Читать книгу "Абонемент на потом"

Глава 2. Пользовательское соглашение

После подключения услуги «Потом» мир не раскрылся пополам, не загремели трубы, не вылетел из банковского приложения рогатый менеджер по работе с обречёнными клиентами. Просто телефон коротко дрогнул в руке, экран стал чуть ярче, а в груди у Михаила исчезло то маленькое тяжёлое пятно, которое обычно появлялось после слов «он ждёт», «я сама» и «не звони сейчас». Исчезло не полностью, конечно. Сервис был банковский, а значит, даже чудо предоставлялось в урезанной версии, с возможностью докупить нормальную. Михаил стоял у окна офисного коридора и смотрел, как внизу Садовое кольцо делает вид, что является дорогой. В приложении появилась новая вкладка. Маленькая серая кнопка с аккуратной надписью: «Потом». Под ней – галочка, круговая стрелка и слоган: «Не всё нужно проживать сразу».

Вот это было уже слишком хорошо. Обычно банки писали иначе. «Вам одобрен кредит», «Вы можете больше», «Исполните мечту сегодня», «Инвестируйте в будущее». То есть: возьми деньги, которые ещё не заработал, купи вещь, которая тебе не нужна, и потом долго объясняй себе, что это развитие. А тут всё было честнее. Не всё нужно проживать сразу. Наконец-то какой-то продукт на рынке финансовых услуг понял реального человека. Реальный человек не хотел больше возможностей. Реальный человек хотел, чтобы от него на сорок минут отстали.

– Миш! – крикнула Инга из конца коридора. – Ты там умер или согласовываешь смерть?

– Иду.

Он сунул телефон в карман и пошёл к лифту. На минус первом их ждали инвесторы. Ресторан при бизнес-центре назывался «Соль», хотя соль там, судя по блюдам, давно проходила отдельный платный курс по саморазвитию и научилась не проявляться. В зале сидели мужчины в дорогих пиджаках, женщины с лицами, которые не портили ни усталость, ни чужое горе, и официанты, двигавшиеся так бесшумно, будто им платили за исчезновение. На стенах висели фотографии еды крупным планом. Еда на фотографиях выглядела увереннее, чем большинство гостей. Михаил сел между Ингой и Приваловым. Привалов уже заказал воду без газа, стейк и салат, который произносился как чужая фамилия. Инга открыла ноутбук. Инвесторы открыли лица. Началась та часть работы, где люди, у которых есть деньги, убеждают друг друга, что они не просто хотят ещё денег, а строят город будущего.

– Мы должны правильно продать семейность, – говорил Привалов, медленно нарезая мясо. – Но без вот этого всего… понимаете… семейного.

– Конечно, – сказал Михаил.

– Семья сейчас – тема опасная. У всех травмы, разводы, ипотеки, дети с аллергиями. Нам нужна семья как ощущение.

– Без семьи.

– Именно.

Михаил кивнул. Он всё больше уважал Привалова за честность. Большинство людей врали из робости, а этот – из положения на рынке. Инга ловко вписалась:

– Мы предлагаем говорить не о семье напрямую, а о праве человека на возвращение к себе.

Один из инвесторов, пожилой мужчина с глазами налоговой проверки, оживился:

– К себе – это хорошо. А юридически это как?

– Никак, – сказал Михаил. – Поэтому и хорошо.

За столом засмеялись. Он тоже улыбнулся. Смех получился рабочий, оплаченный, без риска для внутренних органов. Телефон в кармане вибрировал. Раз. Потом ещё. Потом длиннее. Михаил не доставал. Ему было почти легко. Не потому что проблемы исчезли. Проблемы, как он знал из опыта, никогда не исчезали. Они просто собирались в другом углу, курили и ждали удобного момента. Но сейчас этот угол будто кто-то прикрыл ширмой. За ужином он говорил умно. Про эмоциональную инфраструктуру. Про городскую усталость. Про то, что покупатель больше не хочет квадратных метров, он хочет сценариев. Про внутренний двор как место мягкой социализации. Про то, что современный человек нуждается в «безопасном пространстве присутствия». На фразе «безопасное пространство присутствия» Михаил чуть не поперхнулся водой. Потому что сам последние десять лет занимался исключительно безопасным пространством отсутствия.

