, сломанный лифт и бумажку управляющей компании.

– Я что, семейный праздник пропустил? – спросил он.

– Почти, – сказал Глеб.

– Жалко. Я люблю, когда люди ругаются бесплатно.

Поднимали Асю молча. Марина Сергеевна шла следом, держа плед в руках, но не накрывала. Просто несла. Павел и Вадик разошлись по квартирам с облегчением людей, которым удалось не стать свидетелями чего-то окончательного. На шестом этаже Ася пересела в коляску. Глеб отдал ей папку. Марина Сергеевна открыла дверь квартиры.

Изнутри пахло супом, лекарствами и домом, от которого Асе одновременно хотелось спрятаться и сбежать.

– Завтра в семь, – сказала мать Глебу.

– Я понял.

– Не опаздывайте.

– Постараюсь.

– Не постарайтесь.

Он кивнул.

– Хорошо. Не опоздаю.

Марина Сергеевна вошла в квартиру. Ася задержалась на пороге. Глеб стоял на площадке, держа стул за ручку. Серёга уже спускался вниз и бубнил что-то про “эти ваши драмы без перекура”.

– Вы можете не приходить, – сказала Ася тихо.

Глеб посмотрел на неё.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что ваша мать теперь страшнее севера.

– Она такая.

– И потому что я сказал Даше, что в субботу приду. А когда мужчина начинает выполнять обещания, его почему-то тянет продолжать. Очень опасная дорожка.

– Значит, завтра.

– Завтра.

Он начал спускаться, потом остановился.

– Ася.

– Что?

– Про четыре семнадцать. Вы нормально?

Она хотела ответить “да”. Автоматически. Красиво. Удобно. Но после всего вечера слово “нормально” выглядело как грязный пластырь.

– Нет, – сказала она.

Глеб кивнул.

– Тогда до завтра.

Он ушёл вниз. Ася въехала в квартиру. Мать стояла на кухне и наливала суп в тарелку. Руки у неё дрожали, но суп она не пролила. Вот такой была Марина Сергеевна: могла разваливаться внутри и всё равно не пролить суп.

– Ешь, – сказала она. – Остыл уже, но не совсем.

Ася сняла пальто. Папку положила на стол. На первой странице сквозь прозрачный файл виднелась линия маршрута к Белому морю. Тонкая, наглая, почти живая. Мать поставила перед ней тарелку. Села напротив. Между ними лежали ложка, хлеб, четырнадцать дней и синий носок, которого Ася никогда не видела, но теперь уже не могла забыть.

– Мам, – сказала она.

– Ешь сначала.

Ася взяла ложку. Суп был пересолен. Мать всегда пересаливала, когда нервничала. Раньше Ася злилась. Сейчас ела. Соль жгла губы, помада давно стёрлась, лифт был мёртв, маршрут начинался, а в шкафу где-то лежал синий носок с дыркой на пятке. Никаких красивых выводов из этого не получалось. Только жизнь. Упрямая, тесная, пересоленная. Но всё ещё горячая.

На следующий вечер Глеб явился в семь ноль две, с яблоками и лицом человека, которого вызвали на очную ставку. Ужин выдержали все.

После ужина мать достала блокнот. Тот самый. В клетку, с закладкой, резинкой и аккуратным почерком. Ася ненавидела этот блокнот почти нежно. В нём жила вся их жизнь: врачи, адреса, телефоны, лекарства, вызовы, доставки, размеры шин, даже расписание работы лифта, когда он ещё иногда притворялся полезным.

– Теперь маршрут, – сказала Марина Сергеевна.

Глеб посмотрел на Асю.

– У вас семейная традиция – после еды допрос?

– Только по праздникам.

Мать открыла чистую страницу.

– Фамилия, имя, отчество.

– Моё?

– Ваше.

– Глеб Андреевич Мартынов.

– Телефон.

Он продиктовал. Мать записала. Ася заметила, что Глеб диктует медленнее обычного, без раздражения. Может, потому что понял: этот блокнот – не просто контроль. Это костыль Марины Сергеевны. Некрасивый, навязчивый, но без него она пока не могла стоять.

