Читать книгу "Дом культуры несбывшихся ролей"

Глава 3. Известный артист

Отражение улыбнулось второй раз, уже с некоторым нетерпением. Павел поднял руку. Человек в зеркале сделал то же самое, но на долю секунды раньше. Этого хватило, чтобы Павел отступил и ударился спиной о вешалку. Костюмы качнулись, бирки зашелестели, несколько чужих несбывшихся жизней столкнулись рукавами.

– Очень убедительно, – сказал голос. – Особенно шаг назад.

– Ты кто?

– Ты знаешь.

– Не знаю.

– Тогда зачем пришёл?

Павел посмотрел на открытую дверь костюмерной. Она находилась далеко, почти в конце коридора из одежды. Снаружи виднелся кусок сцены, кирпичная пыль и красная пломба, аккуратно висевшая рядом с нарушением, которое пока ещё не было оформлено.

– Я ничего не надену.

– Конечно.

– Просто посмотрел.

– Ты сорок лет просто смотришь.

Павел подошёл к зеркалу. Поверхность была мутной, в тёмных пятнах, но лицо отражения выглядело яснее его собственного. Тот же нос, те же глубокие складки у рта, тот же подбородок, который Марина называла волевым только в первые два года брака. Разница была не в чертах. Разница заключалась в том, что отражение казалось законченным человеком. Павел же всю жизнь выглядел так, будто его собирались доработать после обеда.

– Если ты артист, – сказал Павел, – сыграй что-нибудь.

– Надень костюм.

– Без костюма не можешь?

– А ты без оправданий?

Павел выругался. Отражение кивнуло, словно услышало знакомый текст.

– Вот это уже ближе. Только дыхание слабое.

Павел взял бирку. Картон был плотный, пожелтевший по краям. Имя написано без ошибки. В муниципальных документах его фамилию однажды превратили в Курбатова, дважды в Курбанова и один раз в Курортова, из-за чего ему три месяца приходили приглашения на собрание работников санаторно-курортной отрасли. Здесь ошибаться не собирались. Он снял пиджак с манекена. Ткань оказалась тёплой. Павел почти бросил его, но удержал. Пиджак был тяжелее обычного. В подкладке что-то мягко сдвинулось, будто внутри лежали старые программки или письма. Он проверил карманы. Пусто.

– Надевай, – сказал голос.

– Заткнись.

– Я заткнулся в девяносто восьмом. Результат ты знаешь.

Павел не хотел продолжать разговор. Поэтому снял куртку. Это было решение из тех, которые человек потом объясняет тем, что уже всё равно начал. Павел любил такие решения. Они позволяли не брать на себя первую половину ответственности. В молодости он именно так женился: пришёл проводить Марину, поднялся выпить чай, опоздал на последний автобус и через пять месяцев обнаружил себя в загсе. В этой версии событий отсутствовало только то, что он сам купил кольцо. Пиджак сел идеально. Не приблизительно, не «после подгонки будет хорошо», а так, словно портной много лет следил за Павлом из вентиляционной шахты, учитывая каждую прибавленную складку и каждый килограмм, появившийся после развода. Плечи расправились сами. Рукава заканчивались ровно у косточек запястья. Жилет оказался застёгнут на манекене, но когда Павел коснулся пуговиц, те будто подались навстречу пальцам. Он посмотрел в зеркало.

В костюме стоял всё ещё он, но из биографии исчезли некоторые подробности. Ночная смена. Дешёвые ботинки. Кружка с облупленной надписью. Двадцать лет разговоров о том, что могло быть. Одежда не сделала его моложе. Она просто перестала сообщать окружающим, что на этого человека уже махнули рукой.

– Неплохо, – сказал Павел.

– Это костюм. Не твоя заслуга.

– Мог бы дать насладиться.

– Ты и так двадцать лет наслаждаешься авансом.

В глубине комнаты что-то щёлкнуло. Лампы погасли одна за другой, начиная от двери. Тьма приближалась по проходу между вешалками. Павел рванулся назад, но отражение в зеркале не двинулось.

– Куда?

– Отсюда.

– Ты же хотел сцену.

– Я ничего не хотел.

– Тогда почему до сих пор здесь?