Инвесторы слушали, кивали, ели. Привалов даже записал что-то в маленький блокнот. Наверное, чтобы потом сказать это своим словами и считать своим. К 19:26 проект был почти спасён окончательно. Инга под столом прислала Михаилу сообщение:

Ты сегодня бог.

Он ответил:

Дежурный. До 21:00.

Она улыбнулась краешком губ. У Инги улыбка была редким корпоративным бонусом. Её не начисляли просто так. И вот тут телефон снова завибрировал. На этот раз не в кармане. На часах. Умные часы мягко подсветили экран.

Лена: Мы дома.

Следом:

Он не хочет с тобой говорить.

Михаил глянул на часы. Сердце дёрнулось, как дверь, которую пытаются открыть снаружи. Он почувствовал, как знакомая вина поднимается изнутри – не бурей, не волной, а занудным лифтом с плохой музыкой. Ей надо было ещё несколько секунд, чтобы доехать до горла. Но не доехала. Телефон сам тихо пикнул. Не банковским звуком. Новым, почти незаметным. Как если бы кто-то щёлкнул ногтем по стеклу. На экране часов появилась карточка:

Обнаружен эмоционально затратный момент. Категория: семейное ожидание / вина / возможный конфликт.

Ниже две кнопки:

Прожить сейчас Отложить

Михаил застыл.

– Всё нормально? – спросила Инга.

– Да.

Он нажал на часы не сразу. Сначала оглянулся, хотя никто, конечно, не мог видеть эту карточку. Привалов рассказывал про участок земли, который «пока формально обременён», что в переводе с языка крупных мужчин означало: там живут люди, но это временная техническая ошибка. Инвесторы слушали. Официант наливал воду. Инга смотрела в ноутбук. Никто не заметил, что перед Михаилом только что открылась дверь, за которой стояла его семейная жизнь в пальто, с пакетом и выражением «ну что, поговорим?». Он нажал:

Отложить

Экран погас. И вина остановилась. Не исчезла совсем. Скорее её аккуратно сняли с него, как тяжёлое пальто в гардеробе, выдали номерок и сказали: «Заберёте при выходе, если захотите». В груди стало свободнее. Мысли выпрямились. Он снова услышал Привалова, снова увидел тарелку, снова смог улыбнуться. Внутри никто не кричал: «Ты плохой отец». Никто не добавлял: «И сын это запомнит». Никто не ставил рядом с этим фразу матери «я сама». Тишина. Чистая, дорогая, как стеклянное лобби. Через минуту пришло уведомление:

Момент отложен. Освобождено: 1 час 12 минут.

Михаил посмотрел на цифры и впервые за день испытал почти благодарность. Один час двенадцать минут. Целая маленькая жизнь, которую раньше он потратил бы на оправдания, звонок, перепалку, молчание в трубку, чувство вины, потом на раздражение от чувства вины, потом на еду из доставки, которую никто не хотел, но все заказали, потому что готовить после такого разговора было уже как-то глупо. Теперь – ничего. Никакой перепалки. Никакого голоса Лены. Никакого Егора за закрытой дверью. Никакого «ты обещал». Никакого «я правда хотел». Только Привалов, вода без газа, проект на много миллиардов и ощущение, что кто-то наконец-то сделал для взрослого человека нормальную кнопку. Потом, конечно, было странное. Сначала официант принёс десерт, который выглядел как строительная пена с ягодой. Михаил его съел и не почувствовал вкуса. Потом они сфотографировались для внутреннего чата. Привалов положил руку ему на плечо. Инга написала в общий чат: «Команда, мы большие молодцы». Дизайнер ответил стикером с горящим котом. Андрей написал: «Жаль, что это не отменяет правки». Все посмеялись. В 21:03 Михаил вышел из ресторана и вдруг понял, что не помнит, как сильно должен бояться возвращения домой.

