Читать книгу "Дом культуры несбывшихся ролей"

– Меня интересует один вопрос. Снос двадцать восьмого остаётся?

– Разумеется, – сказал Геннадий Борисович.

– На каком основании?

– Решение принято.

– Решение принимали без помещения.

– Помещение не меняет сущности объекта.

– Оно меняет объём отходов.

– Вы пытаетесь пересмотреть смету?

– Я пытаюсь не ломать бесплатно то, что администрация забыла посчитать.

– Ничего мы не забыли.

– Вы забыли комнату. Начальник отдела культуры подняла руку, хотя никто не проводил голосование.

– Может, костюмерная имеет историческое значение. В таком случае можно включить её в прощальную экспозицию.

– Перед сносом? – спросила Ася.

– Именно. Это позволит подчеркнуть преемственность.

– Чего с чем? Начальник отдела культуры задумалась.

– Эпох.

– Мы сносим первую эпоху, чтобы положить плитку второй?

– Вы утрируете.

– Плитка уже закуплена. Геннадий Борисович постучал ручкой по столу.

– Давайте конструктивно. Ася Сергеевна, предварительный вывод.

– Помещение требует полного обследования. Его размеры не соответствуют геометрии здания. Внутреннее электроснабжение функционирует независимо от отключённых сетей. Архивные планы отсутствуют. Дверь была замурована ориентировочно в конце восьмидесятых или начале девяностых.

Тамара Игнатьевна уронила на пол сумку. Все посмотрели на неё.

– Ремешок скользкий, – сказала она.

– Вы что-то знаете? – спросила Ася.

– Я знаю, что сумки сейчас делают плохо.

– Вы работали здесь в тот период.

– Многие работали. Некоторые до сих пор делают вид. Геннадий Борисович нахмурился.

– Что значит «размеры не соответствуют геометрии»?

– Внутри больше места, чем снаружи.

В зале стало тихо. Дронов первым нарушил молчание:

– В смысле, по площади?

– В прямом.

– Так не бывает.

– Благодарю за экспертизу. Ирина Викторовна прижала ладонь к бусам.

– Может, там зеркало?

– Длина помещения не отражается в зеркале.

– Я имею в виду оптический эффект.

– У помещения есть пол.

– Пол тоже можно отразить.

– Ирина Викторовна, – сказал Дронов, – молчите. Вы сейчас удорожаете обследование. Геннадий Борисович повернулся к Павлу.

– Вы входили?

– Кто сказал?

– Ася Сергеевна. Павел посмотрел на неё.

– Мы договаривались никому не рассказывать.

– Мы договаривались, что вы никому не рассказываете. Я составляю отчёт.

– Очень равноправно.

– Павел, отвечайте, – сказал Геннадий Борисович.

– Входил.

– С разрешения?

– Дверь была замурована. У кого просить?

– У администрации.

– Чтобы войти в помещение, которого, по вашим документам, нет? Юрист поднял голову. В его лице появилось профессиональное страдание человека, который увидел вопрос без безопасного ответа.

– Факт отсутствия помещения в реестре не означает отсутствия режима доступа, – произнёс он. Павел повернулся к нему.

– Повторите медленнее. Я хочу запомнить, как звучит сумасшествие на зарплате.

Тамара фыркнула. Дронов улыбнулся. Даже Ирина Викторовна перестала трогать бусы. Геннадий Борисович покраснел.

– Павел, вы забываетесь.

И тут Павел услышал голос. Он шёл не из зеркала и не из костюмерной. Просто возник рядом с левым ухом – спокойный, уверенный, чуть насмешливый. «Скажи, что они хотят снести здание до обследования, потому что уже пообещали подрядчику металл». Павел замер. Дронов перестал улыбаться.

– Что? – спросил Геннадий Борисович.

– Ничего.

«Скажи». Павел посмотрел на Асю. Она внимательно наблюдала за ним.

– Вы хотите снести здание до обследования, – сказал Павел, – потому что уже поделили металл? Дронов выпрямился.

– Ты аккуратнее.

Геннадий Борисович раскрыл рот. Голос продолжил: «Не обвиняй. Спрашивай. Люди лучше всего выдают себя, когда думают, что объясняют».

– Я просто уточняю, – сказал Павел. – Цветной металл из здания кому принадлежит после сноса? Городу или подрядчику?

Юрист быстро перелистнул договор. Дронов посмотрел на него.

– Что ты там ищешь?

– Приложение по утилизации.

– Не надо ничего искать.