Последняя лампа погасла. В темноте осталась только узкая полоса света под ногами. Она тянулась от костюмерной к двери, дальше – на сцену большого зала. Павел пошёл. Он не помнил, как вышел из комнаты. Только ощущение ткани на плечах и собственные шаги, которые звучали иначе: не скрип сторожа в пустом здании, а мерный ход человека, которого ждут. Занавес был закрыт. На сцене горела одна рабочая лампа. Та самая, которую он выключал перед обходом. Свет лежал белым кругом у самой рампы. Павел остановился. Из зала донёсся кашель. Потом шорох программок. Скрип кресел. Нервный смех. Чей-то приглушённый разговор. Он отдёрнул край занавеса. За ним должен был находиться тёмный зал с четырьмястами двадцатью креслами, из которых семьдесят три следовало списать ещё до появления мобильных телефонов. Вместо этого Павел увидел другое пространство. Зал уходил вверх несколькими ярусами. Балконы сияли золотом, ложи были заполнены людьми в вечерней одежде. Под потолком висела огромная люстра. Красный бархат выглядел настоящим, а не купленным по муниципальному контракту у фирмы, которая прежде поставляла обивку для ритуальных залов. Зрителей были сотни. Нет, тысячи.

Они разговаривали, смеялись, смотрели на сцену. Некоторые листали программки. Женщина в первом ряду подняла голову и встретилась с Павлом глазами.

– Он уже здесь, – сказала она соседу.

Павел отпустил занавес. Ткань закрылась. Он стоял, прижимая ладонь к груди. Сердце стучало так сильно, что могло считаться отдельным музыкальным сопровождением.

– Это невозможно, – сказал он.

– На редкость свежая мысль.

Голос раздался из-за его спины. Павел обернулся. В зеркале гримёрного столика, которого раньше на сцене не было, сидело отражение. Оно поправляло воротник рубашки.

– Что это?

– Премьера.

– Какая?

– Твоя.

– Какой спектакль?

– Тот, который ты должен был сыграть.

– Я не знаю текста.

– Ты всю жизнь его репетировал.

В глубине сцены прозвенел звонок. Один раз. Зал затих. Павел попятился.

– Нет.

– Сейчас поздно быть скромным.

– Я не готов.

– Ты никогда не был готов. Это не помешало тебе считать себя непризнанным.

Второй звонок. За кулисами возникли люди. Актёры в костюмах, рабочие сцены, помощник режиссёра с гарнитурой. Они проходили мимо Павла, здоровались, кто-то хлопнул его по плечу.

– Ну что, Павел Андреевич, добьём сегодня столицу?

– Вы кто? Молодой актёр рассмеялся.

– Всё, вошёл в образ. Не трогайте его. Помощница режиссёра подбежала с маленькой бутылкой воды.

– Пять минут. Где вы были?

– В костюмерной.

– Разумеется. Там вас и искали. Первый выход через левую кулису. После реплики Ольги Николаевны пауза, не затягивайте, вчера провисло.

– Какая реплика? Она посмотрела на Павла.

– Очень смешно.

– Я серьёзно.

– Тогда ещё смешнее. Пять минут.

Она убежала. Третий звонок прозвенел раньше, чем Павел успел решить, куда бежать. Свет на сцене погас. Занавес открылся. Декорация изображала кухню в старой квартире. Стол, два стула, окно, холодильник с магнитами. В углу стоял телевизор. Всё было настолько обыкновенным, что Павел почувствовал себя обманутым. Для премьеры его несбывшейся жизни могли хотя бы поставить дворец, тюрьму или корабль. Вместо этого ему предложили кухню, похожую на квартиру матери, только с хорошим светом. На сцене сидела пожилая актриса. Она смотрела в окно.

– Ты всё-таки приехал, – сказала она.

Павел стоял за кулисой. Помощница режиссёра толкнула его в спину. Он вышел. Зал встретил его тишиной. Не пустотой – вниманием. Это была особая тишина, в которой тысяча людей временно согласилась не кашлять ради одного человека. Павел почувствовал её всем телом. Актриса повернулась к нему.

– Я уже не ждала.

Павел открыл рот. Текст пришёл сам.

– Ты никогда не ждала. Ты сидела у окна и делала вид, что это ожидание.

Голос прозвучал глубоким, спокойным, без привычной хрипоты. Зрители замерли. Актриса усмехнулась.