– Номер машины.

– Мам, – сказала Ася.

– Номер машины.

Глеб продиктовал и номер. Потом данные Серёги. Потом адрес гаража. Потом примерный маршрут, насколько они сами его понимали: Петербург – Петрозаводск или сразу ночной перегон, дальше Кемь или Кандалакша, потом Умба. Они спорили над каждой точкой, потому что маршрут пока был скорее набором желаний и дыр. Мать записывала. Иногда задавала вопросы, от которых Глеб морщился, но потом признавал, что вопрос нормальный: где зарядить оборудование, где ночевать, что с аптечкой, есть ли запасное колесо, кто в фонде отвечает ночью, если что-то случится, что делать, если Ася заболеет, где ближайшие больницы по пути.

– Вы были бы хорошим диспетчером, – сказал Глеб.

– Я была медсестрой, – сказала мать.

Ася подняла глаза. Мать редко сама говорила о работе. До аварии она работала в процедурном кабинете частной клиники. После – ушла. “Временно”. Временное затянулось, как всё, что люди делают из любви и страха.

– Почему ушли? – спросил Глеб.

Мать посмотрела на него.

– Потому что после смены я должна была ехать в больницу к Асе. Потом домой. Потом снова в больницу. Потом на работу. Через два месяца я поняла, что если буду продолжать, однажды перепутаю кому-нибудь укол. Я уволилась.

– А потом не вернулись?

– Нет.

– Почему?

Мать закрыла блокнот. Пальцы легли сверху на обложку.

– Потому что дома тоже был пациент.

– Мам, – тихо сказала Ася.

Марина Сергеевна сразу поправилась:

– Я не это имела в виду.

– Это.

– Нет.

– Мам.

Опять эта яма между ними. Только что они почти сидели втроём как нормальные люди, ели картошку, записывали номера, ругались по делу. И вдруг одно слово – “пациент” – вернуло всё в больничный коридор. Ася почувствовала, как внутри поднялось знакомое: не злость даже, а усталое отвращение к роли, которую на неё снова надели.

Глеб встал.

– Я покурю у окна? – спросил он.

– У нас не курят, – сказала мать автоматически.

– Тогда просто постою в коридоре. Дам вам не убить друг друга при свидетеле.

Он вышел из кухни. Не демонстративно. Просто дал им пространство. Это было почти деликатно, хотя сделано человеком, который выглядел так, будто слово “деликатность” видел только на упаковке салфеток.

Мать села напротив Аси. В кухне стало тихо. Часы в коридоре тикали. На плите остывала кастрюля. В окне отражались две женщины: одна в коляске, вторая с блокнотом. Обе усталые. Обе упрямые. Обе хотели, чтобы другая наконец поняла, и обе плохо понимали сами.

– Я правда не хотела, – сказала Марина Сергеевна.

– Знаю.

– Но ты была пациентом. Долго.

– Была.

– А теперь ты хочешь, чтобы я сразу перестала видеть это.

– Не сразу. Но когда-нибудь.

Мать смотрела на свои руки.

– Я иногда забываю, что ты выросла.

– Мне двадцать восемь.

– Я знаю. Но у меня в голове ты то маленькая, то в больнице. Между этим как будто всё провалилось.

Ася молчала. Это было сказано тихо и без защиты. Такую правду трудно отбивать сарказмом. Она слишком худая.

– Я не хочу умирать у тебя в голове каждый день, – сказала она.

Марина Сергеевна закрыла глаза.

– Не говори так.

– А как?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю.

Мать открыла глаза.

– Он мне не нравится.

– Глеб?

– Да.

– Почему?

– Потому что он не надёжный в привычном смысле.

– А в непривычном?

– В непривычном... он хотя бы не притворяется.

Ася улыбнулась.

– Это уже много.

– Для севера мало.

– Для жизни тоже. Но с чего-то надо начинать.

Марина Сергеевна достала из кармана фартука сложенный лист. Положила на стол. Это была распечатка маршрута. Ася не знала, когда мать успела её сделать. Конечно, успела. Марина Сергеевна могла за двадцать минут найти маршрут, распечатать, рассчитать расстояние, прочитать отзывы о гостиницах и умереть три раза от ужаса.