– Почему? – спросил Павел.

Голос одобрительно промолчал. Начальник отдела культуры наклонилась к документам.

– Там есть цветной металл?

– В старых кабелях, щитах, сценическом оборудовании, – сказала Ася. – Может быть.

– И сколько?

– Нужно считать.

– Считать не нужно, – сказал Дронов. – Всё идёт в зачёт стоимости работ. Юрист нашёл страницу.

– Не всё. Теперь на Дронова смотрели все.

– Это технический вопрос, – сказал он.

– Только что стал культурным, – заметила Тамара. Геннадий Борисович поднял обе руки.

– Прекратите. Мы обсуждаем помещение.

«Теперь про сроки», – сказал голос. Павел почувствовал странное удовольствие. Не от содержания фраз, а от того, как легко они приходили. Обычно мысль у него появлялась уже после разговора, дома, когда никто не мог оценить её точность. Сейчас нужные слова стояли в очереди.

– Помещение нельзя обследовать за один день, – сказал он. – Значит, снос двадцать восьмого незаконен.

– Вы юрист? – спросил Геннадий Борисович.

– Нет. Поэтому говорю понятно.

– Решение о переносе может принять только комиссия.

– Так создайте комиссию.

– Комиссия уже существует.

– Тогда почему она ничего не решает? Геннадий Борисович посмотрел на собравшихся. На лицах читалось то редкое муниципальное выражение, при котором каждый человек надеялся оказаться не тем, кто возглавит новый орган.

– Мы не можем переносить работы на основании домыслов, – сказал он.

– А снести можем?

– На основании утверждённого плана.

– В котором нет комнаты. Начальник отдела культуры подняла руку снова.

– Я предлагаю приостановить подготовительные работы на сорок восемь часов. Дронов повернулся к ней всем телом.

– Вы что предлагаете?

– До получения предварительного заключения.

– У меня техника.

– Техника подождёт.

– Техника не ждёт. Она арендуется.

– Тогда арендуйте терпение.

Тамара посмотрела на женщину с неожиданным уважением. Через двадцать минут совещание закончилось решением временно приостановить демонтаж конструкций в задней части сцены. Геннадий Борисович назвал это «локальной технической паузой», потому что слово «перенос» плохо выглядело в презентации. Дронов вышел, пообещав, что кто-то оплатит каждый час простоя. Юрист унёс договор. Начальник отдела культуры уже звонила в областной музей и осторожно произносила выражение «потенциально уникальный объект». Павел остался у двери малого зала. Люди проходили мимо него и смотрели иначе. Не как на сторожа. Как на человека, который сумел остановить подрядчика и заставить юриста читать собственный договор. Тамара задержалась.

– Красиво говорил.

– Иногда умею.

– Нет. Иногда долго. Она приблизилась.

– Кто подсказывал? Павел посмотрел ей в глаза.

– О чём вы?

– Вчера ты говорил как Павел. Сегодня – как человек, который заранее знает, где у другого болит.

– Может, вырос.

– За ночь?

– Интенсивный курс. Тамара посмотрела в сторону кабинета директора, где в сейфе лежал пиджак.

– Не надевай второй раз.

– Я не собираюсь.

– Ты уже слышишь его?

Павел молчал. Тамара кивнула, словно получила ответ.

– Тогда первый выход не закончился. Она пошла к двери.

– Тамара Игнатьевна.

– Что?

– Что будет после второго? Женщина остановилась, но не обернулась.

– У первого появляется голос. У второго – руки.

Она вышла. В коридоре появилась Марина. Бывшая жена шла быстро, держа телефон перед собой, будто собиралась предъявить его как ордер. На ней было синее пальто, почти того же оттенка, что платье в костюмерной. Павел сразу вспомнил бирку: «Женщина, которая уехала».

– Наконец-то, – сказала она. – Ты почему не отвечаешь?

– Работал.

– Ты сидишь у двери.

– Контролирую выход решений.

– Лена написала тебе вчера.

– Я видел.

– И?

– Собирался ответить.

– Ответы, которые ты собираешься дать, уже можно издать отдельной книгой.

Голос у левого уха сказал: «Не оправдывайся». Павел сжал зубы.

– В субботу приду. Марина остановилась.

– Точно?

– Точно.

– У вас репетиция.

– Значит, перенесут.

– Кто?

– Я. Марина посмотрела на него так, как смотрят на знакомый автомат с напитками, который неожиданно выдал деньги обратно.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Ты говоришь нормальными предложениями.