Это было необычно. Раньше после таких вечеров он ехал по Москве как преступник к месту преступления. В голове заранее проигрывались реплики: Лена откроет дверь, не скажет «привет», он начнёт с «я правда не мог», она скажет «ты всегда не можешь», он вспыхнет, что вообще-то работает для них, она ответит, что просила не денег, а отца на стуле в актовом зале. Потом появится Егор, посмотрит на него одним глазом из-за двери, и Михаил почувствует себя человеком, который купил ребёнку конструктор, а сам потерял инструкцию к отцовству. Теперь голова была пустая. Не счастливая, нет. Просто пустая. Как переговорка после ухода клиента: стаканы стоят, фломастер открыт, на доске что-то написано, но все уже разошлись. В машине он открыл приложение. Вкладка «Потом» светилась мягко, почти интимно. В ней появился раздел:

Отложенные моменты – 1

Он нажал. Карточка:

19:27. Семейный конфликт после пропущенного выступления сына. Статус: сохранено. Срок бесплатного хранения: 30 дней. Рекомендация: не возвращаться без внутренней готовности.

Михаил хмыкнул.

– Спасибо, – сказал он телефону.

Телефон не ответил, потому что даже самый наглый сервис понимал: всему есть предел. Дома было тихо. Слишком тихо для квартиры, где живут трое людей и один накопленный развод в черновиках. В прихожей стояли маленькие кроссовки Егора, Ленины ботинки, пакет с мусором, который Михаил должен был вынести ещё утром, и его собственные старые кеды, почему-то вызывавшие у него больше сочувствия, чем люди. На тумбочке лежала пилотка. Та самая, с выступления. Картонный автомат стоял у стены, прислонённый к зеркалу. Вид у автомата был обиженный. Михаил снял пальто. Прошёл на кухню. Лена сидела за столом. Перед ней стояла кружка с чаем. Чай, судя по цвету, уже успел прожить полную жизнь, разочароваться, остыть и стать философом. Лена не плакала. Она вообще давно перестала делать то, что могло облегчить Михаилу задачу. Плачущую женщину можно обнять, виновато гладить по плечу, говорить «ну перестань». Женщина, которая спокойно пьёт мёртвый чай, требует другого уровня присутствия, а у Михаила на такие случаи не было лицензии.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Она посмотрела на него. Долго. Без злости. Это было плохо. Злость у Лены ещё означала, что где-то внутри горит свет. Сейчас свет был выключен, но квартира ещё не продана.

– Как он? – спросил Михаил.

– Спит.

– Уже?

– Детям иногда приходится спать без итогового отчёта от отца.

Он сел напротив. И вот тут должна была начаться ссора. Он почувствовал её приближение по старой памяти. В воздухе уже были все ингредиенты: его поздний приход, её усталость, детский праздник, мать, деньги, работа, «я же не гулял», «а я тебя и не обвиняю», «ты именно обвиняешь», «нет, Миш, я просто больше не могу». Всё было готово. Ссора стояла между ними, как официант с меню, и ждала, когда кто-нибудь откроет рот. Телефон дрогнул. Не в кармане. Прямо на столе, хотя он не помнил, когда успел его положить.

Обнаружен эмоционально затратный момент. Категория: супружеский разговор / накопленная обида / риск необратимых формулировок.

Лена посмотрела на телефон.

– Что там?

Михаил быстро перевернул экран.

– Работа.

– Конечно.

Она сказала это без иронии. Вернее, ирония уже не помещалась в её голос. Там стояло что-то более старое. Он поднял телефон. Карточка всё ещё была там.