– Я посмотрела, – сказала мать. – Там далеко.

– Да.

– Там холодно.

– Мам, это не новость. Белое море не в Сочи.

– Не умничай. Я говорю серьёзно. Дороги плохие. Связь местами пропадает. В Умбе мало нормального жилья. В Кандалакше есть больница. Я записала адрес.

Она подвинула лист. На полях были пометки: “аптечка”, “зарядки”, “термос”, “запасные перчатки”, “документы”, “позвонить в фонд”, “узнать про доступность гостиницы”. Почерк ровный, тревожный.

– Ты уже всё сделала, – сказала Ася.

– Нет. Я только начала.

– Мам.

– Я не поеду с тобой, если ты об этом. Хотя хочу. Очень. Но не поеду. Я просто помогу подготовиться.

Ася смотрела на неё. Внутри что-то осторожно пошевелилось. Не прощение. До него было далеко, как до Умбы на старом микроавтобусе. Но, может быть, первый сантиметр.

– Без командования? – спросила она.

– Буду стараться.

– Это не ответ.

– Это честный ответ.

– Ладно.

Мать вдруг встала, подошла к шкафу в коридоре. Дверца скрипнула. Ася услышала, как она что-то ищет на верхней полке. Потом мать вернулась с маленьким прозрачным пакетом. Внутри лежал синий носок. Старый, детский уже почти, хотя Асе было одиннадцать, когда он пропал из обычной жизни и перешёл в музей катастрофы. На пятке действительно была дырка.

Марина Сергеевна положила пакет на стол.

– Я не знаю, зачем показываю.

Ася смотрела на носок. Глупый синий носок с катышками. Вещь, которая не должна была значить ничего. Вещь, которой не место в разговоре о маршрутах, пандусах и Белом море. И всё равно от неё стало больнее, чем от всех маминых звонков.

– Я держала его, когда мне позвонили, – сказала мать. – Потом всё время думала, что надо зашить. Потом думала, что выброшу. Потом оставила. Не знаю зачем.

– Потому что ты тоже не вышла из того утра, – сказала Ася.

Мать кивнула. Села.

– Наверное.

Глеб постучал в дверной косяк.

– Можно?

Мать быстро убрала пакет не в шкаф, а рядом с блокнотом. Не спрятала. Просто положила. Это было важно.

– Можно, – сказала она.

Глеб вошёл, будто ничего не видел. Хотя видел. Конечно, видел. Люди вроде него всё видят, просто делают вид, что смотрят на пол.

– Я пойду, – сказал он. – Завтра Даша. Потом гараж. В воскресенье, если всё не рухнет, можем выезжать.

– В воскресенье? – спросила мать.

– Рано утром. Так меньше пробок и меньше времени передумать.

– Я соберу список вещей.

– Уже собрали, – сказала Ася.

– Тогда я соберу второй. Лучше.

Глеб взял куртку.

– Спасибо за ужин.

– Приходите завтра после кино, – сказала Марина Сергеевна.

Он замер.

– Что?

– Если вы всё-таки едете в воскресенье, надо обсудить маршрут с Сергеем и фондом. И проверить аптечку. И документы.

– Марина Сергеевна, вы сейчас приглашаете меня второй раз?

– Не обольщайтесь. Я проверяю риски.

– Так спокойнее.

– Нет. Но полезнее.

Глеб посмотрел на Асю. У неё было такое же лицо, как у него: лёгкий шок, немного смеха, немного страха. Мать, кажется, начинала не запрещать маршрут, а входить в него. Это было пугающе. Но, может быть, правильно. Некоторые люди, если их не пустить в дверь, всю жизнь будут ломиться в окна. Проще дать им стул на кухне и блокнот.

– Хорошо, – сказал Глеб. – После кино заеду. Но без ужина.

– Это не вам решать, – сказала мать.

– Я уже понял, что в этом доме многое не мне решать.

– Вы быстро учитесь.