– Бывает.

– Редко. Она убрала телефон в сумку.

– Лена не просила подарка. Не покупай ей ничего вместо прихода.

– Я понял.

– И не начинай рассказывать, как тебе тяжело.

– Не начну.

Марина внимательно изучала его лицо. Павел почувствовал голос рядом, но тот молчал. Он ждал. Это было хуже подсказок.

– У тебя кто-то появился? – спросила Марина. Павел рассмеялся.

– Почему сразу кто-то?

– Потому что самостоятельно мужчины меняются только перед инфарктом.

– Я здоров.

– Тогда соболезную женщине.

Она повернулась и пошла к выходу. Павел хотел окликнуть её, сказать что-нибудь удачное, оставить после себя правильное впечатление. Голос подсказал: «Скажи, что она хорошо выглядит». Павел открыл рот.

– Марина. Она обернулась.

– Ты хорошо выглядишь. Бывшая жена прищурилась.

– Что тебе нужно?

– Ничего.

– Тогда это подозрительнее.

Она ушла. Павел стоял в коридоре и чувствовал себя победителем соревнования, на которое никто, кроме него, не заявлялся.

– Неплохо, – сказал голос.

– Отстань. Проходившая мимо уборщица посмотрела на него.

– Я не к вам.

– А я и не надеялась.

Павел спустился в гримёрную. Ему требовалось зеркало. Не потому, что он хотел увидеть отражение. Он просто хотел убедиться, что не хотел его видеть. В комнате пахло пудрой, пылью и дешёвым освежителем «Морской бриз», который директор закупила для всех помещений, включая подвал. На столе стояло круглое зеркало с лампочками. Павел сел перед ним. Лицо было его. Уставшее, небритое, с красными глазами. Никакого знаменитого артиста.

– Ты здесь? – спросил он. Отражение шевельнуло губами одновременно с ним.

– Глупость.

Павел встал. Отражение осталось сидеть. Он замер. Человек в зеркале выпрямил плечи, провёл ладонью по волосам и посмотрел на Павла с лёгким презрением. На нём был чёрный пиджак. Тот самый, который лежал в запертом сейфе двумя этажами выше.

– Ты обещал прийти к дочери, – сказал двойник.

– Приду.

– А если нет?

– Приду.

– Хорошо.

Отражение улыбнулось. Павел тоже улыбнулся, чтобы проверить. Он перестал. Отражение продолжало.

Глава 5. Тамара знает правила

Отражение продолжало улыбаться, пока Павел не ударил по выключателю. Лампочки вокруг зеркала погасли. Комната стала чёрной, но улыбка осталась – бледная, как след от зубов на рентгеновском снимке. Павел включил свет обратно. В зеркале сидел только он: небритый, злой и одетый в свитер, который Марина купила ему ещё до развода, возможно, в надежде, что хорошая шерсть исправит характер.

– Дешёвый трюк, – сказал Павел.

– Согласен, – ответил голос у левого уха. – Но сработал.

Павел обернулся. В гримёрной никого. Он подошёл к зеркалу, взял его обеими руками и резко повернул к стене. С обратной стороны на фанере был нарисован фломастером мужской половой орган и подписано «Гена». Искусство в Доме культуры всегда существовало в двух направлениях: официальном и более долговечном.

– Всё, – сказал Павел. – Закончили.

– Ты так же сказал после развода.

– Я с тобой не разговариваю.

– Уже разговариваешь.

В дверь постучали. Павел вздрогнул и выругался.

– Открыто!

Вошла Тамара Игнатьевна. В руках она несла эмалированный чайник и матерчатую сумку, из которой торчал батон. Человек, не знакомый с Тамарой, решил бы, что она пришла кормить Павла. Человек знакомый понимал: если Тамара приносила еду, значит, разговор предстоял настолько неприятный, что желудок следовало заранее вывести из числа пострадавших. Она закрыла дверь, проверила ручку и поставила чайник на стол.

– Где зеркало?

– На месте.

– Лицом к стене зачем?

– Надоело смотреть.

– Поздно.

Тамара развернула зеркало обратно. Павел ждал, что двойник появится немедленно, но стекло отразило только комнату, Тамару и его собственное лицо. Отражение вело себя прилично, как мелкий преступник при участковом.

– Сколько раз говорил? – спросила Тамара.

– Кто?

– Не изображай идиота. Для этого у нас директор есть. Павел сел на стул.

– Несколько фраз.

– Где?

– Сначала в костюмерной. Потом на совещании. Потом здесь.