Рекомендуемое действие: отложить. Вероятная длительность проживания: 2 часа 40 минут. Побочные эффекты: вина, агрессия, бессонница, необходимость слушать.

Последний пункт был особенно жесток. Необходимость слушать. Банк знал, куда бить.

– Миш, – сказала Лена.

Он поднял глаза.

– Нам правда надо поговорить.

Вот они. Пять слов, которых боялся каждый мужчина, у которого есть работа, жена и неудачная привычка считать молчание решением.

– Сейчас? – спросил он.

Лена усмехнулась. Почти незаметно.

– Нет, конечно. Давай в следующей жизни. Там у тебя, может быть, будет свободное окно.

Телефон светился в руке.

Отложить

Михаил не нажал. Сначала не нажал. Он даже положил телефон экраном вниз, как человек, который собирается быть лучше себя. Посмотрел на Лену. На её волосы, собранные в небрежный пучок. На тонкую морщину между бровей. На руки вокруг кружки. На домашнюю футболку, которую она носила уже много лет и которую он раньше любил за то, что в ней она выглядела не женой, не матерью, не функцией квартиры, а Леной. Просто Леной. Девушкой, с которой он когда-то пил дешёвый кофе на лавочке у метро и говорил, что не хочет жить как все эти взрослые мёртвые люди. Потом он стал одним из них. Удивительно, как легко человек исполняет собственные проклятия.

– Я правда не мог уйти, – сказал он.

Лена закрыла глаза. Не от боли даже. От усталости слышать одну и ту же песню в разной аранжировке.

– Миш, я не хочу сейчас обсуждать, мог ты или не мог.

– Но ты же понимаешь, что это была важная встреча?

– Я понимаю всё. В этом и проблема.

– Какая проблема?

– Что я всё понимаю. Я понимаю твою работу. Твой график. Твои дедлайны. Твои деньги. Твои презентации. Твоего Привалова. Я понимаю, почему ты не пришёл. Я понимаю, почему ты не заехал к матери. Я понимаю, почему ты опять устал. Я понимаю тебя так хорошо, что меня почти не осталось.

Он хотел возразить. Сказать, что это несправедливо. Что он не лежит на диване. Что квартира сама себя не платит. Что Егор ходит на секцию не за стихи. Что отпуск, школа, еда, врач, ремонт – это всё не берётся из семейных разговоров. Он хотел сказать всё это, потому что всё это было правдой. И именно поэтому бесполезно. Телефон под его ладонью стал тёплым. Он знал, что карточка там. Ждёт. Вежливая, как администратор клиники.

– Лена, я…

– Что?

– Я просто…

Он не договорил. Потому что дальше было либо «устал», либо «стараюсь», либо «исправлюсь». Все три слова давно просрочены. У них истёк срок годности, они пахли холодильником после отключения света. Лена встала.

– Вот видишь. Даже сейчас тебя нет.

Она взяла кружку, вылила чай в раковину. Чай ударился о металл с тихим, унизительным звуком.

– Я есть, – сказал Михаил.

– Нет.

– Я сижу здесь.

– Ты сидишь здесь как человек, который ждёт, когда закончится неприятная часть вечера.

Эта фраза попала точно. И вот тут он нажал. Не героически. Не с внутренней борьбой, достойной памятника. Просто большим пальцем под столом, почти не глядя, как человек, который выключает будильник, хотя утром важный поезд.

Отложить

На секунду кухня дрогнула. Не мебель, не стены – скорее смысл. Лена стояла у раковины, потом вдруг повернулась уже спокойнее. Её лицо стало не мягким, нет. Просто разговор будто свернули, как скатерть после неудачного ужина. Он помнил начало, помнил обрывки, но накал исчез. Воздух очистился от невысказанного. Ссора не произошла. Или произошла где-то не с ним.

– Я лягу, – сказала Лена.

– Хорошо.

– Завтра Егору к восьми.

– Я отвезу.

