Читать книгу "Временно"

22:50

Молчание. Тихий, беспросветный вечер, стезя за окном открывается, как легкомысленная дама, сваливая с плеч полушубок, и оголяет насыщенные жизнью лохматые груди в шрамах. Закаленные пятки, может, даже не пятки, а вся ступня левая и наполовину правая ступают кротко по стеклу, битому в порыве нежности к бутылке полутемного. Вальс освобождения от страсти, танец в перчатках и на босую ногу, следы на мне, самое большое простое слово, ветка сирени в волосах. Стезя между грудей, уходящая в лобную долю пульсирующим светом ласки и злословия, неугомонные сумраки ветхих ушей, слоновьи и пароходные крики из труб, что выходят из тела с месивом завтрака и сероводорода. Молчание. Зловещее, тошнотворное, пугливое. Стук. Тук-тук. Войдите. Пройдемте, садитесь. Здесь вы будете казнены, мы приговариваем вас к смерти. Кружится комната в танце, неугомонные дети в груди бьются и режутся о стекло, черные лужи заполняют узоры советских ковров и бумажных, искусно выточенных ночами фраз буквами, не сложенными в слова. Молчание громкое, тошное, убаюкивающее. Кровь приливает к детородному органу, мешается меж месивом из тела, стекла и узоров, заполняет, наполняет смерть вожделением. Самая чистая вера – та, от которой содрогаются члены. Тысячи членов лезут в карманы пресловутой статной дамы в полушубке, еще одетой, но уже истерически бьющейся от желания. Дом с крышей треугольником переворачивается на бок, на сторону А, делает кривую и теряет прямой угол, изворачивается как может, подобно утопающему, в последний раз тянущемуся к березе из болотной дыры, игнорируя руку помощи дьявола. Мы приговариваем вас к молчанию, бьемся о крышу лбом, разрушая атомы, славим Армагеддон в своем доме, извергаясь на пол, заляпывая черные дыры и глухонемые позывы бумаги кровоточащим желчным мозгом. Во славу гению безумия, во славу аутистического наследия пророков, во славу себя самого. Время не течет, воздух не движется, свет не проникает в зазеркалье стен, сон не придет теперь. Молчание и красота, боль, любовь, вот и вы. Какого черта вы приперлись?

– : —

– А когда ты в последний раз была собой?

Асса увильнула от объятия, приготовившись к щекотке, и резко как клюнула мальчишку в шею, что щекотка появилась у обоих, появилась она из воздуха и шла к ногам, бежала.

– Всегда была. Как можно быть не собой? – удивилась Асса.

– Обманываться, жить, не существуя, не жить – существовать.

– Все это пошлость. Есть простота и кислород. Есть первый снег и первый дождь. Есть слякоть, и есть град. Все настоящее, но все временно. Ты каждый раз – с самим собой, и все влияет только так, как хочешь ты. Я счастлива, но потому, что я сейчас хочу и буду. Не нужно ничего мне понимать. Все будет понято, но временно оно по правде, временно – оно совсем не так, как наяву.

– Я не пойму, о чем ты говоришь, – обманул ее Жа. Мальчику прилетел поцелуй в шею, и тот растаял.

– Бог есть во всем, лишь он – безвременный. Все остальное – ты.

– А я не верую в Бога, – буркнул Жа.

– Я тоже, – улыбнулась Асса.

– А ты со мною?

– Нет. Сама с собой.

– Ты будешь насовсем со мною.

– Нет, конечно, глупенький мой Жа, так не бывает. Все это сказки, все абсурд.

Жа потянулся, ее робкое слово звучало для него угрозой.

– Я так смущаюсь нашим разговорам. Я ведь неглупый, а толку-то? Но что будет дальше?

– Откуда я знаю? – ответила честно Асса, и Жа вспомнил, что все вокруг только для того, чтобы он потерялся, а она вместе с ним неизбежна.

– : —

– Мы так, сарделек покушать и компота попить.

– А еще венчать вас будем! Правда, не с иконой, но у нас есть книжка Лимонова, например. Что-то там про монстров и святых, пойдет?

– А где Павел Аркадьевич?

– А он сегодня опоздал на первый автобус, решил совсем не ехать. Рассказывает, что вчера в том же автобусе такая бабуля ему на ногу наступила, не знал, что делать: проклинать ее или подружиться с ней.