– Ты отвечал?

– Иногда. Тамара закрыла глаза.

– Прекрасно.

– Судя по тону, нет. Она открыла сумку, достала батон, колбасу и нож с деревянной ручкой. Нож был большой и плохо подходил для бутербродов, зато хорошо – для признаний.

– Ешь.

– Не хочу.

– Тогда я съем. Мне без разницы. Она отрезала толстый кусок хлеба. Колбасу нарезала тонко, потому что прожила большую часть жизни при режимах, где экономия считалась национальным характером.

– Вы знали, – сказал Павел.

– Подозревала.

– Про костюмерную?

– Про тебя.

– Очень смешно.

– Пока нет. Тамара протянула ему бутерброд. Павел взял. В некоторых разговорах еда служила не гостеприимством, а способом занять человеку рот.

– Рассказывайте, – сказал он.

– Что именно?

– Всё.

– Люди, которые требуют рассказать им всё, обычно не способны переварить даже начало.

– Я надел костюм, сыграл в театре, которого нет, увидел жизнь, которой не было, а потом разговаривал с собственной улучшенной версией. Думаю, начало я переварил.

– Ты ничего не переварил. Ты наслаждаешься. Павел положил бутерброд на стол.

– Чем?

– Тем, что наконец случилось событие, достаточно большое для твоей биографии.

Он хотел возразить, но голос рядом с ухом сказал: «Она права».

– Заткнись. Тамара посмотрела на него.

– Это ему?

– Нет.

– Значит, ему. Она налила воду из чайника в две кружки. Вода была холодной.

– Вы забыли кипяток.

– Это не чай. Мне нужно было чем-то занять руки.

– Можно было взять пистолет.

– В этом городе пистолет достать проще, чем кипяток после десяти вечера. Тамара пододвинула кружку к Павлу.

– Вторую костюмерную открыли в восемьдесят девятом.

– Кто?

– Тот же тип людей, что и сейчас. Один любопытный, один жадный и трое, которым потом пришлось оформить произошедшее как плановое мероприятие.

– Вы были среди них?

– Я была заведующей художественной частью. В двадцать девять лет считала себя единственным взрослым человеком в здании. Это заболевание обычно проходит вместе с молодостью, но у Геннадия Борисовича затянулось.

– Он тоже знал? Тамара не ответила сразу. Поправила салфетку, хотя салфетки на столе не было.

– Он тогда отвечал за комсомольские мероприятия завода. В Доме культуры появлялся часто. Особенно если после концерта оставались артистки и алкоголь.

– Он входил в костюмерную?

– Нет. Он тогда ещё умел бояться без оформления комиссии.

– Кто вошёл? Тамара посмотрела на зеркало. Отражение Павла сидело спокойно.

– Аркадий Зимин. Главный режиссёр народного театра.

Павел помнил фамилию. В фойе висела фотография: худой мужчина в водолазке, с длинными волосами и сигаретой. Подпись сообщала, что Аркадий Зимин «внёс неоценимый вклад в культурное развитие города». Формулировка обычно означала, что вклад оценили слишком поздно или не собирались оценивать вообще.

– Он умер? – спросил Павел.

– Зависит от того, кого считать им.

Голос у уха тихо засмеялся. Павел сжал кружку.

– Объясните нормально.

– Нормально не получится. Тамара взяла нож, но не резала хлеб. Просто держала на коленях.

– Аркадий был талантливый. Не так, как у нас принято называть талантливым любого человека, который умеет говорить без бумажки. По-настоящему. Мог поставить спектакль из трёх стульев, одной простыни и людей, которых до этого брали в театр только переносить декорации. Ему предлагали работу в области. Потом в Москве. Он отказался.

– Почему?

– Боялся.

– И что говорил?

– Что не бросит театр. Что здесь его зритель. Что столица сгниёт без него чуть медленнее, чем наш город. Люди редко признают страх, если можно назвать его принципами. Павел отвёл взгляд.

– Потом нашли костюмерную, – продолжила Тамара. – За сценой ремонтировали проводку. Рабочий пробил стену. Мы вошли втроём: я, Аркадий и костюмерша Зоя. Комната была меньше. Или нам так показалось. На костюме Аркадия написали: «Режиссёр, которого услышали».

– И он надел?

– В ту же ночь.

– Что увидел?