Она посмотрела на него, и в этом взгляде было что-то странное. Не доверие. Не надежда. Скорее усталая отметка в журнале: «обещание принято к сведению, исполнение под вопросом».

– Посмотрим.

Она ушла. Михаил остался на кухне. Холодильник гудел с уверенностью единственного стабильного существа в доме. На столе лежал телефон.

Момент отложен. Освобождено: 2 часа 17 минут.

Ниже:

У вас накоплено 2 непрожитых момента.

Два. Всего два. Это даже звучало аккуратно. Не катастрофа, а начало статистики. У всех есть какие-то непрожитые моменты. Кто-то не сказал спасибо. Кто-то не пришёл. Кто-то не обнял. Разница только в том, что у Михаила теперь был интерфейс. Он пошёл в комнату Егора. Дверь была приоткрыта. Егор спал, отвернувшись к стене. На стуле лежала белая рубашка, аккуратно сложенная Леной, и пилотка, которую он, видимо, снял перед сном и бросил рядом. На полу валялся картонный автомат. Михаил поднял его. Автомат был сделан криво, с большим количеством скотча и каким-то гордым отчаянием. На боку фломастером было написано: «Папе не трогать». Потом зачёркнуто. Потом ниже дописано: «Ладно». Михаил сел на край кровати. Егор не проснулся. Или сделал вид. В девять лет дети уже умеют делать вид лучше взрослых. У взрослых слишком много объяснений, у детей – только спина.

– Ты молодец, – тихо сказал Михаил.

Егор молчал.

– Я видел видео.

Молчал.

– Прости, что не пришёл.

Вот тут ребёнок чуть заметно напрягся. Не повернулся. Просто плечо стало твёрже. Этого хватило. Михаил почувствовал, как вина снова хочет подняться. Телефон в кармане еле слышно щёлкнул. Он даже не достал.

– Спи, – сказал он.

Вышел и закрыл дверь. В ванной он долго умывался. Смотрел на себя в зеркало. Лицо было усталое, но не трагическое. Такие лица каждый день ехали по Москве в метро, в такси, в лифтах бизнес-центров, в очередях аптек. Лица людей, которые хотели быть хорошими, но выбирали удобное. Это не делало их монстрами. Это делало их населением. У зеркала стояла зубная щётка Лены, его щётка и маленькая щётка Егора с наклейкой. Три щётки. Доказательство семьи, которое почему-то было убедительнее семейных фотографий. Фотографии можно поставить ради гостей. Щётки нельзя симулировать долго. Они или есть, или человек уехал. Михаил почистил зубы. Желудок снова неприятно сжался. Он открыл шкафчик, нашёл таблетки от изжоги, проглотил две без воды. На полке стоял старый тонометр матери. Она когда-то привезла его «на всякий случай», потому что у мужчин после сорока «всё начинается внезапно». Тогда Михаил пошутил, что у него пока начинается только ипотека. Мать не оценила. Мать вообще плохо смеялась над шутками про смерть, особенно когда они касались сына.

Он вернулся на кухню. Открыл приложение «Потом». Раздел стал подробнее.

Ваш тариф: Пробный. Доступно отложенных моментов: 10. Использовано: 2. Период хранения без пени: 30 дней.

Ниже была вкладка:

Пользовательское соглашение

Михаил нажал. Текст открылся на двести семь страниц. Разумеется. Даже возможность не жить требовала юридического сопровождения. Он пролистал. Пункты мелькали один за другим:

1.1. Сервис “Потом” предоставляет пользователю возможность временного переноса эмоционально, социально, семейно, телесно, нравственно и/или экзистенциально затратных моментов.

1.2. Перенос момента не является отменой момента.

1.3. Перенос момента не влияет на факт его наступления для иных участников момента.

Михаил остановился. Прочитал ещё раз.

Не влияет на факт его наступления для иных участников момента.