«Не знаю, – говорит, – что мне делать: проклинать ее или подружиться с нею, не знаю, что же делать, что?»

– Какая такая бабка?

– Помрачительная.

– Нет такого слова.

– А я сегодня как будто в обморок упасть решил, когда думал, что же нужно было делать Павлу Аркадьевичу, а что не нужно было. Вот оттого он и не приехал.

– А сардельки-то нашенские, бумажные на вкус. Даже и не знаю, что нужно было вам всем делать?

– Я предлагаю найти кота на улице и приготовить его на медленном огне в вашей квартире.

– Что вы, не могу, у меня тут дама.

– А где же она, кстати? Венчать будем?

– Лежит у цветка алоэ. Как раз уже в венке.

– Алоэ не цветут в эту пору.

– Тогда где же она лежит?

– Идемте посмотрим.

Двое оборванных питомцев боженьки приподнялись с корточек и принялись отряхивать белые кровеносные тельца со своих копытцев. Жа стоял, поэтому отряхиваться не стал и зашагал в комнату первым. Дверь приоткрыл тихо, чтобы не скрипела, но та все же издала тонкий свист, и петелька, вздрогнув, забубнила: «Жжр, кххр», старая кошелка. Асса лежала на полу лицом вниз, ее волосы были грязными и мокрыми, пахло тухлятиной и порохом. Лежала она лицом в дырочку в ковре, солнце рассматривая невидимое, и ножки ее извились неестественно в коленках, которые Жа целовал при первой их встрече, но не такие синие коленки целовал он тогда. Друзья его с сардельками во рту стояли в коридоре, поджидая вердикта.

– Спит, – улыбнулся Жа и закрыл двери.

– У цветка спит? – пережевывая, бубнил тот калека, что держал Лимонова над головой. Его тезка по отчеству выглядывал из-за его плеча, старался рассмотреть живое, но не увидал, а только поперхнулся.

– У цветка, у цветка, говорю, – говорит он.

– И сама цветет? – с надеждой спросил тот, что не жевал.

– Нет, – шепчет старик Жа, – уже расцвела.

октябрь, 9
18:45

Лежа на полу и разглядывая шепот ветра за промерзшей оконной рамой, мальчик курил в потолок и думал о Боге. О том, как Он любит, чтобы было тихо и смешно. Туман сеялся по позвонкам медленными лилиями и вереском, тайной родины, флагом, из прозрачных ниток сшитым и укрывающим его больные, могильные скороходы знаменем своим и дыркой во лбу пролетариата. Ад был полон, как банка закатанных огурцов на зиму, но все пришли посмотреть на ноги малыша Жа и не закрыли за собою крышку. Та отвинтилась, и все боги, взвинченные сами до некуда, устроили бал для чертей и прекрасных женщин, их проклявших красотою своею, в честь будущих культяпок. Сияла звезда во лбу и на груди офицера с дыркой в виске навылет, волоклись по ковру сонные китайские болванчики без глазниц и зубов, рылись в комоде веселые ангелы с ножничками вместо рук, того и гляди делали друг другу маскарадные прически, лишь касаясь и гладя лишь, сидели нос в нос сросшиеся близнецы в клоунских гримах и слюняво целовались, мурчали вечные черные коты во дворе. Безумие срослось в один большой комок иллюзорного вдохновения и страха, его с собой в карманах принесшего. Мелочь падала в дырки и катилась к носкам, а там уж и наступила тишина.