Он обулся в прихожей. На площадке снова было холодно. Ася выехала проводить его до двери. Лифт за спиной мёртво молчал. Бумажка от управляющей компании слегка отклеилась углом.

– Завтра не опаздывайте к дочери, – сказала Ася.

– Не опоздаю.

– Это важно.

– Я понял.

– Правда поняли?

Он посмотрел на неё. Не обиделся.

– Да. Правда.

Пауза.

– Вы нормально после носка? – спросил он тихо.

– Вы всё видели?

– Я стоял в коридоре, не в другой жизни.

– Не знаю. Наверное, нет.

– Хороший ответ.

– Чем?

– Не врёт.

Он пошёл вниз по лестнице. Потом остановился на пролёте.

– Ася.

– Что?

– Вашей матери страшно. Но она не глупая.

– Я знаю.

– Это хуже.

– Да.

Он спустился. Дверь подъезда хлопнула через минуту. Ася осталась на площадке перед мёртвым лифтом. В квартире мать мыла посуду. Вода шумела ровно, домашне, почти мирно. На столе лежали блокнот, карта, пакет с синим носком и лист фонда с печатью. Четыре предмета, из которых почему-то начиналась дорога.

Глава 4. Первый километр

В субботу Глеб пришёл к дочери в два пятьдесят две. Стоял у подъезда в синей куртке, которую нашёл утром на верхней полке шкафа, где обычно жили вещи из прошлой жизни: спортивная сумка без молнии, старый шарф, коробка с чеками, которые давно никому ничего не доказывали, и эта куртка – слишком тонкая для ветра, но Даша сказала по телефону “не в серой”, а Глеб в последнее время старался не спорить с теми, кого уже подвёл. В руках он держал два билета в кино, хотя билеты были электронные, а в кармане – наличные на попкорн, потому что однажды терминал в кинотеатре не работал, и Даша потом три месяца вспоминала, что “папа даже попкорн не смог”. Дети редко мстят громко. Они просто запоминают точнее взрослых.

Он пришёл рано и теперь стоял у подъезда, как вор, который передумал. Дом был новый, с домофоном, чистой плиткой и клумбой у входа. У Иры всегда получалось жить в местах, где ничего не капало с потолка и не пахло старым лифтом. У Глеба – наоборот. Он иногда думал, что это не судьба, а административное деление: одним достаются ровные дворы, другим – микроавтобусы с плохой подвеской и долги, которые утром кажутся больше, чем вечером.

В два пятьдесят девять из подъезда вышла Даша. Жёлтая шапка, синяя куртка, рюкзак с наклейками, косички, лицо строгое. Рядом Ира. Бывшая жена была в бежевом пальто, с собранными волосами и выражением женщины, которая давно перестала ругаться, потому что поняла: тишина режет глубже. Ира кивнула ему.

– Привет.

– Привет.

Даша остановилась в двух шагах.

– Ты пришёл.

– Я обещал.

– Ты и раньше обещал.

Глеб почувствовал, как внутри всё привычно сжалось. У детей есть талант говорить правду без подготовки, как будто они просто достают её из кармана вместе с фантиком.

– Да, – сказал он. – Раньше обещал и не приходил. Сегодня пришёл.

Даша посмотрела на часы на его руке. Часы были старые, с поцарапанным стеклом. Они отставали на три минуты, но Глеб утром специально сверил время по телефону и всё равно надел их, потому что без часов рука казалась голой и виноватой.

– На восемь минут раньше, – сказала Даша.

– Решил выпендриться.

– У тебя не получается.

– Знаю. Но я тренируюсь.

Ира отдала ему маленький пакет.

– Там перчатки. Она опять забудет, что на улице не май.

– Я не забуду, – сказала Даша.

– Ты вчера забыла шапку в школе.

– Шапка сама осталась.

Глеб взял пакет. Их пальцы с Ирой не коснулись. Это было уже мастерство развода: передавать вещи так, чтобы не задеть прошлое.

– В семь вернёшь? – спросила Ира.

– В семь.

– Не позже.

– Не позже.

Она посмотрела на него чуть дольше.

– Ты правда уезжаешь завтра?

