Читать книгу "Редактор чужих судеб"

Глава 5. Дочь идеального отца

Утро пришло не как спасение, а как дешёвая лампочка в подъезде: включилось резко, неприятно, показало грязь, которую ночью можно было принять за атмосферу. В квартире Веры Самойловой рассвело некрасиво. Не золотом по корешкам, не литературной пылью, не этим издательским враньём для обложек, где старый стол обязательно выглядит как место, где рождается вечность. Рассвело серым. Пыль стала видна лучше, бумаги – желтее, книги – мертвее. Илья сидел за столом, ещё в ночной рубашке под свитером, потому что домой так и не поехал, и смотрел на синюю книгу, из которой выпала фотография девочки и мужчины в очках. На обороте стояла Верина фраза: «Лиде – не показывать. Она иначе перестанет ненавидеть вовремя». Вот это «вовремя» было хуже всего. Не «слишком рано», не «потом», не «пусть вырастет». Вовремя. Как будто ненависть – лекарство по расписанию, два раза в день после еды, не пропускать курс, иначе болезнь под названием отец вернётся.

Он перевернул фотографию. Девочка лет шестнадцати, тонкая, стрижка каре, губы сжаты, глаза слишком взрослые для школьной блузки. Рядом мужчина, лет сорока пяти, может, пятидесяти, с мягким лицом и очками в тонкой оправе. Он улыбался так, как улыбаются люди, которые знают: их всё равно уже не оправдают, но продолжают держать лицо ради ребёнка. На заднем плане – книжный шкаф, окно, засвеченное солнцем, край письменного стола. Обычная интеллигентская фотография: два человека, один из которых ещё верит, что сильный взгляд спасает от боли, а другой уже понимает, что нет. Вера написала на обороте не чернилами, а карандашом, но нажим был такой, что буквы почти прорезали бумагу. Илья провёл пальцем по вдавленным следам. Иногда почерк выдаёт характер лучше дневника. Вера не писала – вбивала.

Книга оказалась не художественной. Сборник эссе и переводческих заметок какого-то старого европейца, изданный маленьким тиражом в конце восьмидесятых. На первой странице была дарственная: «Лиде от папы. Когда захочешь узнать не то, каким я был, а почему я таким стал». Подпись: «Г.» Дата: 1991. И ниже уже Вера красным карандашом, мелко, почти у корешка: «Не отдавать. Героев надо убивать целиком». Илья перечитал. У него даже не сразу появилась злость. Сначала – профессиональный интерес. Так бывает у людей с плохой профессией: они видят ужас и первым делом оценивают его конструкцию. Героев надо убивать целиком. Значит, кто-то умер для Лиды при жизни или после смерти. Значит, отец был превращён в монстра или святого, и Вера решила, что середина опасна. Люди вообще ненавидят середину. Им подавай приговор: любить, ненавидеть, гордиться, вычеркнуть. А середина требует думать, и это, как выяснилось, самый редкий вид физического труда.

Внутри книги лежал конверт, но не заклеенный. Просто сложенные листы, засунутые между страницами так неловко, будто их прятали в спешке. Илья развернул. Это было не письмо отца дочери. Сначала он даже обрадовался этой отсрочке. Это был черновик предисловия к книге переводов. Машинопись, правка от руки, красные вычёркивания, синие вставки. Имя автора наверху: «Громов Лев Александрович». Лев Громов. Переводчик. Илья знал эту фамилию. Не из любви, а из профессии. Громов переводил французов и немцев, печатался в толстых журналах, в девяностые исчез, в нулевые переиздавался маленькими сериями для тех, кто покупает книги не читать, а узнавать себя человеком с полкой. В аннотациях его называли «одним из самых тонких проводников европейской мысли». Такие фразы обычно означали, что человек при жизни зарабатывал плохо, зато после смерти стал удобным культурным мебельным предметом.

Он достал ноутбук, вбил «Лев Громов дочь Лидия». Интернет проснулся с ленцой и выдал несколько ссылок. Статья в журнале: «Лидия Громова: мой отец был великим переводчиком и очень слабым человеком». Интервью пятилетней давности. Фото женщины лет сорока пяти – может, чуть больше. Стрижка строгая, лицо хорошее, жёсткое, с тем выражением, какое бывает у людей, которые сделали из внутренней травмы карьерный стиль. Лидия Львовна Громова. Куратор культурных программ, лектор, автор книги «Чужой голос: как переводчики исчезают в тексте». Илья усмехнулся. Конечно. Дочь человека, которого кто-то вычеркнул, стала читать лекции об исчезновении голосов. Жизнь, когда не слишком занята разрушением, иногда развлекается симметрией.

