Текст книги "В огненной купели"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v-ognennoy-kupeli-132023.jpg)
Автор книги: Алексей Корюков
Жанр: Религиозные тексты, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Алексей Корюков
В огненной купели
Кержаки – кто они?
Довольно часто в литературе и в кино, в дореволюционное время и в годы советской власти, и в наши дни, их изображали неистовыми, замкнутыми аскетами с взглядом исподлобья, с аршинной бородищей, которые за свою веру могут дойти до безумства и жестокости, даже до убийства своих близких. А, как они пытают своих единоверцев или иноверцев! Ну, чисто злодеи с садистскими наклонностями. И такие уж они фанатики и отупевшие от молитв личности, что не знают в своей жизни ничего: ни игр, ни развлечений, ни любви, ни творчества, лишь знают с утра до вечера поклоны бить да о своей старой вере спорить. Одним словом, стараются изобразить этакими немного сдвинутыми юродивыми. Следует заметить таким авторам, что у старообрядцев не принято вступать в спор о вере, особенно с еретиками, ибо спор – есть грех. В таких случаях они просто замолкают и уходят.
На Урале их называют по-разному: кержаками, раскольниками, староверами, старообрядцами. Думаю, что самое правильное – староверы, так как мы православные христиане старой веры, не пожелавшие принять церковную реформу середины семнадцатого века, проведённую патриархом Никоном и царём Алексеем Михайловичем Романовым.
Я тоже родился в старообрядческой семье – так мы себя называли в своей родне, в большом уральском селе Быньги, что в шести километрах от Невьянска. Родился в 1941 году, когда почти половину населения составляли кержаки, как нас называли православные, как бы дразня, но мы на это не обижались, а, наоборот, даже гордились своей верой, почитая себя истинными христианами.
Родни у нас было более ста человек, не считая самую дальнюю и сватов – иноверцев, так как мои старшие три сестры вышли замуж за православных. Это были фамилии: в Быньгах – Корюковы, Коробейщиковы, Хохловы, Казанцевы, Сапожниковы, в Невьянске – Кирьяновы, в Верхних Таволгах – Матвеевы, в с. Южаково – Южаковы. В основном, это – родня по отцовской линии, но были родственники и по матери. Мой отец Савва Ефимович и мать Агафья Фёдоровна носили до свадьбы одну фамилию – Корюковы, которая довольно часто встречается на Урале, в Сибири и в Поволжье.
Мы с моей с женой – Светланой Сергеевной – организовали в социальной интернет-сети «Одноклассники» группу однофамильцев. За несколько дней нам откликнулось 285 человек, и не только с Урала, но и с Севера, с Востока, из Сибири и даже из других стран СНГ. Но интересно, что предки многих были всё-таки с Урала, Поволжья и с Севера. Думаю, что большинство из них были старообрядцами.
Были у нас в родне и своеобразные интересные личности. Часто вспоминаю старшего брата матери дядю Лифантия Фёдоровича. Он жил бобылём в своём родительском кирпичном доме на берегу реки Нейвы, недалеко от кладбища. Их семья в старые годы, до революции, была зажиточной по тем временам, они имели маслобойную фабрику. Конечно, фабрика – это слишком крепко сказано, скорее, это было небольшое строение, похожее на баню, где давили конопляное и льняное растительное масло. Но что поделаешь – фабриками у нас называли в то время и столярные, и сапожные мастерские, и гончарные, и пимокатные домашние помещения, где в свободное время производили ту или иную продукцию. Народ не любил сидеть без дела, когда на огороде и в поле заканчивались сезонные работы.
Дядя после смерти родителей забросил это производство, так как, вернувшись с первой мировой войны, не женился и жил один бобылём. Девушку, которую любил, выдали замуж, и он дал себе обет безбрачия. Были, да и теперь есть, такие упорные однолюбы. А был он очень интересный, упорный старик, весьма серьёзно относился к своей вере и не совсем серьёзно к своей жизни. Он не признавал достижения науки – радио, телефон, а позднее, телевизор и кино – считал их бесовскими штучками.