– А ты всю жизнь делал вид, что уехал. Следующая реплика уже была внутри Павла. Он не вспоминал её. Она существовала в теле: в дыхании, в положении рук, в шаге к столу.

– Я уехал.

– Нет. Ты просто долго отсутствовал.

Они играли. Павел не понимал, о чём пьеса, но знал каждое слово. История касалась сына, который стал знаменитым, вернулся к старой матери и обнаружил, что все его достижения не дают ему права переписать прошлое. Сюжет показался Павлу немного прямолинейным, однако публика принимала его всерьёз, а публика в таких залах обычно имела высшее образование и шарфы, которые невозможно купить в обычном магазине. С каждой репликой Павел чувствовал, как тело вспоминает то, чего никогда не делало. Поворот головы. Пауза. Способ не смотреть на партнёра, когда это важнее прямого взгляда. Он не изображал героя. Он был им и одновременно наблюдал со стороны, как хорошо у него получается. В конце сцены актриса сказала:

– Ты хотел, чтобы я гордилась тобой?

– Да.

– А я хотела, чтобы ты иногда звонил.

В зале кто-то тихо вздохнул. Павел сделал паузу. Он знал следующую реплику. Простую, сильную, правильную. Что-то о цене мечты и расстоянии между близкими. Реплика уже поднималась к горлу. Но вместо неё Павел неожиданно увидел сообщение дочери. «Пап, ты в субботу точно придёшь?» На секунду кухня исчезла. Перед ним был телефон на вахте, погасший экран и два неотправленных ответа.

– Я… – сказал Павел.

Актриса ждала. Публика ждала.

– Я всё время думал, что позвоню, когда мне будет что рассказать.

Этой фразы в пьесе не было. Павел почувствовал это сразу. Как музыкант чувствует неправильную ноту, даже если никто больше не заметил. Актриса чуть прищурилась.

– И теперь есть?

– Теперь поздно звонить. Она выдержала паузу.

– Поздно – это тоже история, Павел. Просто самая дешёвая.

В зале стало совсем тихо. Павел не знал, была ли её реплика написана заранее или появилась вслед за его ошибкой. Но дальше текст снова повёл его. Сцена закончилась. Свет погас. Раздались аплодисменты. Первые хлопки были осторожными. Потом зал поднялся. Павел стоял в темноте, а шум накрывал его со всех сторон. Люди аплодировали не зданию, не юбилею завода, не детскому ансамблю, который надо было поддержать. Ему. Только ему. Занавес закрылся, затем снова открылся. Актёры вышли на поклон. Павел оказался в центре. Пожилая актриса взяла его за руку. Кто-то подал цветы. В первом ряду плакала женщина. Мужчина рядом с ней выкрикивал «Браво!», причём выглядел достаточно обеспеченным, чтобы его мнение что-то значило. Павел кланялся. Он ждал этого момента тридцать лет и сразу понял, что недооценивал его. Аплодисменты не просто радовали. Они объясняли всё. Завод, развод, ночные смены, дешёвую квартиру, обиду, с которой он просыпался, – всё можно было считать временной ошибкой, потому что настоящий Павел наконец вышел на сцену. Занавес закрылся ещё раз.

Актёры начали расходиться. Кто-то поздравлял Павла, кто-то просил его задержаться для фотографий. Помощница режиссёра сообщила, что в фойе ждут журналисты.

– Как вы это сделали в финале? – спросила она. – Новый текст?

– Я не знаю.

– Оставьте. Это было лучше.

Павел хотел спросить, где находится его гримёрная, но знал дорогу. Коридор за сценой выглядел новым и дорогим, однако повороты совпадали с Домом культуры. Только вместо облупленных дверей стояли дубовые, вместо линолеума – мягкое покрытие, а на стенах висели фотографии спектаклей. На каждой был Павел. Молодой. Зрелый. В форме офицера. В костюме короля. В майке и с разбитым лицом. Рядом с известными артистами, чьи имена знала даже Марина, хотя она считала театр способом неудобно сидеть за большие деньги. На одной фотографии Павел стоял на красной дорожке. Подпись: «Лауреат Государственной премии Павел Курбатов с супругой». Рядом с ним была незнакомая женщина. Павел остановился. На следующем снимке он получал награду. На третьем смеялся за столом в окружении людей, которых видел по телевизору. На четвёртом выходил из автомобиля возле огромного дома. Ни Марины, ни дочери, ни матери на фотографиях не было. Он пошёл быстрее. В гримёрной его ждал стол с цветами. На зеркале висели записки. «Гениально». «До встречи после премьеры». «Позвони, когда освободишься». Телефон лежал рядом. На экране – десятки сообщений. Ни одного от Лены.