Адреса, конечно, не было. Зато было место работы: центр современного письма «Слои». Илья посмотрел на сайт. Белые стены, деревянные стулья, люди в чёрных водолазках, расписание лекций: «Архив как форма насилия», «Кто говорит в переводе», «Память без памятников». Великолепно. Вся современная культура, как обычно, заранее подготовила названия для того, чтобы человек не произнёс простое «мне больно». Сегодня, в 18:30, Лидия Громова должна была читать лекцию: «Отец как текст: что мы наследуем вместе с фамилией». Илья посмотрел на экран, потом на фотографию девочки. Иногда мир не просто подсовывает совпадение. Он кладёт его на стол, включает лампу и говорит: ну давай, умник, попробуй не заметить.

Он сфотографировал книгу, дарственную, пометки, вложения. Аккуратно упаковал всё в архивный пакет. Потом пошёл в ванную Веры, умылся холодной водой, нашёл в шкафчике новый кусок мыла в бумажной обёртке и почувствовал себя вором, потому что пользоваться мылом покойницы было почему-то интимнее, чем читать её письма. В зеркале над раковиной он увидел себя: глаза красные, щетина злая, волосы торчат, лицо как у человека, который ночью спорил с мёртвыми и проиграл по очкам. Отличный вид для визита к женщине, которая профессионально говорит о наследовании боли.

К полудню приехала женщина из юридической конторы. Та самая, молодая, с верой в электронный документооборот. Звали её Марина, фамилию Илья забыл, потому что юридические фамилии в его голове всегда слипались в одну: согласовано, подписано, направлено. Она вошла в квартиру, осмотрелась и поморщилась не от запаха, а от объёма работы.

– Вы ночевали здесь?

– Нет. Это квартира так выглядит.

– Вы выглядите примерно так же.

– Спасибо. Всегда приятно, когда договорные отношения становятся личными.

Она открыла планшет.

– Мне звонил Олег Викторович Миронов. Он обеспокоен.

– Это его естественная среда.

– Он говорит, что часть материалов может относиться к фонду.

– Он много чего говорит.

– Илья Сергеевич, я понимаю, что вы человек… – она поискала слово, которое не звучало бы как «неприятный», – независимый. Но нам не нужны конфликты.

– Вам не нужны. Мне тоже, но они приходят без записи.

– Вы нашли что-то спорное?

Он посмотрел на коробку. Крышка была закрыта. Семь – уже шесть – свёртков внутри молчали, как хорошо обученные преступники.

– Нашёл материалы личного характера. Пока описываю.

– Их нужно передать наследникам.

– У Веры есть наследники?

– Двоюродная племянница и фонд по завещанию на часть архива.

– Прекрасная семья: одна племянница и юридическое лицо.

Марина вздохнула.

– Вы можете просто работать по процедуре?

– Я и работаю. Процедура пока не умерла, просто чувствует себя плохо.

Марина убрала планшет.

– Только осторожнее. Миронов не просто зануда из фонда. У него связи, деньги, культурный капитал, обиженное самолюбие и привычка выигрывать. Неприятный набор.

– У меня нож для бумаги.

– Вот это и пугает.

Она ушла, оставив после себя запах холодного воздуха и косметики, которая старалась не быть заметной. Илья запер дверь. В квартире снова стало тихо. Он сел за стол, открыл сайт центра «Слои» и купил билет на лекцию Лидии Громовой. В графе «имя» написал своё. В графе «комментарий» – ничего. Не всё нужно предупреждать заранее. Иногда человек должен получить свою правду без анонса, как удар дверцей шкафа по виску.

В половине шестого Илья вышел. На улице было мокро, серо, слякотно, Москва делала вид, что не имеет к его жизни никакого отношения. Центр «Слои» располагался в бывшем фабричном корпусе, переделанном под культурное пространство. Кирпич, стекло, кофе за цену небольшого морального компромисса, люди с ноутбуками, у которых выражение лица «я пишу проект о травме городской памяти, но сначала латте на овсяном». На входе девушка в чёрной футболке проверила билет и поставила на руку штамп. Штамп был абстрактный, похожий на пятно. Очень современно: даже вход в лекционный зал оставлял на человеке неопределённость.