– Это дьявол говорит и показывает себя, так он нестойких заманивает в свой ад! Ты, Сейко, – он почему-то так звал меня, видимо от слова Алексейко, – не ходи в кино, не поддавайся на эти бесовские штуки, своим умом живи! Ты парнишка баскинький, не дурак, память у тебя хорошая, читай больше и думай о жизни, может чего и добьёшься. Вон твой отец нигде не учился, так научил его один еврей немного читать и считать, а остальное Савва сам дошёл своим умом, жил, да книжки почитывал. В армии дослужился до старшего унтер-офицера, а здесь – до председателя колхоза. А всё потому, что книжки читал!
В начальных классах я не отличался хорошей дисциплиной и послушанием, и часто моя учительница Клавдия Дмитриевна ставила за поведение тройки или, в лучшем случае, четвёрки. Не все дети старообрядцев были в школе и на улице тихонями и послушными детьми. Узнав об этом, мой старший брат Авдей, вернувшийся после войны с флота, решил меня приструнить, заявив, от явной переоценки своих педагогических знаний, полученных на службе, что, мол, с такими отметками лучше не приходить домой. Я целый день старался вести себя смирно, но на последнем уроке сорвался и получил за поведение двойку в дневнике. Как на грех, это было 30 марта – в мой день ангела. Помня слова брата, я не пошёл домой, а направился к дяде Лифантию.
Старик, услышав мои проблемы, озабоченно посмотрел на меня и, почесав свою седую бороду, махнул рукой.
– А-а! Ничего! Молодец, что пришёл! – Он помолчал минуту и тихо, как бы по-свойски, добавил, – я сам, в твои годы, таким сорванцом был, на голове ходил. Ничего, переживём!
Он словно был рад моему приходу, видно скучно было старику одному в большом кирпичном доме. Он надел чистую русскую рубаху-косоворотку, кожаные сапоги, смазанные после зимы ароматным дёгтем, овчинный полушубок и свою поношенную фетровую шапку, после чего мы отправились с ним в сельпо, где дядя купил мне гостинец – кулёк конфет «подушечка» и печенья, всё-таки именинник пришел к нему в гости.
Вечером мы с ним поужинали, и он опять начал сказывать о своих сражениях.
– Пушки-то у нас были огромные – тощий солдат залезет в ствол. Мы вчетвером таскали снаряды на носилках, как ухнет – земля трясётся. А охраняли нас уральские казаки. Однажды напали ночью австрийцы, а часовой наш, молодой казак, выстрелил из винтовки, затем выхватил шашку и давай крутить вокруг себя, так никого и не подпустил, пока его товарищи не выручили… А однажды, как шарахнуло по ним снарядом, дак только руки и ноги по воздуху летели… Да, греховное это дело – война! – грустно закончил он.
И он задумался, как бы погрузившись в прошлое, словно сейчас ничего для него не существовало.
– Дядя, а ты кого-нибудь убил на войне?
Старик вышел из своего оцепенения, строго посмотрел на меня.
– А кто знает, куда наши снаряды летели, может и в людей! Давай спать!
Самая грамотная в нашей родне по вопросам веры была тётка Анна Коробейщикова, самая старшая после смерти моего отца, который скончался в 1946 году. Невысокая, расторопная и мудрая своим природным разумом, она говорила не торопясь, тихо, но без запинки, ласково смотря на меня своими чистыми добрыми глазами.
– Мы все, почитатели истинной христовой веры, пришлые в этих краях, здесь же раньше язычники дикие проживали. После Никоновой реформы это случилось. Мы – оброшные, с реки Керженца, где наши прадеды дали клятву не изменять своей вере, поэтому и зовут нас кержаками, как бы дразнят так, а мы гордимся этим прозванием. Молимся же двуперстным крестом, в часовнях или дома, без священников, вот так, – и она старательно складывала мои детские пальчики в двуперстие и учила, как правильно креститься и делать земные поклоны «по писаному». – А те, кто ходит в церковь, те православные никониане, крестятся трехперстием, «щепотью», не так, как мы. У них попы ведут молитву, а у нас – батюшка, выбранный от всей общины. Мы много потерпели, и от разных властей, и от церкви, от тех старых времен до теперешних…
![](i_001.jpg)
Проводы на фронт Ивана Саввича Корюкова. Автор – на коленях у отца.