Она лежала, откуда она здесь и как появилась, через какие стены просочилась миллионными годами и вечной росой от нескончаемых морских дождей на потолке, изгородью из мха и паутины являясь и падая ниц, как преступник перед заповедной казнью. Она была тут, совсем как наяву и даже больше, протереть глаза и увидеть, чтобы узнать, но мальчик лишь прислушался и зажмурился еще сильнее. Ладонь выставил вертикально и, стало быть, осуществился слепцом. Тишина, только мелькают на потолке огни проезжающих в ночи таксистов и попутных к дому машин, трясутся все волоски на теле, дыбятся, растут, легкие сжимаются и не работают, не дышат, потому что им громко жить. Она начинает петь «The fallen leaves dressed by the window», «La vie en rose» и другие звуки прекрасного трупа Бади Холли и Чета Бейкера. Трупики их разлагаются на цветы и вырастают из ушных ракушек маленькими полями соцветий, уплетаются и плывут наружу, в пространство, в молекулы совершенства момента, в ад, который поставили на паузу, в музыку без музыки, в бессмертие не жизни, но чего-то более ценного и неназываемого. Асса лежала, задрав руки и ноги к потолку, рисовала незримые картины людоедской страсти и любви, красоты, добра своими взмахами и шажками аккуратными по воздуху, – и тот плотный, как молоко, почти туманный, становился вмиг еще тяжелее, становился бетоном, – он создавался из самого себя и был чем-то полноценным, неиссякаемым, ручным. Шаг, два на носочках, на культяпках, на бровях, червяком, подушечками пальцев по раскаленному железу, белоснежной вьюгой за окном. И настал дрем ее, и дрем мальчика, все это слыша и наблюдая незримо в черный день, он становился еще одним я, их было двое, они лежали рядышком на одной кровати, нежно и гладко строили вереницы ощущения на руках, забывали о героизме, святости и проказе. Дрем вечный настал, в ад спустились все, кто оставил глаза и уши свои открытыми, и зашевелилась земная кора, сдвинулась вселенная в сторону крушения, и бог накрыл свои игрушечные миры, как музейную ценность, шелковым платком с шеи любимой, и все было так, все ничего, и, значит, музыке играть в нас навсегда.

Малыш Жа отвязал от ее ножек и ручек веревки и положил играться с пластинкой Баха.

октябрь, 17
05:11

Сны противоречат бытию. Ножки расползаются бензиновыми пятнами по лужам, так лежит Жа в ванной и смотрит сны, но не спит еще, моргает лишь с закрытыми глазами и смотрит сон. Точнее, не сон, а мысль, вероятно, или видение, а может, сутру всевидящий он наблюдает, не понять его. Технически жизнь поэтически бесполезная, и тело мальчика тонет во снах, не наслаждаясь жизненной безумия картиной, пустыми глазницами увиденной. Огни моргают поворачивать влево, но в той стороне нет жизни, шепчет пешеход, и тянется с помойным ведром к станции теплотрассы, в компост его несет и тело свое в придачу. А что же малыш Жа, с ней пойдет, ответ найдет, куда идти, когда в пути не знаешь, куда твоим рекам течь. Жа спал, а может быть, смотрел видение в холодной воде, думал еще о том, как хочется есть, но не хочется работать, а получать деньги просто так – за свою гениальность. «Он гений!» – кричит прохожий с помоями в руках и выплескивает ведро в ноги босому человеку с закрытыми глазами. «Поесть могу и завтра, – думает Жа, – лишь бы было, что курить и как в спокойствии оказаться, в одиночке, в пустоте, голоду бы где места не хватило. Соборование свое провожу сам, курю сильно глубоко и душно, умиротворенно расплавлюсь и морщинюсь. Что будет, когда закончатся сигареты, не знаю, но точно узнаю, когда они все же кончатся. Ах, я был бы самым красивым из несчастных во время войны».

Огни горят вниз и, представь себе, указывают на путь к ели, а Жа и сам еле-еле. Горит. Предпраздничный.

– Он спит, – слышится голос за дверью.

«Еды принесли, – думает Жа, – и выпить, может, даже и воздуха принесли свежего, с мороза, за собою и в карманах, бросайте его сюда, оставляйте все на пороге и идите себе дышать легко, скорее уйдите».

Вода холодная, пена утонула, тело отвратительно и липко, хромо, худо, пьянительно, как господне в причастии. «Не оставляй меня, поверь в меня, поверь», – хочет он сказать, но не говорит, потому как он все дремлет. Он жил так, и его вносили к столу, ели с вилкой и ножом, как в ресторане, делая вид важности события, нормальности существа, галстучки поправляли в неудобстве, а потом косточки собакам собирали в салфетки, чтобы псы знали, чьи руки их кормят. Сегодня у них тоже пир. Огни сказали Жа идти назад, и он шел и шел, долго-долго, только назад спиной, и оказался впереди. Там его уже съели, похоронили и пропели хава-хава, хвала вину. Две сигареты, ледяная вода, моргающие закрытые пустые глазницы, пара пустых пакетов быстросупа и халвы, зуб на столе с дыркой, пробка, воющая на ветру песню коляды, и светофоров за окном танец фокстрот, а еще одна пара обуви с дыркой на месте большого пальца и святости мешок, в котором подарки быть могли, но праздника внутри не наступило.