Даша сделала вид, что поправляет рюкзак, но вся стала слухом.

– По работе, – сказал Глеб.

– Куда?

– На север.

– Очень вовремя.

Он хотел ответить, что деньги нужны, что это шанс, что это всего несколько дней, что он вернётся, что всё не так просто. Взрослые любят словосочетание “не так просто”. Оно удобно: им можно накрыть любую подлость, как грязную кастрюлю крышкой.

– Да, – сказал он. – Вовремя не получилось.

Ира кивнула. Не простила, не осудила. Просто приняла к сведению ещё одну вещь в длинном списке вещей, с которыми она больше не хотела спорить.

– Даш, звони, если что.

– А если ничего? – спросила Даша.

– Тоже звони.

– Ладно.

Они пошли к остановке. Глеб мог бы вызвать такси, но Даша любила трамваи. Говорила, что в них люди выглядят честнее, чем в машинах. В машине каждый сидит в своей коробке и делает вид, что у него всё под контролем. В трамвае контроль сразу заканчивается: кто-то везёт сумку с укропом, кто-то кашляет, кто-то ругается по телефону, стекло дрожит, поручень липнет к ладони, и жизнь едет вместе со всеми, без отдельного тарифа.

– Ты правда повезёшь женщину на коляске к морю? – спросила Даша, когда они сели у окна.

Глеб посмотрел на неё.

– Откуда ты знаешь?

– Мама говорила по телефону с тётей Леной. Она думала, я в комнате. Я была в комнате, но дверь была открыта.

– Это называется подслушивать.

– Это называется плохая звукоизоляция.

Он усмехнулся. Даша смотрела в окно, но ждала ответа. На улице проезжали серые дома, аптека, магазин “Продукты 24”, дворник в оранжевой жилетке, который толкал по асфальту мокрую грязь с лицом человека, давно подозревающего, что грязь бессмертна.

– Да, – сказал Глеб. – Повезу. Не совсем к морю. Проверять маршрут.

– Она не может сама?

– Может многое сама.

– Тогда зачем ты?

– Чтобы машина ехала, колёса не отвалились, вещи таскались, пандусы раскладывались, а если кто-то поставит фургон куда не надо, я смотрел на него неприятно.

– Ты умеешь.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я понял.

Даша помолчала.

– Она хорошая?

Глеб подумал об Асе. О том, как она сидела перед мёртвым лифтом с помадой на губах. Как сказала матери: “Я не могу жить в четыре семнадцать”. Как ела пирожок в кафе, делая вид, что не голодна. Как пожала ему руку, будто заключала договор не с ним, а с целой дурацкой жизнью.

– Она злая, – сказал он.

Даша повернулась.

– Это плохо?

– Не всегда. Иногда злость – это когда человек ещё не согласился умереть внутри.

Дочь посмотрела на него внимательно, слишком взросло для девяти лет.

– Ты стал странно говорить.

– Я и был странный. Просто ты маленькая была, не замечала.

– Я замечала.

Трамвай дёрнулся. Где-то впереди женщина сказала водителю, что он везёт людей, а не картошку. Водитель ответил, что картошка хотя бы молчит. Даша улыбнулась краем губ. Глеб увидел это и почувствовал такую глупую благодарность к водителю, будто тот специально ради него устроил маленький номер.

После кино они зашли в кафе. Даша взяла картошку, молочный коктейль и пирожное, которое выглядело так, будто его раскрасили люди без совести. Глеб взял кофе и не стал говорить, что сладкого много. Отцы, которые пропустили слишком много суббот, не имеют права начинать с диетологии.

– Ты долго будешь на севере? – спросила Даша.

– Несколько дней. Может, больше.

– Это сколько?

– Не знаю точно.

– Взрослые всегда говорят “не знаю точно”, когда знают, но боятся.

– Иногда мы правда не знаем.

– А иногда врёте.

– Да.

Она размешивала коктейль трубочкой. Розовая пена оставалась на стенках стакана.

– Ты вернёшься?