Добрая моя малограмотная тётя Анна не ошиблась. Уже в наше время библиотекарь села Татьяна Андреевна дала мне копию Пермской летописи за 1889 год, где в разделе «Староверы в Быньгах» подтверждено, что они переселились в наши места после пуска Быньговского завода в 1718 году из Невьянска и с Нижегородской губернии, то есть оттуда, где и протекает знаменитая речка Керженец. Благо староверов в здешнем краю было уже много, значит, дорога была протоптана, а в непроходимых лесах можно было обзаводиться и скитами. В Быньги староверы переселились из Нижегородской губернии, а доказательством может служить то, что в Быньгах есть фамилия Мягковых. Такая же есть и в селе Городце Нижегородской губернии. Говорят, что она получила название от речки Мегчечицы. В запрудной части завода на берегу пруда, в огороде Мягкова, староверы построили часовню, основание её относят к 1775 году.
Другая часовня была построена в 1795 году на огороде Пузанова.
«В 1847 году 8 июля Пузановская часовня была передана по Высочайшему повелению Быньговскому единоверческому обществу и единоверцы вместо часовни, уже ветхой, решились построить церковь.»[1]1
Шишонко В. Н. Пермская летопись. Пятый период, часть 3. – Пермь, 1889, с. 1702 – 1715.
[Закрыть]
Ещё был в нашем селе один интересный старик, кержак Макар Екимович Пузанов. Может, потомок того кержака, на огороде которого была построена часовня. Он жил за рекой, один, в большом доме. Его старший брат пропал без вести, в Первую мировую, но Макар всегда надеялся, что он когда-нибудь вернётся живым. Он с детства был очень набожным человеком, неоднократно посещал в подростковом возрасте святые могилы на Весёлых горах, знал мою мать, так как они жили недалеко, в одном краю села. Макар был хорошим мастером по металлу, знал и кузнечное дело, и слесарное, мог отремонтировать любую сложную технику, даже заграничные швейные машинки и сепараторы. В довоенные годы он работал в школе учителем по труду, учил моих старших братьев. А когда закрыли часовню, он, видимо, обиделся на власть и стал жить несколько своеобразно, не так, как другие. Зимой спал в печи, экономил дрова, картошку копал, когда уже снег пролетал, на выборы в органы власти приходил за пять минут до закрытия участка, налоги не платил. «Зачем мне ваши дороги и мосты!? – говорил он уполномоченным, – Если мне надо сходить в Таволги к сестре, то я Ольховочкой (речушкой) пройду!»
Одним словом, махнули на него рукой, мол, «дуракам закон не писан!» Так и жил он на случайные заработки, кому пилу наточит, кому сепаратор починит, деньги не просил и цену не назначал, по принципу – кто сколько даст.
Однажды студентом я принес ему в починку свою старую бельгийскую двустволку. Макар долго разглядывал ружьё своим острым, вдумчивым взглядом (очки он и в старости не носил), затем переломил его, заглянул в стволы, пошатал в замке, щёлкнул курками, почесал свою чёрную с проседью, всклоченную бороду, и сказал: «Сделаем, ничего тут страшного!»
Аккуратно зажав стволы в тиски с медными нагубниками, взял деревянную выколотку из берёзового полешка и несколько раз ударил кувалдочкой куда следует. Затем снова собрал ружьё, попробовал пошатать – люфта не стало. Так же быстро он намотал пружинку для бойка, вставил, подтянул все винты самодельной замысловатой отвёрткой и всё – ружьё было готово.