То есть для Лены разговор был. Или будет? Или как? Для Егора выступление было без него. Для матери поликлиника была без него. Сервис не менял мир. Он менял только его участие в мире. Очень удобная и очень мерзкая штука. Он пролистал дальше.

2.4. Непрожитые моменты сохраняются на стороне пользователя и подлежат последующему проживанию в порядке, определяемом сервисом.

2.5. Сервис не гарантирует сохранение исходного эмоционального контекста.

2.6. Сервис не несёт ответственности за утрату доверия третьих лиц, наступившую в период отсутствия пользователя в моменте.

Михаил почувствовал лёгкий холод в спине. Захотел закрыть. Но продолжил.

3.1. Пользователь подтверждает, что понимает: эффективное уклонение от момента может привести к накоплению непрожитого остатка.

3.2. При превышении лимита непрожитого остатка сервис вправе начислять пени.

3.3. Пени могут выражаться в форме повторного проживания, внезапного воспоминания, телесного симптома, чужого молчания, невозможности заснуть, утраты привычной лжи, а также иных формах, не противоречащих внутренней логике пользователя.

Он закрыл соглашение.

– Нормально, – сказал он пустой кухне. – Просто обычный банк.

Холодильник не ответил, но по гулу было видно: не согласен. В спальне Лена лежала спиной к нему. Михаил разделся тихо, как вор, хотя квартира была его не меньше. Лёг на край кровати. Между ними было сантиметров сорок матраса. Раньше на этих сорока сантиметрах помещались ноги, руки, разговоры перед сном, дурацкие сериалы, планы, секс, споры, крошки от печенья, жизнь. Теперь там лежало государство с закрытой границей. Он закрыл глаза. И впервые за много месяцев быстро уснул. Без прокручивания разговора. Без внутреннего суда. Без попытки придумать завтрашнюю правильную фразу. Без чувства, что он не успел, не пришёл, не сказал, не был. Утром он проснулся свежим. Это было самое страшное. Проснуться после такого дня свежим мог только человек, у которого что-то важное украли, а он ещё благодарен, что стало легче нести сумку.

На кухне Лена готовила Егору кашу. Егор сидел за столом в школьной форме и ковырял ложкой тарелку. Телевизор тихо говорил про погоду, пробки и очередное решение, которое улучшит жизнь москвичей после небольшого ухудшения. Михаил вошёл, бодрый, выспавшийся, с ощущением, что сейчас он всё исправит. Это чувство было особенно опасным. Оно обычно появлялось у людей, которые ещё не поняли, что исправление – это не настроение, а работа.

– Доброе утро, – сказал он.

Лена посмотрела на него.

– Доброе.

Егор молча продолжил ковырять кашу.

– Я отвезу тебя, – сказал Михаил.

– Не надо, – ответил Егор.

– Почему?

– Мам отвезёт.

– Я же сказал, что отвезу.

– Ты много что сказал.

Лена не вмешалась. Просто выключила плиту. Михаил почувствовал, как внутри что-то царапнуло. Не сильно. Но ощутимо. Телефон на столе мигнул.

Обнаружен эмоционально затратный момент. Категория: детское недоверие / последствия отсутствия.

Кнопки:

Прожить сейчас Отложить

Он смотрел на экран. Потом на Егора. Потом на Лену. У него был выбор. Настоящий, маленький, утренний, воняющий кашей, не героический. И именно поэтому трудный.

– Я понимаю, – сказал Михаил медленно.

Егор поднял глаза. Вид у него был подозрительный. Дети не любят, когда взрослые внезапно начинают говорить как из книжки, которую сами не читали.

– Что понимаешь?

– Что ты злишься.

– Я не злюсь.

– Ладно.

– Я просто не хочу.