07:00

Мальчик Жа не спал сегодня ночью, если не считать дрема в ванной. Сон не приходит из-за ненадобности. Восьмые сутки кряду молчание поглощает все его тело и разум, он не издает ни единого звука, разве что при шевелении и высмаркиваясь. Свои излюбленные монологи в стену оставил мальчик для дневников, а прочее и не нуждалось в усилиях – покинут дом сожителями и существителями, закрыт на ключ с обратной стороны, уподобленный кафельному полу, он лежит неподвижно, лишь иногда дергаясь к чаше с водой, и курит в пространство. Не слышен даже мат излюбленный соседский или заоконный – наглухо забиты все дыры, по-новому заклеены рамы, глазок на двери захаркан. Есть еда, друзья принесли и оставили на пороге, значит, ее нужно есть. Но в полной изоляции не чувствуешь голода, он уходит так же, со всеми шумами и беспокойными звуками. Лишь изредка капает вода в раковину, – для малыша Жа как средневековая пытка слушать ее из любой комнаты, даже самой дальней, даже с балкона – слышит он ее монотонный разбивающийся крик. Не выдержал, нашел в инструментах у отца целебные липкие жгутики, снял кран и попробовал залатать пробоину. Сделал ее своей давней подругой. Та, сука, заорала еще сильнее. Вырубил к чертям водоснабжение. Так Жа научился латать кран без помощи ЖЭСа.

Малыш чувствовал бессмертие. Вот так, изолированный от всего, губя и уродуя самого себя всеми возможными в этой среде способами, он не слышал теперь голоса Времи Станиславовны, не ощущал ее присутствия, не видел ее морщинистого лица, не отмахивался от запаха ее гнильных духов. Для этого он и заперся – избавиться от Времи навсегда, как от самой тяжелой зависимости. В день первый Жа с ужасом привыкал к постоянному трепету и тревожности, взывая немо к свету, что просачивался в его покойницкие покои с утра и до самого вечера. Блудил, писал на бумаге, после стал писать на руках и животе искорками возвышенной, да к тому же зловонно-отчаянной отрыжки из самых недр человеческого «я». Писал глупости, думал глупости, не думал вовсе. Иногда он думал было простудиться, но лекарств в его доме с легкостью хватило бы и на роту безголовых. Пил, спал, снова пил, просыпаясь, но больше не засыпал, а так – ждал, пока уляжется блаженство, перегниет, чтобы ему, малышу Жа, начаться заново. Начинался и через час, а может быть, два кончался. Лег в ванной, тонул, но всплыл оттого, что в советской ванной самоубийцы не помещаются. День кончался, и, чтобы этого не чувствовать, малыш Жа наглухо зашторил все окна, залепил темные бархатные, повешенные с потолка ткани скотчем, чтобы не просачивались ни темнота, ни день, вынул все аккумуляторы с настенных и других часов, отключил свет. Поэтому ночь не пришла и следующее утро также не появилось.

День второй, как казалось, записал он в блокнот. Проснулся, а может быть, не спал вовсе, не знал, как определить.

– : —

Ах, какое утро, тишина во дворе, наркоманы в себя поприходили уже и ползком выбираются из нор великого сожаления. Девочки с косичками лыбы давят и в салки играют на мокром асфальте, папы клюют горох и уже мечтают о стакане пива, мамы утюжат. Малыш Жа берет книгу и сигареты, прыгает в электричку до центра и счастливо клюет носом в опиатах гудков позывных. Красный бородач с культяпками вместо ног въезжает в вагон на помосте с колесиками, улыбается в 4 гнилых зуба, от него пахнет водкой и временем. И айда играть на баяне, айда петь песни про любовь, которой не было, про урок, которые уважали, про красную ленточку в волосах, за которую отдал ноги. Грустно, плохо, подло, но так здорово, так живо, как сама смерть пляшет на проходе сонных деятелей ничего, а те ей конфеты раздают и монетками звенят нехотя. Подлецы.

октябрь, 20
03:05

– Время Станиславовна, это опять вы? Твою мать. Зачем же вы будите меня посреди ночи таким громким звуком моих наручных часов? Они ведь даже не на руке. Я же все часы обезглавил. И что это у вас, новый наряд? Вам идет.

Она улыбалась, ее длинное синее платье издавало запах пряностей и только что политых цветочных горшков на их утреннем ложе. Малыш Жа наслаждался ей впервые, он соскучился по ней за эти дни.