– Не рассказывал. Вышел на сцену, простоял там сорок минут. Сначала говорил сам с собой, потом кланялся пустому залу. Утром поставил спектакль заново. За три дня. Всё, к чему он прикасался, становилось лучше. Актёры переставали забывать текст. Декорации выглядели дорогими. Даже заместитель директора играл человека с совестью почти убедительно.

– Первый выход.

– Да.

– Потом голос. Тамара кивнула.

– Аркадий начал говорить вещи, которые раньше понимал только после третьей бутылки. Видел слабости людей. Знал, кого похвалить, кого унизить, кому дать главную роль. Театр ожил. На спектакли приезжали из области. О нём написала центральная газета.

– И все были довольны.

– Почти. Люди любят гениев, пока гении не начинают требовать работать.

– Что было после второго выхода? Тамара посмотрела прямо на него.

– Он появился.

– Двойник?

– Не сразу. Сначала отражение стало выходить из зеркала на несколько минут. Аркадий думал, что теряет разум. Потом решил, что разум мешает искусству. Художники обожают болезни, которые позволяют им не отвечать за характер.

– Вы его видели?

– Второго? Да.

– Они были одинаковые?

– Лицом. Больше ничем. Тамара отложила нож.

– Новый Аркадий был спокойнее. Красивее говорил. Не пил. Не опаздывал. Помнил имена всех актёров, даже детей. Когда первая актриса сорвала голос, он лично отвёз её в больницу. Настоящий Аркадий в это время заперся в кабинете и обвинял всех в заговоре.

– Может, двойник действительно был лучше.

– Был. Ответ прозвучал так быстро, что Павел не успел подготовиться.

– Талантливее?

– Намного.

– Тогда в чём проблема?

– В том, что хороший режиссёр и хороший человек – не один и тот же конкурс. Но город голосовал за режиссёра.

– Как голосовал?

– Третье представление. Большой зал. Оба Аркадия вышли на сцену. Один должен был остаться. Павел вспомнил бирку: «Первое представление окончено». Цифры, отсчитывающие время. Голос. Фразу Тамары: у второго появляются руки.

– И публика выбрала двойника.

– Мы не знали, что выбираем. Думали, это экспериментальный спектакль. Аркадий был способен поставить всё, кроме собственной жизни. Новый говорил красиво. Старый кричал, обвинял нас, плакал, просил выключить свет. Он выглядел жалким. Талантливые люди особенно плохо переносят момент, когда перестают быть самым интересным человеком в комнате.

– Вы аплодировали? Тамара долго молчала.

– Да. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Тамара вздрогнула, хотя всю жизнь командовала людьми, которые хлопали дверями профессионально.

– Что произошло с настоящим?

– Ушёл за занавес.

– И всё?

– Больше его никто не видел.

– А двойник?

– Остался. Для всех он был Аркадием. Получил предложение из Москвы, уехал через месяц, через два года поставил спектакль, который показывали по телевизору. Потом ещё один. Потом погиб в аварии.

– Значит, прожил его жизнь.

– Нет.

– Почему?

– Потому что, когда умерла мать Аркадия, он не приехал. Не из-за спектакля. Просто не понимал, зачем. Он знал, что сын должен скорбеть, и скорбел очень убедительно перед журналистами. Но не помнил, как она в детстве грела ему ботинки над плитой. Не помнил, что боялся её старых фотографий. Не помнил, почему всю жизнь не ел манную кашу.

– Это детали.

– Человек и состоит из деталей. Всё остальное помещается в анкету.

Павел посмотрел на зеркало. Отражение повторило движение. На этот раз одновременно.

– Почему костюмерную заложили?

– После третьего представления появились другие костюмы. Люди начали искать свои. Зоя надела платье с надписью «Женщина, которую выбрали». Через неделю муж ушёл от неё. Не к другой женщине. Просто из квартиры, потому что новая Зоя начала объяснять ему, насколько он ей не соответствует. Начальник заводского клуба нашёл костюм «Человек, который сказал правду» и за один вечер лишился работы, семьи и двух зубов. Потом костюмы стали появляться без нашего разрешения.

– А вы? Тамара сжала губы.

– Что я?

– На вашем написано: «Человек, который не испугался». В комнате стало тише, хотя техника и раньше не работала.

– Ты трогал мой костюм?

– Только видел.

– Не трогай.

– Вы его надевали?

– Нет.

– Почему?

– Испугалась. Павел едва не усмехнулся, но выражение Тамары остановило его.

– Чего?

– Узнать, в какой момент должна была не испугаться.

– Вы же знали.

– Я знала слишком много моментов. Она поднялась.