Павел открыл контакты. Имя дочери отсутствовало. Он набрал её номер по памяти. «Номер не существует».

– Что за ерунда?

В зеркале появилось отражение. Теперь оно было в обычной одежде Павла: дешёвый свитер, тёмные брюки, старые ботинки. Оно сидело на стуле и смотрело на него с выражением человека, которому досталась худшая часть обмена.

– Она здесь не родилась, – сказало отражение.

– Почему?

– Потому что ты уехал.

– А Марина?

– Вышла замуж за другого.

– За кого?

– Какая разница? За человека, который был рядом. Павел опустил телефон.

– Мать?

– Умерла.

– Когда?

– Раньше, чем в твоей жизни.

– Я приезжал? Отражение не ответило.

– Я спросил: я приезжал?

– У тебя была премьера. Павел смахнул со стола букет. Ваза упала, вода разлилась по полу. Цветы рассыпались.

– Это не моя жизнь.

– Твоя.

– Нет.

– Ты же хотел уехать.

– Я хотел стать артистом.

– Стал.

– А всё остальное?

– Всё остальное мешало.

Отражение произнесло это без злости, почти сочувственно. В этом и заключалась особая мерзость. Павел схватил пиджак за лацканы, пытаясь снять. Пуговицы не расстёгивались.

– Выпусти меня.

– Я тебя не держу.

– Как вернуться?

– Закончить представление.

– Оно закончилось.

– Нет.

За дверью гримёрной продолжались аплодисменты. Они становились громче, хотя зрители давно должны были уйти. Отражение встало.

– Ты вышел на поклон только один раз.

– И что?

– Они хотят ещё. Занавес, которого в гримёрной быть не могло, появился за спиной Павла. Красная ткань закрывала всю стену. Из-за неё лился свет.

– Иди, – сказало отражение.

– Не пойду.

– Тогда останешься здесь.

– Навсегда?

– Ты всё любишь превращать в навсегда. Так решения кажутся серьёзнее.

Аплодисменты усилились. Павел подошёл к занавесу. Коснулся ткани. Она была тяжёлой и тёплой, как дверь в котельную.

– Если выйду, вернусь?

– Возможно.

– Что значит «возможно»?

– То же, что твоё «постараюсь».

Павел раздвинул занавес. С другой стороны находилась сцена Дома культуры. Настоящая. Пыльная. С кирпичами у двери костюмерной, сломанным троном и декорацией берёзовой рощи. В зале горела одна лампа. На первом ряду сидела Ася. Она держала в руках синюю папку и смотрела на Павла.

– Вы что делаете? – спросила она.

Аплодисменты не прекратились. Павел стоял у рампы, всё ещё в костюме. За Асей тянулись пустые ряды красных кресел.

– Вы слышите? – спросил он.

– Что?

Он посмотрел в зал. Шум был оглушительным. Тысячи людей хлопали, кричали, звали его имя. Но кресла оставались пустыми.

– Аплодисменты. Ася медленно поднялась.

– Я слышу, как вы разговариваете сами с собой.

– Не это.

Павел шагнул вперёд. Занавес за его спиной дрогнул. На мгновение в щели показался тот огромный зал – балконы, свет, стоящие зрители. Затем ткань закрылась. Ася увидела что-то. Павел понял по её лицу. Она не испугалась, но её пальцы сильнее сжали папку.

– Вы открыли костюмерную.

– Я только…

– Пломба цела.

– Значит, не открывал.

– Павел Андреевич, я сейчас не в настроении разбирать вашу личную правовую систему. Она поднялась на сцену.

– Снимите костюм.

– Сейчас.

Павел взялся за пуговицы. Они легко расстегнулись. Как только он снял пиджак, аплодисменты оборвались. Не стихли постепенно. Исчезли. Тишина ударила сильнее шума. Павел пошатнулся. Ася подхватила его под локоть.

– Сядьте.

– Я нормально.