– Я пришла оповестить вас, мой хороший, что вам плохо будет. И совсем скоро. – Тут ее рот искривился, но оттого стал еще прекраснее. – Видите, как я красива? Это единственная красота, которую вы хотите видеть теперь. Но я вас не люблю, как и вы меня. Не создавайте себе кумира, как говорил прекрасный заблудший мужчина в пустыне, коего я водила за собой по пятам 40 лет. Прекрасное… Время было.

– А зачем вы меня предупреждаете? Со дна постучали?

Она зашевелила кистями рук, как будто хотела улететь от малыша Жа, но не могла.

– Мне нельзя отвечать на такие вопросы, премии лишат, – с тоской шептала и все не улетала она. – Там уже шуршат над нашими разговорами белокожие и багряные ангелы, а они еще те кротики. А слепой, как известно, будет поведен хромым. Из нас двоих вы – слепой и хромой. Ведитесь, дорогой мой.

– Вы так прекрасны…

– Нет, вы ненавидите меня.

– Не это ли высшая форма любви?

– Не эта, – вздыхает Время Станиславовна. – Есть и выше. Мне не дотянуться. А вы выше, вы – попробуйте.

– А куда тянуться-то? – потягивался сонный Жа.

– В небо, – гордо блестят ее бесцветные глаза. Часы тикают еще недолго и умолкают. Жа растворяется в цветах, зарастает мхами и муравейниками. Приходит ни день ни ночь, пространство ластится в тело, иждивелое, слабое, забывчивое.

– Любимая, – шепчет малыш Жа, – дай дождя, дай роста, полей меня.

04:12

Волосы малыша вдруг решили скучерявиться, они кричали «ву-у» и вставали на поминальные, кланяясь вперед, а после извивались от ломоты и беспокойства, двоились и жалились, что не троятся. Один из волосков вдруг стал седым, захотелось ему, и все. А те, что были с ним рядом, те и вовсе совершили самоубийство – выпали за голову и улетели. Целый лес волос вдруг решил, что наступил их конец света, те, что еще не успели скучерявиться также младенчески отрезали себе ноги и сбрасывались в поток неизвестности, липкие, лакированные, слабые, сочные – все они резались и не кровоточа спрыгивали умирать. Только один, сам по себе седой и холодный, остался стоять в агонии соляным столбом, ужас увидав собственнотельно. Мальчик Жа взял бритвенный станок и начисто вспахал все трупики и оставшиеся в его коже-земле ножки великих умов, смыл их в кран, стал глупцом и был таков. Последним умом умер седой, тот утонул. Затем малыш принялся за брови, щетину, подмышки, лобок. Он был гладок, он стал похожим на вспаханное кладбище, и все мысли, будь то пустоты или шедевры, еще не успели родиться заново на нем. Малыш Жа сам себе родился, без матери и отца, без инкубатора, без воды. Несколько долго засыхали кровавые капельки в случайно глубоких коренных местах, но потом застыли и отвалились, как памятники Ленину в Харькове, с грохотом разрушения. Затем малыш Жа снова стал расти.

12:15

– Зачем ты здесь? Кто послал тебя к моей кровати шептать эти чертовы песни, от которых я остаюсь без сна?

Гладкий малыш Жа был беспощадным, заткнул уши чистым полем и знобящим бескрайним косым дождем. Он не знал, как прожить жизнь так, чтобы поле его миновало.

– Тише, уже совсем утро, а твоя принцесса скоро принесет тебе поесть.

– Вы и есть мой голод. Хуже вас не придумаешь! Я не могу вас больше видеть, вы же пожираете уже мои внутренности, мои волосы, белки глаз, все сияет в ваших белых одеждах. Тьфу, боже мой.

– Вы съели бога своего, помните, что мама говорила? А почему вы ее не навещаете? Или мне к ней самой наведаться?

– Нет! Нет, проклятая ханжа, бешеная и такая спокойная, вы, я терпеть вас больше не желаю! – закричал Жа. Малыш в нем спрятался глубоко, вспомнив о матери.

– И что же вы будете делать? Вновь пытаться меня поцеловать? У вас это не выйдет.

Время Станиславовна усмехнулась, мальчик в Жа зарыдал.

– Нет, я избавлюсь от вас.