Я заплатил ему пятёрку, достал бутылку водки, кусок пирога с рыбой, испечённый матерью, и мы хорошо посидели с ним в его натопленной кухне, в остальных комнатах было довольно холодно. Оказалось, что человек он был довольно информированный, хотя у него в доме не было ни телевизора, ни радио. Мы говорили с ним на разные темы: от крымских войн до настоящего времени. Говорили и о Боге, и нашей вере.
– Старообрядцы – самые праведные люди! Сколько претерпели за свою веру, но не предали её, не озлобились!
– А где вы учились металлическому делу? – спросил я, когда он показал мне свои аккуратно разложенные инструменты.
– А всё от отца, от брата, от других добрых людей. Многое и сам постиг, своим опытом, когда работал в школьной мастерской и в колхозной кузнице.
Я понял, что это совсем не тот чудак, за которого его принимали люди, а мудрый искусный мастер, который многое постиг в своей непростой жизни. Когда спросил его, почему он никого не учит сейчас своему мастерству и не передаёт свои знания, он грустно усмехнулся и как-то уклончиво и торопливо ответил.
– Меня выбросили, как собаку, под забор, лишили веры. Жизнь не получилась, так что живу – как и не живу вовсе. Всё жду, может, брат с Германской вернется. Этот дом – его по наследству, а не мой, я только его содержу и охраняю.
И снова Макар Екимович предстал передо мною опустившимся стариком, упорно не признающим ход истории и невозвратность времени, а не замечательным мастером и умельцем, поклонником своей старой веры.
Так с детских лет я понял, что мы люди особой, гонимой веры, и нам нельзя посещать православные храмы.
У нас в селе было две кирпичных церкви и две деревянных часовни. Храм во имя Святого Николая Чудотворца был построен уже после Демидовых, Саввой Яковлевым, который купил у Демидовых Невьянские заводы, в том числе и Быньговский. Этот храм называют в народе «Белой церковью», в ней молятся православные. Другая, единоверческая, каменная церковь во имя Казанской иконы Божией Матери, именуется «Красная Церковь». Храм был заложен в 1852 году, а окончательно построен 19 июня 1861 года, освящён в 1871.
Две часовни были старообрядческие, часовенного толка, в них молились не только старообрядцы из нашего села, но приезжали на молитвы, особенно в праздники, кержаки из других сёл и городов.
В тридцатые годы все церкви и часовни были закрыты. В 1931 году постановлением Президиума Уральского областного исполнительного комитета от 11 декабря № 1653 «ввиду неиспользования указанной церкви в культовых целях больше года, а также наличия в с. Быньги другого храма ходатайство Невьянского райисполкома о закрытии Быньговской единоверческой церкви» было удовлетворено. С церквей были сняты колокола, Красную церковь отдали колхозу под склад зерна.
Но старообрядцы, привыкшие к гонениям, продолжали молиться по домам, где крестили детей, брачили молодожёнов, отпевали и поминали умерших. С 2007 года началось восстановление церкви во имя Казанской иконы Божией Матери, и священник о. Игорь уже ведёт в ней службу. В ней молятся двуперстным крестом, как старообрядцы, по старым книгам, но молитву, в отличие от них, ведёт священник и он подчиняется Православной Церкви.
![](i_002.jpg)
Единоверческая церковь в с. Быньги. Фото С. Чумакова
Вот как рассказала моя старшая сестра (и крёстная мать) Татьяна, о моём крещении. Я был в семье последним, одиннадцатым, ребёнком и все мои старшие братья и сёстры с удовольствием принимали в этом участие:
«Тебя крестил дедушко, в своей избушке, в Легушанке, на берегу Нейвы, в Алексеев день. Он был очень старый, с огромной седой бородой, я уж и имя его забыла. Он дал мне ведро и попросил принести воды из реки. Я зачерпнула в проруби воду и принесла в избушку. Там уже собрались все наши. Дед немного подогрел воду на плите, вылил её в купель, а затем прочитал молитву и окунул тебя три раза с погружением. Иван (мой старший брат – погиб в Венгрии) стал твоим крёстным отцом, а я – матерью крёстной».