Лидия Громова вошла ровно в 18:30. Без опоздания. Это уже многое говорило. Люди, выросшие на хаосе, часто становятся пунктуальными до жестокости: раз уж чувства нельзя контролировать, можно хотя бы начать вовремя. Она была такой же, как на фото в интервью, только живее и уставшее. Строгий чёрный костюм, короткие волосы с сединой у висков, тонкие серьги, лицо без улыбки. Не холодное – дисциплинированное. Между холодом и дисциплиной большая разница. Холодному всё равно. Дисциплинированный держит себя, потому что если отпустит, случится что-то непоправимое. Она начала без вступительных шуток.

– Сегодня мы будем говорить об отце как о тексте. Не о биологическом отце, не об идеальном, не о чудовище и не о герое. А о той версии человека, которую семья передаёт дальше вместо самого человека. Иногда эта версия честнее фактов. Иногда – опаснее лжи.

Лидия говорила хорошо. Без воды. Без этого влажного терапевтического голоса, от которого хочется выбросить стул в окно. Она не утешала. Она резала. Рассказывала о том, как дети наследуют не только фамилию и подбородок, но и чужие объяснения. Как семья создаёт «официальную версию» умершего или ушедшего человека, а потом заставляет ребёнка жить рядом с этой версией, как с портретом в комнате, где нельзя материться. Как удобно иметь отца-героя: можно всю жизнь пытаться соответствовать. Как удобно иметь отца-мерзавца: можно всю жизнь ничего от него не брать. Самое трудное – получить отца-человека. Потому что у человека есть право быть и слабым, и любимым одновременно, а для ребёнка это почти невыносимо.

Илья слушал, и его раздражение медленно становилось чем-то другим. Не сочувствием. Сочувствие слишком чистое слово. Скорее неприятным узнаваньем. Лидия говорила о своём отце как о культурном случае, но иногда в её голосе проскакивала девочка с фотографии. Не часто. На одном слове. На паузе. На том, как она произнесла: «мой отец любил исчезать в чужих текстах, потому что в собственном доме ему всё время мешали быть значительным». Зал тихо смеялся. Илья не смеялся. Он видел, как у неё на секунду напряглась рука на краю стола.

Когда вопросы закончились, слушатели потянулись к выходу, к столу с книгами, к Лидии. Ей пожимали руку, благодарили, называли лекцию «очень важной». Она принимала благодарности без удовольствия. Илья дождался, пока вокруг неё станет меньше людей, подошёл.

– Лидия Львовна?

Она подняла глаза. Вблизи они оказались не холодными, а уставшими до точности.

– Да.

– Илья Ладогин. Я разбираю архив Веры Самойловой.

Если имя Веры и ударило, то не по лицу. Лидия умела держать удар внутри.

– Поздравляю. Или соболезную. Смотря что вы уже нашли.

– Книгу.

– В архиве редактора нашли книгу. Это действительно событие.

– Она была адресована вам.

Теперь пауза стала заметной. Лидия посмотрела на его рюкзак, потом снова на лицо.

– Мне?

– От вашего отца.

– Мой отец умер давно. Всё, что он хотел мне передать, он передал при жизни. В основном тревогу, стыд и прекрасное знание французского синтаксиса.

– На книге дарственная.

– У моего отца было много дарственных. Он любил оставлять следы, особенно там, где потом никто не просил убирать.

– Внутри фотография и черновики.

– Господи, – сказала она тихо, но не молитвенно. Скорее как человек, которому снова принесли старую мебель после ремонта и сказали: вот, это ваше.

– Там есть пометка Веры.

– Разумеется. Без пометки Вера даже чайник не отпускала бы в мир.

Она взяла со стола бутылку воды, открутила, сделала глоток. Руки не дрожали. Это раздражало и восхищало одновременно.

– Что за пометка?

– Лучше не здесь.

Лидия посмотрела на него внимательно.

– Вы понимаете, как звучите? Мужчина после лекции говорит женщине: «У меня есть кое-что от вашего покойного отца, лучше не здесь». Очень изящно. Почти уголовно.

– Понимаю.

– И всё равно говорите.

– Да.

– Значит, там правда что-то есть.

Они вышли в коридор. Потом на улицу. Дождь перестал, но воздух был мокрый, будто город выжали и забыли высушить. Рядом с корпусом стояла скамейка под навесом. Лидия села. Илья сел рядом, но не близко. Достал из рюкзака архивный пакет. Синяя книга внутри выглядела не опасно. Просто старая книга. Вот в этом и была подлость предметов: они редко выглядят как то, что сделали с людьми.