Глеб хотел сказать “конечно”. Самое простое слово. Тёплое, как дешёвое одеяло. Но “конечно” давно потеряло у них вес. Он сам его испортил.

– Я буду очень стараться, – сказал он.

Даша скривилась.

– Это как у бабушки: “я постараюсь не ругаться”, а потом ругается.

– Тогда иначе. Я планирую вернуться. И буду писать тебе каждый день. Фото тоже.

– Чего?

– Дороги. Машины. Моря, если доедем.

– И той злой женщины?

– Если она разрешит.

– Она красивая?

Глеб поперхнулся кофе.

– Тебе зачем?

– Просто.

– Красивая.

– Мама красивее.

– Конечно.

– Ты даже не подумал.

– Некоторые вопросы опасно обдумывать вслух.

Даша впервые за день засмеялась нормально. Не проверяюще, не коротко, а как раньше, когда ещё была маленькая и могла смеяться всем телом. Глеб посмотрел на неё и подумал, что, наверное, ради этого смеха люди и продолжают жить после собственных провалов. Не ради великих целей. Ради того, чтобы ребёнок на секунду забыл, что ты ненадёжный.

Когда он вернул её к подъезду, было без десяти семь. Ира уже ждала у входа. Даша остановилась перед домофоном, открыла рюкзак и достала сложенный лист.

– Это тебе.

– Что там?

– Не тут. Потом.

– Секрет?

– Нет. Просто ты сразу начнёшь говорить глупости.

– Справедливо.

Она сунула лист ему в руку. Потом вдруг обняла. Быстро, крепко, как будто сама себя поймала на слабости и хотела закончить до того, как кто-то заметит.

– Не ври ей, – сказала Даша тихо.

– Кому?

– Женщине. Если не сможешь – скажи. Ты когда врёшь, у тебя лицо становится как у человека, который съел холодную котлету.

Он положил руку ей на спину. Куртка была тонкая. Ира была права.

– Хорошо.

– И мне не ври.

– Хорошо.

Она отстранилась и побежала к матери. Ира кивнула ему. На этот раз чуть мягче. Или ему показалось. Дверь закрылась. Глеб остался у подъезда с листом в руке и странным ощущением, что ему только что выдали не рисунок, а приказ выжить.

В машине он развернул лист. Там была нарисована длинная собака на колёсах. Очень длинная. Почти как электричка. На боку у собаки криво написано: “Не развались”. Впереди сидел маленький человечек с бородой и испуганными глазами. Рядом – женщина в коляске, у которой почему-то была корона. Над ними летела чайка размером с вертолёт. Внизу Даша подписала: “Папина машина, когда она старается”.

Глеб сидел с этим листом минут пять. Потом аккуратно положил его на приборную панель. Завёл мотор. Машина кашлянула. Он погладил руль.

– Ты слышала. Не развались.

Машина, как обычно, ничего не обещала.

У Аси суббота прошла в квартире среди списков. Марина Сергеевна разложила вещи на диване с видом начальника эвакуационного пункта: термобельё, носки, перчатки, лекарства, запасные лекарства, влажные салфетки, зарядки, пауэрбанки, термос, контейнеры, документы в прозрачных файлах, маленькая аптечка, большая аптечка и пакет “на всякий случай”, где, судя по объёму, лежала половина тревожной любви. Ася смотрела на всё это из дверного проёма и пыталась не начать войну из-за каждой лишней таблетки.

– Мам, я еду не зимовать на льдине.

– На севере погода меняется быстро.

– Я знаю.

– Ты не знаешь. Ты читала.

– Ты тоже читала.

– Я читала внимательнее.

– Конечно.

Мать подняла глаза.

– Не надо этим тоном.

– Каким?

– Будто я мешаю.

Ася подъехала к дивану. Взяла пакет с носками. Носков было семь пар.

– Мам.

– Что?

– Зачем семь?

– Потому что ноги должны быть в тепле.

Фраза упала между ними тяжело и глупо. Обе посмотрели на носки. Потом на ноги Аси. Потом друг на друга. У Марины Сергеевны дрогнуло лицо.

– Я опять сказала не то.

Ася взяла одну пару. Серую, толстую.

