Читать книгу "Редактор чужих судеб"

Глава 6. Фонд хорошей памяти

К квартире Веры Илья возвращался уже не как на работу, а как на место, где его ждёт старая драка, только противник умер и поэтому имел преимущество. Мёртвые вообще сильнее живых в одном важном вопросе: их нельзя перебить. Они оставляют записки, пометки, кассеты, коробки, недосказанные фразы, а ты потом ходишь по их следам и споришь с воздухом, чувствуя себя идиотом, который проигрывает пыли. В подъезде пахло жареным луком, сыростью и кошками, хотя кошек, как и правды, было не видно. На третьем этаже приоткрылась дверь Нины Павловны. Конечно. У старых домов есть своя система видеонаблюдения: глазок, тапки и женщина, которая знает, когда ты вынес мусор, даже если сама в этот момент спала.

– Вернулись, – сказала она.

– Нет. Это мой призрак.

– Призраки у нас обычно после полуночи, а вы как работник ЖЭКа – без предупреждения и с лицом беды.

Она вышла на площадку. На ней был халат с крупными цветами и кофта поверх халата. Этот русский многослойный домашний доспех, в котором женщина может пережить отключение отопления, предательство мужа, смерть соседки и приход участкового.

– У вас кто-то был, – сказала она.

Илья остановился.

– В квартире?

– Не знаю. У двери. Долго стоял. Потом звонил. Потом ушёл. Хороший шарф, плохие глаза.

– Миронов?

– Если это тот холёный некрофил от культуры, то да.

– Некрофил от культуры?

– А как их ещё назвать? При жизни человека не навещали, после смерти хотят распоряжаться голосом. Культурные падальщики. Только вместо клюва грантовая заявка.

Илья посмотрел на её дверь.

– Вы его видели раньше?

– Видела. Приходил к Вере. Редко. Всегда с цветами или бумагами. Цветы держал так, будто они ему неприятны. Бумаги – будто родные дети.

– Они ругались?

– С Верой все ругались. Даже когда благодарили. Она такой человек была: скажет тебе «садись» – и ты уже чувствуешь, что сел неправильно.

– О чём они говорили?

Нина Павловна прищурилась.

– Молодой человек, я, конечно, соседка, но не профессиональная прослушка.

– А непрофессионально?

– Непрофессионально – про фонд. Про архив. Про какую-то книгу. Он говорил: «Вы не имеете права держать это у себя». Она сказала: «Олег, право – последнее убежище людей без воображения». Мне понравилось. Я даже записала бы, но суп убегал.

– Когда это было?

– Месяца за два до больницы. Потом он ещё приходил. Уже без цветов. Это всегда плохой знак. Мужчина без цветов честнее, но хуже.

Илья кивнул и поднялся выше.

– Эй, – сказала она ему вслед.

Он обернулся.

– Вы её не жалейте слишком рано. Веру. Она умела делать так, чтобы её жалели как раз в тот момент, когда надо было дать ей по морде. Простите за литературный образ.

– Нормальный образ.

– И себя тоже не жалейте. У мужчин это быстро переходит в философию.

Он хотел ответить, но не нашёл ничего лучше кивка. Нина Павловна закрыла дверь, но не до конца. Оставила щель. На случай, если история начнёт кричать.

Замок в квартире Веры открылся нормально. Цепочка была на месте, дверь не взломана. Но Илья всё равно сразу почувствовал: что-то изменилось. Не драматично. Не перевёрнутые ящики, не бумаги на полу, не пустая коробка в центре комнаты, как в дешёвом детективе. Нет. Вера Самойлова, даже мёртвая, не позволила бы дешёвый детектив в своей квартире. Изменение было мелкое: лампа на столе стояла чуть другим углом. Он помнил, потому что свет падал на фотографию молодой Веры, а теперь падал на нож для бумаги. И стул был задвинут. Илья никогда не задвигал стулья. Он был воспитан достаточно плохо, чтобы в чужой квартире оставлять следы собственного присутствия.

Он закрыл дверь на оба замка. Положил рюкзак на пол. Медленно прошёл в комнату. Коробка стояла на столе. Крышка закрыта. Шпагат, который он не завязывал, лежал сверху крест-накрест. Не завязан. Просто положен. Как насмешка над порядком. Он поднял крышку. Шесть свёртков были внутри.

Сначала ему стало даже смешно от собственного облегчения. Что он ожидал? Что Миронов украдёт всё и оставит визитку? Что Вера встанет из рамки и скажет: «Илья Сергеевич, вы недостаточно уважаете структуру романа»? Нет. Всё лежало на месте. Почти. Илья наклонился ближе. Седьмой тёмный свёрток с красной точкой лежал не на дне, как раньше. Он был сверху. На остальных. Аккуратно, по центру. Красная точка смотрела в потолок, как открытый глаз. Он не трогал её.

Очень хотелось тронуть. Именно поэтому не трогал. На внутренней стороне крышки появилась новая бумажка. Маленькая, прямоугольная, приклеенная кусочком малярного скотча. Не Верин почерк. Мироновский, если у людей с такими пальцами вообще бывает почерк: ровный, деловой, без характера, как офисный принтер, который научился держать ручку.

«Не всё, что адресовано человеку, должно быть им получено».

Илья стоял над коробкой и чувствовал, как злость приходит не вспышкой, а холодом. Это была хорошая злость. Рабочая. Без театра. Такая злость не бьёт посуду. Она фотографирует улику.

Он достал телефон, сделал снимки: коробка, расположение свёртков, записка, стол, дверь, общий вид комнаты. Потом снял записку пинцетом из архивного набора и положил в отдельный пакет. Руки работали спокойно. Плохой знак для Миронова. Когда Илья злился по-настоящему, он становился вежливым даже с предметами. Телефон зазвонил почти сразу, будто человек на другом конце почувствовал, что его бумажка дошла. Миронов. Илья ответил.