Михаил кивнул. Телефон продолжал светиться. Кнопка «Отложить» была прямо там. Такая красивая. Такая разумная. Можно нажать – и всё это исчезнет: обида сына, взгляд Лены, собственная растерянность. Можно поехать на работу свежим. Можно не портить утро. Можно оставить это до внутренней готовности. Внутренняя готовность, как известно, приходит примерно никогда, но формулировка звучит заботливо. Он не нажал.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я хотя бы донесу рюкзак до машины.

Егор пожал плечами.

– Он не тяжёлый.

– Тогда я понесу лёгкий рюкзак. Для тренировки бессмысленного присутствия.

Егор впервые за утро посмотрел на него почти с интересом.

– Чего?

– Ничего. Взрослое.

– Странное.

– Да.

Лена отвернулась к раковине. Михаил не видел её лица. Но плечи у неё на секунду стали другими. Не мягкими. Просто не такими каменными. Телефон погас. Карточка исчезла. Он почувствовал укол в груди. Неприятный, живой. Как маленький штраф за то, что не сбежал. И вдруг понял: сервис был удобен не потому, что убирал боль. Он был удобен потому, что боль иногда является единственным доказательством, что ты ещё участвуешь. Эта мысль ему не понравилась. Слишком рано. Слишком честно. Слишком без кнопки. В лифте Егор стоял рядом, держал картонный автомат под мышкой.

– Зачем он тебе? – спросил Михаил.

– В школу.

– Выступление же было вчера.

– Артёму обещал показать. Он сказал, что у меня криво получилось.

– А ты?

– А я сказал, что у него лицо криво получилось.

Михаил хмыкнул.

– Жёстко.

– Ну а что.

Лифт ехал вниз. На девятом этаже вошла соседка Нина Павловна с пакетом мусора и собакой, похожей на старую шапку с глазами. Собака посмотрела на Михаила с отвращением, доступным только очень маленьким существам.

– Доброе утро, – сказала Нина Павловна. – Опять все спешат. А потом удивляются, что жизнь прошла.

Михаил посмотрел на неё.

– Вы сейчас кому?

– Всем, – сказала она. – Я уже в том возрасте, когда можно говорить всем.

Егор фыркнул. У подъезда Лена открыла машину. Михаил взял рюкзак. Егор позволил ему донести его ровно семь метров. Потом забрал.

– Дальше сам.

– Договорились.

Егор сел в машину. Лена закрыла дверь. Михаил хотел сказать ей что-нибудь. Спасибо. Прости. Я попробую. Я вчера… Но все слова столпились у выхода, как люди в МФЦ, и ни одно не получило талон. Лена посмотрела на него поверх крыши машины.

– Вечером не обещай, если не можешь.

– Я постараюсь не обещать.

– Уже лучше.

Она села за руль и уехала. Михаил остался у подъезда. В руке у него был телефон. На экране – итог утреннего момента.

Момент прожит. Освобождено: 0 минут. Начислено: присутствие – 7 минут.

Под этим появилась строка:

Редкий выбор. Хотите включить напоминание о ценности проживания?

Он нажал:

Нет

Потом подумал и добавил вслух:

– Не наглейте.

Телефон послушно потемнел. Через минуту позвонила мать. Михаил посмотрел на экран. На улице было сыро. Машины плескали грязью. Дворник снова воевал с лужей. Время было 7:54. В 9:00 созвон. В 10:30 правки. В 12:00 встреча. В 14:00 Привалов. Вся взрослая жизнь уже развернула перед ним ведомость претензий. Телефон звонил. Он почти нажал «сброс». Почти. Потом ответил.

– Мам?

– Миш, ты не занят?

Он посмотрел на небо, на подъезд, на дворника, на собаку Нины Павловны, которая делала у куста что-то абсолютно честное.

– Занят, – сказал он. – Но говори.

Мать замолчала на секунду. Так иногда молчат люди, которым неожиданно открыли дверь, хотя они уже приготовились уйти.

– Да я быстро, – сказала она.

Михаил усмехнулся.

– Я знаю.

Телефон в руке нагрелся. Но карточка не появилась. Пока.