– Нормально сказала.

– Нет.

– Мам, я правда могу надеть носки. И правда могу замёрзнуть. Тут нет преступления.

Мать села на край дивана. На ней был домашний свитер, старый, растянутый на рукавах. Волосы она собрала заколкой. Без макияжа лицо казалось меньше, старше, честнее.

– Я всё время боюсь слов, – сказала она. – Раньше говорила и не думала. Теперь каждое слово как лестница: не знаешь, на какой ступеньке споткнёшься.

Ася молчала. Снаружи за окном дети во дворе пытались кататься по мокрому асфальту на самокатах. Один упал, встал, заржал. Простой звук. Почти дикий.

– Не надо бояться всех слов, – сказала Ася. – А то мы вообще перестанем разговаривать.

– Мы и так почти перестали.

Это было правдой. Они говорили много, но почти всегда не о том: лекарства, погода, подъезд, доставка, врачи, работа, ужин. О главном говорили редко, рывками, как люди, которые знают, что под полом мина, но всё равно иногда передвигают мебель.

Мать взяла список.

– Давай так. Я предлагаю. Ты вычёркиваешь.

– Хорошо.

Они сидели почти час. Вычёркивали. Спорили. Оставляли. Мать пыталась положить третью банку крема, Ася убирала. Мать возвращала. Ася говорила, что крем не является стратегическим ресурсом. Мать отвечала, что кожа на севере трескается. Ася говорила, что если её книга когда-нибудь будет называться “Крем, который спас маршрут”, она признает поражение. Мать впервые за день рассмеялась. Недолго, но по-настоящему.

Потом пришло сообщение от Глеба: “Машина завтра будет. Серёга говорит, что доедет, если не обижать. Выезд в 6:00. Спуск надо организовать. Лифт?”

Ася посмотрела на дверь в коридор. Лифт молчал весь день. Иногда за стеной что-то стучало: может, ремонтники, может, дом подавал последние признаки стыда. Она написала: “Лифт всё ещё философствует. Нужен стул”.

Глеб ответил: “Будет. Серёга тоже. Он просил передать, что ненавидит утро”.

Она написала: “Это взаимно”.

Через минуту пришла фотография. Дашин рисунок на приборной панели. Длинная собака-машина, корона на Асиной голове, чайка-вертолёт. Ася увеличила изображение. Улыбнулась.

– Что там? – спросила мать.

– Дочь Глеба нарисовала нашу машину.

– Покажи.

Ася показала. Марина Сергеевна надела очки, долго рассматривала.

– Почему у тебя корона?

– Видимо, ребёнок хорошо разбирается в людях.

– А машина похожа на собаку.

– Это комплимент. Собаки надёжнее машин.

Мать вернула телефон.

– У него есть дочь.

– Да.

– Это хорошо.

– Почему?

– Мужчина, у которого есть дочь и который ещё не потерял стыд, иногда бывает осторожнее.

– Сложная рекомендация.

– Других нет.

Вечером Глеб, Серёга, Ася и Марина Сергеевна ещё раз сверили крепления, аптечку, адреса ночёвок и главное правило дороги: не геройствовать. К десяти спорить было уже не о чем, а спать – поздно.

Утром подъезд был холодным и сонным. Пять тридцать семь. Мир в это время ещё не имеет лица. Только серый воздух, редкие машины, мокрый асфальт и люди, которые либо идут на работу, либо совершили ошибку. Лифт, разумеется, не работал. На бумажке от управляющей компании появилось новое слово: “ожидается”. Что именно ожидалось – ремонт, чудо или конец света – не уточнялось.

Серёга пришёл с эвакуационным стулом и стаканом кофе.

– Я ненавижу всех, – сказал он вместо приветствия.

– Взаимно, – сказала Ася.

– Нет, вы меня ещё не догнали. Я с четырёх на ногах. Я уже на уровне духовного просветления через агрессию.

Глеб был внизу, у машины. Марина Сергеевна стояла на площадке с сумкой. Не командовала. Это было заметно. Ей очень хотелось. Руки прямо искали, что поправить. Но она держала их на ремне сумки. Это было её сегодняшнее геройство, хотя слово “геройство” в этой книге решили не использовать.