– Вы разговаривали с занавесом.

– Он первый начал.

– Сядьте.

Она усадила его на край сцены. Павел посмотрел на свои руки. Они дрожали. На пальцах блестели мелкие золотые частички, будто пыль с дорогих декораций. Ася заметила их тоже.

– Что там было?

– Костюмы.

– Я вижу.

– Нет. Там… люди. Имена. Роли.

– Чьи?

– Всех.

– Это не ответ.

– Мой костюм. На нём написано: «Известный артист».

Ася посмотрела на пиджак, лежавший рядом. Бирка исчезла.

– Где надпись? Павел перевернул воротник. Ничего. Только тёмная подкладка и маленький знак химчистки.

– Была.

– Конечно.

– Не смотрите так.

– Как?

– Будто я напился.

– Вы напились?

– Нет.

– Тогда я смотрю оптимистичнее, чем могла бы.

Она подошла к двери костюмерной. Красная пломба действительно висела на месте, приклеенная к полоске отслоившейся краски. Ася наклонилась.

– Вы сняли её вместе с краской.

– Она сама отстала.

– И ключ сам повернулся?

– Примерно.

– Закрывайте.

– Сначала посмотрите.

– Нет.

– Вы обязаны обследовать помещение.

– Утром. С комиссией.

– Утром там может ничего не быть.

– Тогда сегодняшний вечер окажется ещё глупее. Павел поднялся и взял костюм.

– Я был на сцене.

– Вы и сейчас на сцене.

– В другом театре. Огромном. Я играл премьеру.

– Что играли?

Павел открыл рот. Название спектакля он не знал.

– Неважно.

– Обычно название важно.

– Я знал текст.

– Какой? Он попытался вспомнить первую реплику. Пусто. Осталось только ощущение кухни, пожилой актрисы и фраза о звонке.

– Я был хорош. Ася посмотрела на него.

– В этом я не сомневаюсь.

– Издеваетесь?

– Пока нет. Просто самые плохие решения люди принимают именно после того, как однажды оказались хороши в чём-то.

Павел хотел ответить, но из костюмерной донёсся скрип. Они оба обернулись. В дальней темноте что-то двигалось между вешалками.

– Там кто-то есть, – сказал Павел. Ася взяла с пола обломок деревянной рейки.

– Фонарик.

– Вы же не хотели заходить.

– Я не хотела заходить одна.

– А со мной безопаснее?

– Нет. Но в отчёте будет свидетель.

Павел включил фонарь на телефоне. Они подошли к двери. Свет выхватил ближайшие костюмы. Серое пальто Сергея. Синее платье Марины. Тёмный костюм Тамары. Бирки снова висели на местах. Ася прочитала первую.

– «Хороший отец».

– Я говорил. Она перевела свет на следующую.

– Марина Курбатова – ваша жена?

– Бывшая.

– «Женщина, которая уехала».

– Она живёт на Садовой.

– Далеко уехала.

– Для нашего города почти эмиграция.

Ася прошла внутрь на шаг. Потом ещё на один. Размер комнаты стал очевиден. Она посмотрела назад, на сцену, затем вперёд, в уходящие ряды.

– Этого помещения не может быть.

– Наконец-то мы договорились.

– Оно не помещается в здании.

– Возможно, пристройка.

– За стеной улица.

– Подземный этаж.

– Мы на втором.

– Тогда сложнее.

Ася пошла дальше. Павел держался рядом, хотя хотел остаться у двери. После спектакля костюмерная изменилась. Лампы горели слабее. Манекены словно повернули головы в сторону прохода. Павел понимал, что у них нет лиц и шей, но человеческий мозг способен найти осуждение даже в вешалке, если совесть работает без выходных. Они дошли до места, где висел его костюм. Манекен был пуст. На шее болталась бирка. «Павел Курбатов. Известный артист». Ася прочитала. Потом посмотрела на пиджак в руках Павла.

– Значит, вы всё-таки не придумали.

– Какая трогательная поддержка.

Она взяла бирку, перевернула. На обороте появилась надпись, которой раньше не было. «Первое представление окончено». Ниже стояла дата. Сегодняшняя. А ещё ниже – одна короткая строчка: «До следующего выхода осталось: 23 часа 41 минута». Цифры уменьшились. Стало 23 часа 40 минут. Павел почувствовал, как ткань пиджака в его руках едва заметно шевельнулась. Ася отпустила бирку.