Примерно так крестили в те годы моих сверстников из кержацких семей. Все мои братья и сёстры, друзья-товарищи по школе и улице были окрещены. Православные тоже крестили детей в Белой церкви, она практически действовала «втихую» все эти годы богоборчества. Затем, в годы войны, с целью объединения народа и власти, все храмы, по указу И. Сталина, были открыты, и в них стали молиться, кроме Красной церкви и часовни посреди села, из которой ещё до войны стали строить клуб. Старообрядцы стали посещать другую часовню, за прудом. Я вспоминаю, что примерно до пятого класса в Пасху и Рождество регулярно посещал с матерью эту часовню, где встречал немало своих одноклассников и одноклассниц. Но после, в старших классах, после вступления в пионеры, а потом в комсомол, многие перестали посещать храм, сказывалась антирелигиозная пропаганда и мы постепенно отходили от постов и молитв.
Посты в нашей семье, как говорила мать, раньше соблюдали строго, особенно до войны, а в войну и после, в голодные годы, строго постовала лишь одна мать, что делать – есть всегда хотелось. Так что не приходилось разбираться, ели и постное и скоромное. Мы состояли в колхозной семье, имели приусадебный участок 25 соток. Единоличники, то есть рабочие и служащие завода, промартели, школ, больницы и совхоза получали участок в 15 соток. Многие, и мы в том числе, имели свой скот: корову, бычка, овец, коз и птиц. В селе было четыре больших табуна, не считая совхозных и колхозных. И хотя платили налог за каждую голову живности, что-то оставалось и себе. Кроме того, в колхозе было организовано общее питание работающих колхозников, кормили и детей в многодетных семьях. Одним словом, выживали, с голоду в колхозе никто не умер, хотя на заводе в Невьянске, говорят, такие случаи были.
Но некоторые семьи посты соблюдали строго. Недалеко от нас, в Легушанке, жили старообрядческие семьи Кипеловых и Даниловых, в которых постовали все, от мала до велика. Люди приспосабливались к постам, коротким и длительным. На зиму заготавливали много солений: капусту, грибы, огурцы, помидоры, сушили ягоды, черёмуху. Мать постоянно делала хороший свекольный квас; парёнки из мелкой моркови, сладкие, как фрукты; тушила в печи репу, которая тоже становилась сладкой, как дыня; делала кулагу, о которой сейчас забыли даже гурманы; запекала завариху. В посты стряпали пельмени с капустой, с редькой или картошкой, пекли лепёшки и оладьи. Мы, дети, любили зимними вечерами запекать картошку на чугунной плите камина. Нарежешь пластами, посолишь немного – и на плиту. Подпечётся с одной стороны, перевернёшь на другую. Вкусно! На плите поджаривали горох. Насыплешь в сковороду, поставишь на плиту и ждёшь, когда начнёт щёлкать, значит, готово. Ешь за милую душу! Так и выживали, и что хочется заметить: толстяков и толстушек в те годы практически не было. Очень много работали и дети, и взрослые.
Ещё одна интересная деталь из жизни старообрядцев, на которой писатели и киношники обязательно заостряют внимание, это борода, словно их носили только староверы, и она чуть ли не заменяла им паспорт и визитную карточку. Попытаюсь развеять это заблуждение.
Начну с физиологии. Известно, что не у всех мужчин, даже у славян, растут бороды. Ну, просто не желают расти, и ничем не поможешь, хоть плачь! Носить же под подбородком козий хвостик не каждому хочется. Так что, это ошибочное мнение, а, точнее, литературный штамп, что если кержак, то и борода у него, как лопата, точь-в-точь, как у Льва Николаевича.
До Петра Первого на Руси бороды или бородёнки носили все сословия от крестьян до бояр, не только староверы. Время от времени подправляли их, кто ножом, а кто и топором, у кого ножниц не было, и придавали им довольно опрятный вид. Но приехал наш молодой царь на Запад, увидел бритые подбородки и воспылал желанием сделать русских мужиков похожими на европейцев. Вернулся на родину, издал указ: всем сословиям кроме священнослужителей, бороды брить! Он ещё внес много новшеств – одеваться по-европейски, особенно дворянам и военным, курить табак и пить заморские вина и водку, а не мёд и брагу.