Спуск прошёл почти спокойно. Почти – потому что на третьем этаже вышла Зинаида Петровна в халате и вручила Асе маленький пакет.

– Пирожки, – сказала она.

– Зинаида Петровна, зачем?

– Потому что молодые всегда едут в дальнюю дорогу как дураки. Думают, там еда сама растёт у трассы.

– Спасибо.

– Не благодари. Вернёшь пакет.

– Обязательно.

– И море мне сфотографируй. Я Белое не видела. Только Чёрное. Оно мне не понравилось. Слишком много голых людей.

Серёга прижал губы, чтобы не засмеяться. Глеб снизу крикнул:

– Всё нормально?

– Нам выдали пирожки и культурное задание, – ответила Ася.

– Тогда едем.

Во дворе стоял микроавтобус. Чистый настолько, насколько мог быть чистым этот микроавтобус. На приборной панели – Дашин рисунок. Рядом маленький термос, контейнер с гречкой, пакет мандаринов, Серёгин инструмент, сумки, пандусы, аптечка и вся эта странная, человеческая куча вещей, без которой невозможны любые большие дороги. Машина урчала неровно, но уверенно. Как старик, который ещё может дать в челюсть, если не спрашивать паспорт.

Марина Сергеевна подошла к Асе, когда её уже закрепили в салоне. В руках она держала маленький пакет.

– Это не список, – сказала она сразу.

– А что?

– Перчатки. Тонкие. Вдруг те промокнут.

– Мам.

– Всё. Больше ничего.

Ася взяла пакет.

– Спасибо.

Мать наклонилась, но не стала поправлять шарф. Остановилась. Убрала руку. Потом всё-таки коснулась пальцами Асиной щеки. Не проверила температуру. Не поправила. Просто коснулась.

– Пиши каждый вечер.

– Буду.

– Не молчи, если плохо.

– Постараюсь.

– Не постарайся. Пиши.

Ася улыбнулась.

– Хорошо. Не буду героически молчать.

Марина Сергеевна посмотрела на Глеба через открытую дверь.

– Вы.

– Я, – сказал он.

– Везите аккуратно.

– Да.

– Если она скажет “нормально”, это не всегда нормально.

– Я уже понял.

– Если молчит, спросите.

– Спрошу.

– Если злится, не спорьте сразу.

– Вот тут сложнее.

– Учитесь.

Глеб кивнул.

– Буду.

Мать посмотрела на него внимательно. Потом неожиданно протянула ему маленький бумажный пакет.

– Это вам.

– Что там?

– Бутерброды.

– Я же взял гречку.

– Поэтому бутерброды.

Серёга у капота сказал:

– Марина Сергеевна, вы лучшая женщина этого двора.

– Не подлизывайтесь. Вам тоже есть.

– Я готов жениться.

– Я нет.

Глеб сел за руль. Серёга закрыл заднюю дверь, хлопнул по борту.

– До Петрозаводска дотянет. Дальше будете смотреть по её настроению.

– По чьему? – спросила Ася.

– По машине. Но вообще по вашему тоже.

Он отступил. Мать стояла у подъезда. Зинаида Петровна смотрела из окна второго этажа. Павел с пятого вышел с мусором и завис у бака. Дворник опирался на метлу. Получались почти проводы, только без музыки и с мусорным контейнером вместо вокзала.

Глеб включил передачу. Микроавтобус дёрнулся, потом поехал. Медленно, осторожно, будто сам не верил, что его выпустили так далеко. Ася смотрела в окно. Мать не махала. Просто стояла. Маленькая, прямая, в сером кардигане. Потом всё-таки подняла руку. Один раз. Низко. Почти незаметно.

Ася подняла руку в ответ.

Двор остался позади. Потом арка. Потом мокрая улица. Потом первый светофор, на котором они встали рядом с мусоровозом. Море начиналось не красиво. Оно начиналось с красного сигнала, запаха дизеля, дворника на стекле и Серёги, который забыл в салоне свои семечки.