– Закрываем дверь.

– Согласен.

Они повернулись одновременно. Дверь костюмерной находилась не там, где должна была быть. Проход за их спинами уходил в темноту ещё на несколько десятков метров. В самом конце виднелся прямоугольник сцены, но слишком маленький и далёкий, словно помещение вытянулось, пока они читали бирку.

– Мы прошли столько? – спросил Павел.

– Нет.

– Хорошо.

– Что хорошего?

– Не только я сошёл с ума. Ася вытащила телефон. Связи не было. На экране время показывало 00:00.

– Сейчас одиннадцать сорок семь, – сказала она.

– Видимо, здесь другой тариф.

Сзади раздался тихий смех. Не мужской и не женский. Несколько голосов сразу. Павел медленно обернулся. Манекен перед ним больше не был пуст. На нём сидел чёрный пиджак. Тот самый, который секунду назад Павел держал в руках. Он посмотрел на свои ладони. Пусто. Манекен поднял голову. Лица всё ещё не было, но из-под воротника прозвучал знакомый голос Павла:

– В следующий раз зал будет полнее.

Глава 4. Голос из гримёрной

Манекен повторил фразу тем же голосом Павла, только без его обычной привычки заранее извиняться за сказанное:

– В следующий раз зал будет полнее.

Ася попятилась и наступила на подол синего платья Марины. Платье качнулось, будто хозяйка собиралась повернуться и высказать всё, что накопилось за двенадцать лет брака и шесть лет после него.

– Это вы говорите? – спросила Ася.

– Я молчу.

– Рот откройте.

– Зачем?

– Хочу убедиться, что вы умеете.

Павел открыл рот. Манекен тоже открыл бы, если бы у него был рот. Вместо этого у него едва заметно шевельнулся воротник.

– Закрой, – сказал он. Ася подняла деревянную рейку.

– Ещё одно слово, и я проверю, насколько муниципальное имущество устойчиво к удару.

Манекен повернул голову к ней. Деревянный шар на месте лица был гладким, но Павел отчётливо почувствовал насмешку. Иногда для насмешки не требовались глаза. Геннадий Борисович, например, успешно обходился без них на общественных слушаниях.

– Вы ему угрожаете? – спросил Павел.

– Я угрожаю вашему пиджаку.

– Он на мне хорошо сидел.

– Это первая вещь, которая вас сейчас волнует?

– Нет. Но первая, о которой можно говорить без диагноза. Ася не сводила взгляда с манекена.

– Где дверь?

– Там была.

Павел указал в темноту. Прямоугольник сцены едва светился далеко впереди. Между ними и выходом тянулись ряды одежды, которых несколько минут назад было меньше. Костюмерная росла без разрешения на реконструкцию, что делало её самым успешным зданием в городе. Ася достала лазерную рулетку.

– Сейчас?

– Семнадцать метров.

Они прошли десять шагов. Она измерила снова.

– Семнадцать метров.

– Сломалась. Ася направила луч на Павла.

– Один метр восемьдесят два.

– Я метр восемьдесят.

– Это обувь.

– Тогда работает. Они прошли ещё дальше. Дверь не приблизилась.

– Семнадцать метров, – сказала Ася.

– Хорошее помещение. Стабильное.

– Вы можете хотя бы минуту не шутить?

– Могу. Но тогда начну кричать.

Ася сняла с плеча папку и бросила её в сторону выхода. Папка пролетела несколько метров, упала на пол и скользнула прямо к двери. Теперь она лежала у порога – близко, отчётливо, на расстоянии не больше пяти шагов. Павел моргнул. Дверь снова оказалась далеко.

– Это зрение, – сказала Ася.

– У нас общее?

– Не зрение. Ошибка восприятия.

– Ошибка восприятия занимает половину моей жизни. Я умею её узнавать.

Ася посмотрела на ряды костюмов. Бирки тихо покачивались, хотя воздуха здесь не было. Павел уже успел прочитать несколько новых: «Лариса. Женщина, которая не позвонила участковому», «Олег. Начальник, который не подписал», «Виктор. Человек, который вышел из машины». У каждого имени имелась собственная катастрофа, аккуратно сжатая до одного предложения.