Вроде бы и не плохо, с точки зрения наших современников, но тогдашние мужики и женщины не захотели менять свой облик, вспыхнуло недовольство. И снова усиление репрессий, и не только в отношении староверов, но всех непокорных, им насильно резали бороды, отрезали длинные рукава и полы длинных русских шуб.
Но, поняв, что силою со всеми не сладить, Петр приказал обложить всех бородатых дополнительным налогом. Так что, не бригадмильцы шестидесятых первыми стали бороться со стилягами, вспарывать им узкие брюки и узкие юбки, стричь высокие завитые «коки» на голове, первым борцом был сам Пётр Великий. Он так и не добился своей цели, даже образованные старообрядцы: Савва Морозов, Савва Третьяков и множество других, так и не брили свои подбородки до конца жизни.
Сейчас и говорить об этом сложно, бороды опять вошли в моду, и у молодых, и старых, верующих и атеистов, так что не отличишь старообрядца от иноверца. Как-то разговорился со старым кержаком из Верх-Нейвинска, у которого была шикарная борода, густая, белая, ухоженная, как у Деда Мороза. Узнав, что я тоже из кержаков, удивлённо спросил:
– А почему же бороду не носишь? Господь создал людей по своему подобию, и нельзя ни на один волос менять этот образ нашего господа Бога.
Я стал оправдываться, что, мол, отец ещё при царе служил в кавалерии старшим унтер-офицером, носил усы, а бороду брил, вот с его образа, запечатлённого на старинной фотографии, и ношу лишь усы. А в святом Евангелии, которое перечитал много раз, нигде не нашёл запрета на бритьё бороды. Ну, а если следовать завету, что нельзя менять свой облик ни на волосок, то выходит, что вообще нельзя ни брить, ни стричь волосы и на голове, и на лице. Так поступают некоторые ортодоксальные индийские йоги, которые вообще не стригут волос и они отрастают у них на несколько метров, что явно не очень удобно для жизни и труда. Так что, мода и вера не могут быть зависимы друг от друга. А носить бороду или стричь её – дело добровольное.
![](i_003.jpg)
На царской службе, 1912 г. Слева стоит Корюков Савва Ефимович, отец автора
Старик выслушал меня с интересом, но с моими доводами, чувствую, не согласился.
У старообрядцев сложилась своя мода, свои фасоны одежды. Одежда, которую они носят на работе и в обычной жизни, мало чем отличается от старинной, а у молодежи от современной европейской одежды. Те же брюки, рубашки, пиджаки, пальто или шубы. А вот на молитву они одеваются по-особому, не так, как православные. Женщины одевали чёрные косоклинники, белые рубашки или кофты, головы покрывали тёмными платками. Мужчины надевали на молитву тёмные брюки, однотонные русские рубашки, а поверх черные длинные кафтаны. Сейчас всё меняется, уже разучились кроить и шить такую одежду, но всё же, те, кто не имеют её, стараются одеваться на молитву по старому, в чёрные одежды. А в повседневной жизни и женщины, и мужчины ходят как все.
У старообрядцев на Урале и в Сибири сложилась за столетия и своя деревенская усадебная культура.
Кержацкие семьи, как правило, были в годы моего детства довольно многочисленны, так как аборты и прерывания беременности считались великим грехом. Жизнь в труде, и духовной благости исключала пьянство, употребление табака и наркотиков, очень презирались и всячески осуждались сквернословие, воровство, скопидомство, поощрялись же честность, бережливость, трудолюбие, поэтому, в основном, все жили довольно справно, даже и в наше нелёгкое время. Всё это отразилось и на строительстве усадеб.