– Можно? – спросила она.

Он передал пакет. Она раскрыла, достала книгу. Увидела обложку. В лице ничего не изменилось. Увидела дарственную. Вот тогда моргнула. Один раз. Быстро. Как будто глаз сам решил, что ему нужен маленький сбой.

– Я помню эту книгу, – сказала она.

– Вы её видели?

– Нет. Он говорил, что подарит, когда я перестану на него злиться. Я сказала, что тогда он может сразу завещать её музею вечной надежды.

– Сколько вам было?

– Шестнадцать. Возраст, когда жестокость ещё кажется честностью.

Она провела пальцем по надписи. Не нежно. Осторожно, как по чужому шраму.

– Я думала, он передумал.

– Вера не передала.

– Почему?

Илья достал фотографию. Лидия взяла её, посмотрела на лицевую сторону. Сначала на себя. Потом на отца. Потом перевернула.

«Лиде – не показывать. Она иначе перестанет ненавидеть вовремя».

Лидия долго смотрела на оборот. Потом тихо рассмеялась. Смех был сухой, короткий и страшнее слёз.

– Вовремя, – сказала она. – Даже ненависть по расписанию. Стиль Веры.

– Вы её хорошо знали?

– Она была подругой отца. Потом моей. Потом ничьей. У Веры была такая способность: сначала тебе казалось, что она единственный взрослый человек в комнате. Потом ты понимал, что она просто заняла все стулья.

– Почему она решила, что вам нужно ненавидеть?

Лидия снова посмотрела на фотографию.

– Потому что я тогда иначе вернулась бы к нему.

– А это было плохо?

– Для кого?

– Для вас.

– Я не знаю. Мне шестнадцать. Мать в депрессии, отец ушёл к другой женщине, потом вернулся, потом опять ушёл, потом заболел, потом стал писать мне письма, как будто я его ровесница и консультант по совести. Я его обожала. Потом ненавидела. Потом снова ждала. Это самое унизительное: ждать человека, которого ты публично презираешь. Вера увидела это и сказала: «Не делай из отца религию. Потом труднее будет стать человеком». Я тогда решила, что она меня спасает.

– А теперь?

– А теперь вы принесли мне бумажку, где написано, что она назначила моё спасение сама.

Она открыла книгу. Листала быстро, не читая, пока не дошла до вложенных черновиков. Илья видел, что она узнаёт почерк отца. У некоторых людей узнавание происходит не на лице, а в пальцах. Пальцы Лидии стали медленнее.

– Это его предисловие, – сказала она. – Он говорил, что пишет мне не письмо, а предисловие. Я тогда решила, что он просто опять прячется за жанром. Отец не мог сказать: «Лида, прости». Ему обязательно нужно было построить вокруг этого книжный шкаф.

– Вы читали?

– Нет. Вера сказала, что он не успел закончить.

– А он?

– Умер через год.

– Хотите прочитать сейчас?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я всю жизнь делала карьеру на том, что знала, кем был мой отец. Если я сейчас прочитаю и окажется, что я ошибалась, мне придётся отменить несколько лекций и половину личности.

– Это честно.

– Это жалко.

– Иногда одно и то же.

Она посмотрела на него почти с интересом.

– Вы всегда так разговариваете с незнакомыми женщинами, которым приносите отложенную семейную боль?

– Только если купил билет на лекцию.

Лидия неожиданно улыбнулась. Быстро. Улыбка не украсила её, а сделала моложе и опаснее. Потом исчезла. Она закрыла книгу. Не резко. Но окончательно.

– Я оставлю её.

– Она ваша.

– Это вы так решили?

– Нет. Это он написал.

Лидия снова посмотрела на дарственную. Лицо дрогнуло – не сильно, но в этом дрожании на секунду появилась девочка с фотографии. Та самая, которая решила стать сильной раньше, чем поняла цену.

– Знаете, что самое мерзкое? – сказала она. – Я часто говорила студентам, что память – это не музей, а монтаж. Что семья монтирует человека после смерти, вырезает лишнее, меняет звук, ставит музыку. Я думала, я умная. А оказывается, я просто жила в чужом монтаже и красиво комментировала собственную цензуру.

– Это не ваша вина.