– Не читайте, – сказала Ася.

– Что?

– Надписи.

– Почему?

– Пока мы шли, вы постоянно на них смотрели.

– Я любознательный.

– Нет. Вы выбираете, о ком потом будете сплетничать.

Она выключила его фонарь. Темнота сомкнулась сразу. Павел услышал, как вокруг зашуршала ткань. Не один костюм – десятки. Рукава касались друг друга, вешалки двигались по перекладинам, пуговицы щёлкали, как зубы людей, которых вывели зимой на торжественное открытие фонтана.

– Очень хороший план, – сказал Павел. – Теперь мы не видим даже то, что нас убьёт.

– Возьмитесь за мою куртку.

– Я могу за руку.

– Не можете.

– В техническом смысле могу.

– В техническом смысле я вас сейчас брошу.

Павел ухватился за край её рукава. Ася пошла вперёд. Она не включала фонарь, не измеряла расстояние и не читала бирки. Просто двигалась туда, где, по её памяти, находилась сцена. Через несколько шагов Павел услышал хруст кирпичной крошки под ботинком. Потом запахло сыростью, пылью и старой электропроводкой. Запах Дома культуры оказался настолько привычным, что Павел впервые в жизни был ему рад.

– Стойте, – сказала Ася.

Она включила телефон. Дверь была перед ними. Папка лежала у порога. Пломба висела на полоске зелёной краски. За спиной тянулась обычная костюмерная глубиной метров в восемь. Последний ряд растворялся в темноте, но никакого бесконечного коридора уже не было. Манекен стоял у дальней стены. Чёрного пиджака на нём не было. Павел посмотрел на себя. Пиджак снова находился в его руках.

– Я не брал, – сказал он.

– Замечательно. Закрывайте.

Они вышли. Павел повернул ключ. Дверь с трудом встала на место, будто помещение не хотело отдавать несколько сантиметров чужого мира. Ася приклеила краску обратно и прижала пломбу.

– Это не продержится до утра, – сказал Павел.

– До утра здесь не продержится даже ваше объяснение.

Она проверила телефон. Было одиннадцать пятьдесят две.

– Мы находились там минут пять, – сказала она.

– Я успел сыграть спектакль, получить цветы, прожить успешную жизнь и разочароваться в ней.

– У вас высокая производительность.

– А вы успели признать, что помещение не помещается.

– Об этом завтра.

– Завтра вы приведёте комиссию?

– Приведу инженера, электрика и человека, который отвечает за архивные планы.

– Геннадия Борисовича?

– Я сказала – человека, который отвечает.

Они спустились со сцены. В зале было холодно, но воздух казался лёгким. Павел сел в первое кресло. В руках лежал пиджак. Обычный чёрный пиджак, немного старомодный, без бирки и чудес. Только ткань оставалась тёплой. Ася стояла у прохода и смотрела на него.

– Вы его снова наденете.

– Нет.

– Наденете.

– Почему вы так решили?

– Потому что один раз уже надели после прямого запрета. Теперь у вас есть опыт и причина считать себя специалистом.

– Я не самоубийца.

– Это не мешает людям принимать решения. Павел положил пиджак рядом.

– Там был другой я.

– Знаменитый?

– Да.

– Счастливый? Павел вспомнил незнакомую жену на фотографии, отсутствующий номер дочери и пустой список контактов.

– Занятый.

– Это не ответ.

– Для известных людей обычно ответ. Ася села через кресло от него.

– Что происходило на сцене?

Павел рассказал. Не всё. Он пропустил сообщение Лены, фразу о дешёвой истории и момент, когда аплодисменты объяснили ему всю жизнь. Некоторые переживания человек охотно сообщает окружающим, если они выставляют его глубоким. Другие оставляет при себе, потому что они выставляют его идиотом. Он рассказал о театре, публике, премьере, фотографиях и отражении.

– Оно разговаривало вашим голосом? – спросила Ася.

– Моим, только лучше поставленным.

– Говорило то, что вы думаете?

– Скорее то, чего я стараюсь не думать.

– Удобно.

– Ничего удобного.

– Можно сэкономить на психологе.

– В этом городе психолог – это женщина из отдела кадров, которая спрашивает, почему ты снова опоздал. Ася взяла пиджак двумя пальцами, как вещественное доказательство, способное оставить пятна.