Старообрядцы рубили просторные, высокие, зачастую, пятистенные избы, простые по убранству, но светлые, с множеством окон, которые на ночь запирались ставнями и железными «баутами». Во дворе, на главной средней верее ворот, прибита иконка или медный крест, конечно же, восьмиконечный староверческий, а не латинский и не мальтийский, чтобы входящие и исходящие могли положить три поклона. Проход с улицы шёл через крытый двор, внутреннее крыльцо, сени и в прихожую. В ней, сразу у порога, вешалки для одежды и полочки для головных уборов и рукавиц. У некоторых над головой устроены широкие полати из толстых строганных досок, где спят двое или трое детей, или подростков. Слева – большая русская печь с камином, на которую забирались по деревянному приступку. Печи делались с широкими лежанками. Например, на нашу печь в морозные зимние дни забиралось до пяти человек взрослых и детей. Там на горячих кирпичах, широких, старинных, отшлифованных человеческими телами, лечили простуду, радикулиты, читали вслух книжки, дети играли. Когда за окнами воет вьюга, на печи – рай и для взрослых, и для детей.
Между печью и задней стеной – неширокий проход к умывальнику. Когда в морозы телилась корова или ягнилась ярка или коза, малышей заносили в этот проход, чтобы предотвратить простуду, и закрывали его приступком, дабы они не скакали по комнатам, а когда молодняк обсыхал, его возвращали матерям.
Дальше от печи – к окну – отгораживалась заборкой кухня, где стоял стол для стряпни, шкаф для посуды, в углу у печи – закуток для ухватов, кочерги, помела и веника. В углу кухни, у окна, маленькая полочка, на которой небольшая иконка Николая Угодника. Наискось от печи, в правой стороне, «красный угол», где тоже небольшая божница на несколько икон, на которые обычно крестились все, и свои, и приходящие верующие люди: гости, соседи, просто зашедшие посторонние или прохожие. В этом же углу стоит большой обеденный стол, за которым обычно садилась есть вся наша семья. У передней стены под окнами стояла широкая толстенная лавка, на которой в случае необходимости могли спать один или двое останавливающихся на ночлег путников или гостей. Проход в кухню закрывался плотной занавеской, у некоторых дверями. У старообрядцев не принято, чтобы посторонние или мужчины из своей семьи, включая детей и подростков мужского пола, заглядывали туда и видели, как женщины готовят еду. Даже к кадушке с водой, если в кухне стряпали женщины, старались не подходить, а просили, чтобы им дали напиться и, приняв кружку, пили, не заходя в это царство женщин. Воду из колодца всегда носили на коромысле женщины или девушки. Если, в силу каких-либо причин, болезни или отсутствия женщин, за водой приходилось сходить мужику или парню, он старался делать это затемно, и при этом нес вёдра в руках, без коромысла. Такое было, и сейчас ещё есть, разделение труда и своих обязанностей.
Завтракать, обедать и ужинать садились все вместе, предварительно помолившись на иконы. Кто не молился, например, наш старший брат Феоктист был комсомольцем (в войну ушёл на фронт добровольцем и погиб), и, хотя не крестился, но стоял со всеми вместе и садился за стол тоже вместе со всеми. Были и такие, кто стеснялся молиться со всеми, а уходил для этого в другую комнату, после чего садился со всеми вместе и только тогда все приступали к трапезе. Из-за стола также выходили все вместе и заканчивали трапезу молитвой. Если кто из детей забывал это и убегал на двор, мать обычно говорила: «Ангел – то, покушав, помолился да полежал, а бес – то потянулся да побежал!» И мы всегда при этом смеялись над бесом и над тем, кто поступил так же.