– Не начинайте. Фраза «это не ваша вина» годится для брошюр и полицейских сериалов. В реальной жизни вина растекается. Если долго живёшь в лжи, ты начинаешь её обслуживать. Даже если не строил.

– Что вы теперь сделаете?

– Сначала прочитаю. Потом, возможно, возненавижу Веру заново. Потом отца заново. Потом себя для разнообразия. Потом, может быть, перепишу лекцию.

– Какую?

– Сегодняшнюю.

Она встала. Держала книгу под мышкой, как папку с важными документами. Не прижимала к груди. Не было у неё дешёвой нежности к предметам. Но пальцы на корешке лежали крепко.

– Илья Ладогин, да?

– Да.

– Не отдавайте остальные книги быстро.

– Почему?

– Потому что правда – не почта. Её нельзя просто разнести по адресам и поставить галочки. У каждого адресата есть тело. Давление, сердце, дети, плохой сон, операция на следующей неделе, лекция через час. Вера была чудовищем не потому, что молчала. А потому, что решала одна. Не повторите её наоборот.

– А как не повторить?

– Спрашивать.

– О чём?

– Готов ли человек потерять свою версию себя.

Она пошла к выходу со двора. Потом остановилась.

– Вера когда-то сказала мне: «Твой отец не выдержал бы твоего прощения». Я поверила. Красиво звучало. Почти мудро. А теперь думаю: может, она просто не выдержала бы, если бы я перестала быть её доказательством.

– Доказательством чего?

– Что её жестокость нужна.

Лидия ушла. Без прощания. Илья остался под навесом. На скамейке рядом валялся мокрый рекламный буклет центра «Слои». На обложке было написано: «Как работать с личным архивом?» Илья поднял его, посмотрел, скомкал и бросил в урну. Никак, подумал он. С личным архивом нельзя работать. Его можно только вскрывать, как нарыв, и надеяться, что гной не окажется единственным содержимым. Телефон зазвонил. Олег Миронов. Илья ответил не сразу. Дал телефону повибрировать, будто тот тоже должен был немного понервничать.

– Илья Сергеевич, – голос Миронова был всё такой же гладкий, только под ним теперь слышалась сталь. – Вы сегодня встречались с Лидией Громовой?

Илья посмотрел туда, куда ушла Лидия. Мокрый двор, фонари, люди с кофе, кирпичные стены, культурная жизнь, под которой шевелилось старое мясо.

– А вы быстро читаете чужую почту, Олег Викторович.

– Я пытаюсь предотвратить ошибку.

– Поздно. Ошибка уже получила книгу.

– Вы не понимаете, во что лезете.

– Это все сегодня говорят. Может, у вас чат общий?

Миронов не стал смеяться.

– Вера Самойлова хранила эти материалы не для того, чтобы вы устраивали посмертный обход обиженных людей.

– А для чего?

– Чтобы они не разрушили то, что ещё можно сохранить.

– Лидия Громова – не музейный стул. Её не надо сохранять в удобном положении.

– Вы романтик, Илья Сергеевич.

– Нет. Просто я сегодня общался с мебельщиком. Он объяснил разницу.

Пауза.

– Верните коробку, – сказал Миронов.

– Кому?

– Фонду.

– Смешно.

– Это не просьба.

– Тогда оформляйте угрозу письменно. Я люблю документы.

– У Веры были причины.

– У всех есть причины. Даже у крыс есть маршрут. Это не делает их архитекторами.

Голос Миронова стал ниже.

– Последнюю книгу вы не должны открывать.

Илья почувствовал, как внутри что-то остановилось и посмотрело на него.

– Почему?

– Потому что она не ваша.

– А чья?

– Именно это Вера и пыталась скрыть.

Связь оборвалась. Илья стоял под навесом с телефоном в руке. Двор шумел: кто-то смеялся, кто-то курил, кто-то обсуждал дедлайн, кто-то выгуливал собаку в красном дождевике. Нормальная жизнь снова нагло продолжалась, как будто ей никто не сообщил, что где-то в мёртвой квартире лежит тёмный свёрток с красной точкой, который уже начал дышать.

Он открыл переписку с матерью. Хотел написать: «Ты знаешь Лидию Громову?» Потом стер. Хотел написать: «Что было в последней книге?» Стер. Потом просто убрал телефон. Спросить – значит дать человеку возможность ответить. Или соврать. Или спасти тебя. Или снова решить за тебя. Илья поймал себя на том, что впервые за день почти понимает Веру Самойлову. От этого стало противно сильнее, чем от дождя.