– Унесу. Павел сразу потянулся к нему.

– Куда?

– В служебный сейф.

– В сейфе коньяк.

– Переложим.

– Это чрезвычайный запас.

– Павел Андреевич, у нас помещение больше здания, костюм переносит людей в чужие жизни, а манекен разговаривает вашим голосом. Я считаю, чрезвычайная ситуация состоялась.

Он не отдал пиджак. Ася ждала.

– Это муниципальное имущество, – сказал Павел.

– Тем более.

– Я материально ответственное лицо.

– Пять минут назад вы сняли пломбу ножом.

– Дефект основания.

– Отдайте.

Павел протянул пиджак. Руки разжались неохотно. Ткань будто цеплялась за пальцы. Ася свернула его, положила в папку и встала.

– До утра никому не звоните. Никому не рассказывайте. Дверь не открывайте. На сцену не выходите.

– А дышать?

– Можете. Но без инициативы. Она направилась к выходу.

– Ася. Женщина обернулась.

– Почему вы вернулись ночью?

– За папкой.

– Вы всегда ради документов рискуете жизнью?

– Ради документов люди обычно рискуют чужой.

Она ушла. Павел остался в зале. Несколько минут он сидел в темноте, слушая обычные звуки здания: трубы, ветер, щелчки старого дерева. Аплодисментов не было. Именно поэтому он начал по ним скучать. К восьми утра новость о секретной костюмерной дошла до областного сайта. Заголовок сообщал: «В промышленном городе обнаружено помещение с возможными предметами исторической ценности». Под историческими ценностями журналист понимал всё, что могло увеличить количество переходов по ссылке. К девяти на площади перед Домом культуры стояли два репортёра, местный краевед, женщина с металлоискателем и мужчина, уверявший, что в здании спрятана библиотека Ивана Грозного. Он привёз с собой складную лопату и двоюродного брата. Геннадий Борисович приехал в девять пятнадцать и первым делом приказал Павлу никого не впускать.

– Я сторож. Это моя работа.

– Сегодня делайте её особенно.

– Сколько доплата?

– Павел, речь идёт о репутации города.

– Тогда тариф двойной.

Геннадий Борисович проигнорировал это, потому что чиновники считали молчание формой отказа, не требующей оформления. В десять началось экстренное совещание. Его провели в малом зале, где на стене висел портрет основателя заводского хора, похожего на человека, который ещё при жизни пожалел о своём вкладе. За длинным столом разместились Геннадий Борисович, Ася, Дронов, директор Дома культуры Ирина Викторовна, начальник отдела культуры, юрист администрации и Тамара Игнатьевна, которую никто не приглашал, но она пришла с хором и заняла положение, исключавшее возможность удаления. Павлу поставили стул у двери. Формально он присутствовал как материально ответственное лицо. Фактически – как человек, которого удобно обвинить, если выяснится, что помещение уже ограбили. Пиджак лежал в сейфе кабинета директора. Ася заперла его лично. Павел чувствовал это через две стены и коридор. Не мистически. Просто постоянно думал, где он находится.

– Начнём с главного, – сказал Геннадий Борисович. – Никакой сенсации нет.

– А мы уже начали? – спросила Тамара.

– Тамара Игнатьевна, прошу не перебивать.

– Я уточняю. Обычно вы говорите, что никакой сенсации нет, после чего кто-нибудь садится.

Юрист опустил глаза в бумаги. Геннадий Борисович продолжил:

– Обнаружено техническое помещение, отсутствующее на актуальном плане. Сегодня проводится обследование. До получения результатов мы не распространяем непроверенную информацию.

– А проверенную? – спросил Дронов.

– Тоже.

– Тогда зачем разделили?

Ирина Викторовна нервно поправляла бусы. Она руководила Домом культуры одиннадцать лет и считала, что главное качество директора – выглядеть так, будто любое происшествие было частью программы.

– Я не понимаю, почему о комнате никто не знал, – сказала она. – Все помещения числятся на балансе.

– Не числятся, – ответила Ася.

– Значит, раньше числились.

– Тоже нет.

– Но здание не могло само создать помещение.

Павел кашлянул. Ася посмотрела на него.

– Даже не начинайте.

– Я молчу.

– Уже слышно. Дронов раскрыл папку с договором.