Самой большой, чистой, светлой и святой частью избы являлась горница. В ней большая божница, где самые лучшие «намоленные» иконы, лампады, кадило, коробочка с ладаном, лестовки. Здесь же самая хорошая мебель, зеркало на стене, портреты и фотографии семьи, коврики и украшения. В горнице принимали дорогих гостей, справляли праздники, играли свадьбы, отпевали умерших членов семьи. Зеркало в такие дни обычно занавешивалось. Полы в горницах были или крашенные, или застилались цветными самоткаными половиками. В некоторых больших домах были ещё маленькие горенки или спальни. Там, как и в горнице, стояла большая кровать, столик для книжек и всякой всячины, шкаф для посуды, сундуки для разной одежды, скатертей и прочего белья. Жили скромно, имели по одному комплекту одежды и обуви, которая переходила от старших к младшим. Повседневная одежда хранилась в прихожей, сушилась на печи или полатях.
К избе пристраивались «зады», то есть сени, чулан, амбарушка и крыльцо. Дальше шел задний двор, где стояли две стаи для скота, а до коллективизации и для лошадей, амбар для зерна и корма скоту. У каждого исправного хозяина имелся сарай, то есть сеновал возов на двадцать сена и соломы. Там витал неповторимый запах ароматной сушёной травы. Летом старшие братья устраивали там лежанки для спанья и наслаждались этим запахом и ночною прохладой. Городским жителям, которые дышат дымом из заводских труб и выхлопными газами от машин, этого не понять, даже приблизительно.
Рассказывали в семье, как мой брат Саша однажды в потёмки отправился на сарай, шёл через загон для скота и вдруг испуганно закричал: «Мама, меня кто-то пласнул!» Оказалось, его стеганула хвостом по лицу корова, отмахиваясь от мух. Посмеялись, проводили его до лежанки, а память об этом живёт в нашей семье более полувека. Саше не повезло в жизни – он осенью 1945 года в двенадцатилетнем возрасте утонул: катался на коньках и провалился под лёд на разрезе. Примёрзнув ко льду полушубком, он не смог выбраться и замёрз в холодной воде. Бедные мои родители! За годы войны они потеряли троих сыновей…
Но продолжим говорить об усадьбах. Жители, не имеющие сарая, сено и солому метали в стога на огороде, подальше от строений. У кого не было крытого двора, делали повети – навес из жердей и покрывали его картофельной ботвой или соломой. Под поветями хранили и поленницы дров.
Обязательно в каждой старообрядческой семье была баня на огороде или улице. Кто делал её по-чёрному, без трубы, кто по-белому. В чёрной бане дым от каменки шёл под потолком и выходил в специально прорубленный дымоход и в отдушину, поэтому есть риск измазаться сажей, но зато своеобразный изысканный аромат от берёзовых дров, запаренного веника на мяте и крапиве и от сосновых стен. Настоящие знатоки банного искусства до сих пор делают бани по-чёрному. Баня по-белому тоже хорошо, чисто, надо только создать в ней неповторимый колорит и аромат из разных трав и листьев кустарника. И, наконец, в наши дни многие делают бани-скороспелки, с металлической печкой. Ароматов в ней меньше, а то и совсем нет, но зато быстро всё делается. Если чёрную баню надо готовить несколько часов, то скороспелку можно приготовить за сорок минут, в настоящее время люди привыкли экономить время в ущерб здоровому душевному наслаждению.
Без бани нет жизни в сельской местности. Раньше в банях рожали детей, стирали бельё и одежду, выпаривали микробы и разную заразу. В банях парились, мылись, лечились от простуды. В святки в банях девушки гадали себе женихов, ворожили, а некоторые постигали чёрную или белую магию, ну а парни устраивали различные шутки-страшилки, пугая их. Одним словом, без бани – никуда!
В некоторых семьях у старообрядцев было по две избы: летняя и зимняя. Летняя – просторная, светлая, с высокими потолками. Зимняя же, наоборот, небольшая, с низкими потолками, с небольшими окнами, высоким порогом и маленькой дверью, чтобы тепло не выходило, и с широкими полатями под потолком. В ней жили в самую холодную зимнюю пору, с целью экономии дров, а весной снова переходили в летнюю избу.
У нас, по рассказам матери, тоже стояла в огороде зимняя избушка, но в начале двадцатого века, во время большого пожара, она сгорела, а летнюю отстояли и жили в ней круглый год, хотя и прохладно, но зато просторно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?