– Мы замуровали дверь ночью. Я, Зоя и заведующий хозяйством. Аркадий уже уехал. Геннадий Борисович помог достать кирпичи и сделал так, чтобы помещение исчезло из документов.

– Почему не уничтожили костюмы?

– Пробовали. Горят. Режутся. Исчезают. На следующий день появляются снова.

– Значит, уничтожить нельзя.

– Я не знаю.

– Вы столько лет молчали.

– А что надо было сделать? Повесить табличку: «Не входить, внутри находится ваша лучшая версия»? К утру пришлось бы продавать билеты. Павел вспомнил очередь у Дома культуры, мужчину со складной лопатой и журналистов.

– Сейчас всё повторится.

– Нет. Сейчас будет хуже.

– Почему?

– В восемьдесят девятом люди хотели быть артистами, космонавтами, хорошими родителями и теми, кого любят. Теперь они захотят быть богаче соседей и моложе на фотографии.

– Справедливо.

– А ещё теперь у каждого есть телефон. Тебя заменят, снимут видео и продадут рекламу курсов личностного роста до того, как ты успеешь исчезнуть за занавесом.

Голос рядом сказал: «Она драматизирует». Павел ответил мысленно: «Замолчи». «Уже поздно». Тамара взяла сумку.

– Где пиджак?

– В сейфе у Ирины Викторовны.

– Ключ?

– У неё и у бухгалтера.

– Заберите.

– Зачем?

– Чтобы никто не надел.

– Кто наденет мой костюм?

– Ты удивишься, сколько людей готовы стать известным артистом, не уточняя фамилию. Она направилась к двери.

– Тамара Игнатьевна.

– Что?

– Как остановить второй выход?

– Не надевать костюм.

– А голос?

– Не слушать.

– Очень практично.

– Практичнее, чем третье представление.

– А если он сам выйдет? Тамара посмотрела на зеркало.

– После первого – не может. Ему нужен ты.

– После второго?

– После второго ему нужно только время.

Она открыла дверь. В коридоре стоял Дронов. Он держал телефон у груди и смотрел на них с выражением человека, который услышал достаточно, но собирался притвориться, что ещё не решил, сколько это стоит.

– Добрый вечер, – сказал он. Тамара закрыла сумку.

– У тебя когда-нибудь бывает добрый?

– Когда предоплата приходит.

– Что вы здесь делаете? – спросил Павел.

– Искал туалет.

– Он на первом этаже.

– Закрыт.

– Вы подрядчик по сносу. Откройте. Дронов заглянул в гримёрную.

– Разговариваете про костюмы?

– Про хор, – сказала Тамара.

– Я слышал «лучшие версии людей».

– Это не про хор. Он улыбнулся.

– Геннадий Борисович просил проверить, не шастают ли журналисты по зданию.

– А вас назначили ответственным за шастанье? – спросил Павел.

– Я добровольно.

– С каких пор?

– С тех пор как вы остановили мои работы. Дронов посмотрел на зеркало. Павелу показалось, что отражение в нём чуть повернуло голову к подрядчику.

– Там действительно можно стать другим человеком? – спросил Дронов.

– Нет, – сказала Тамара.

– Быстро ответили.

– Потому что вопрос глупый.

– А комната больше здания?

– Нет.

– Костюмы с именами?

– Нет.

– Значит, Ася врёт, Павел сошёл с ума, а вы пришли ночью с колбасой обсуждать хор.

– У нас сложные репетиции. Дронов сунул телефон в карман.

– Я никому не скажу.

– Это не успокаивает, – сказал Павел.

– Я умею хранить тайны.

– За деньги.

– Бесплатные тайны – сплетни. Он прошёл мимо них в гримёрную, остановился перед зеркалом и поправил воротник безрукавки.

– Как думаете, для меня там есть костюм?

– Есть, – сказал голос Павлу. Он не хотел повторять, но слова вырвались раньше решения:

– Есть.

Тамара резко повернулась. Дронов улыбнулся.

– И что написано?

Голос молчал. Павел смотрел в зеркало. За отражением Дронова возникла тёмная фигура. На ней был строгий костюм, белая рубашка и строительная каска. Лицо оставалось лицом Дронова, только без загара, зубочистки и привычного выражения, будто всё вокруг уже включено в смету. На груди висела бирка. Павел прочитал.

– «Валерий Дронов. Человек, который достроил».

Подрядчик перестал улыбаться. Тамара схватила Павла за плечо.

– Не смотри. Но Дронов уже видел его лицо.