Жа с каким-то самому себе упреком и в волнении наспех выворачивает рубаху на своем больном теле и показывает ей руки. Руки, его тонкие, красивые, полные жизни и бесполезной силы руки! «Смотри! – кричит он ей. – Гляди на них, видишь? Это мое, а теперь я сделаю а-а-ать – и ты исчезнешь».

Горшок с фикусом по воле ладони падает на пол и с грохотом рассыпается на преинтереснейшие мемориальные горы, кладбища листов из дневников малыша. Жа берет в руки горшочный осколок, что поострее, и делает, сдавливая красноту в глазах, надрез вертикально у запястья, ведет его вверх под аплодисменты в своих ушах, барабанные перепонки восторгаются в чувстве, поют «Аве…» и «Боже, зачем ты меня оставил!?». Жа доходит до изгиба и останавливается – дальше и некуда. Землей запачканный, пальцами черными водит он по волосам своим, сам себя гладит, сам успокаивает.

«Как же хорошо, – думает он. – Какой молодец, какой дурак».

Причудлива и тонка, с удивлением и немножечко с обидой Время смотрит на юные руки его и восклицает тихо: «Батюшки». Ноги мальчишки умывает красная роса, реки текут медленно, будто только оттаявшие от вечной зимы, нехотя, но бурлят, шумят, клокочут. Цветочник выстроился в полу у ног его маленьким лесом, Жа поливает своих живых слезами и реками горными, и созревают искусственные облака. Мальчику хотелось назвать Времю Хлоей, поцеловать на прощание ее еще нежную грудь, ему казалось, он слышит внутри ее растущие цветы, такие же, как под ногами у разбитого корыта, изнутри пробивающие себе путь к солнцу. «Что его убьет однажды, так это дивная, сладкая капелька пота на девичьей груди и улыбка кривого бога в разбитом зеркале, включающего непрерывный дождь, – подумал Жа. – А не…»

– : —

– Проходи, только тише, на носочках шагай.

– Я думал, ты одна живешь.

– Ну конечно, а деньги мне меценаты присылают за мои улыбки. Здесь моя бабушка. Она у меня одна осталась, это ее дом. И немного мой. – Асса звенела ключами, как колокольчиком на поплавке. Рыбки сбегались на долгожданный обед. Неуклюжая, она обронила слезинку под ноги, и рыбки, испугавшись, разбежались по своим зеленым и коралловым норкам. Жа снял ботинки еще у порога, Асса тут же кинула свое пальто с мехом какого-то когда-то живого существа. Мальчик увидел кровь на ее шее, но не придал значения, ему стало стыдно.

– Я могу…

– Тише, ничего не говори. Иди за мной.

Они вошли в кухню. Малыш Жа подумал, что редко когда дома начинаются с кухонь, а не с коридоров. Здесь же была винтовая лестница, что вела на второй этаж в комнату Ассы. Та кивнула подыматься наверх. Жа сделал пару шагов, и ступеньки глухо провалились звуком, похожим на хруст сухариков в зубах.

– Асса, это ты? – пробудился голос из соседней с кухней комнаты.

– Да, бабушка, это я. – Асса подошла к голосу, звучавшему как бормотание моторной лодки, встала в дверях и только украдкой бросала взгляд позади малыша Жа, давая ему указание быстро идти наверх. Он так и поступил. Половицы не скрипели больше, малыш Жа зашел в комнату, но оставил уши за порогом.

– Ты одна, Асса? Кто-то пришел к тебе в гости? – звучала «лодка».

– Нет, бабушка, я одна. Сейчас позанимаюсь и пойду спать.

– Хорошо, доченька. Хорошо, что ты пришла. Я совсем устала тебя ждать. Асса, ты одна?

– Да, бабушка, я одна.

– Очень грустно это слышать, милая. Ты такая красивая, я помню, когда твоя мама принесла тебя из роддома, а твой отец встречал ее у порога с цветами, кажется, какими-то никогда не цветущими раньше, ты походила совсем как на маленького зайчика, которого солнце обронило по дороге к закату.

– Да, бабушка, мама рассказывала мне об этом.

– Милая, а помнишь, как жужжало твое крохотное сердечко, когда ты росла свои первые денечки? Конечно, не помнишь. Твоя мама долго выбирала тебе имя, а ты все жужжала и трепетала, совсем как пчелка, но не хотела кушать мед. Помнишь? Ты его терпеть не могла. Мама назвала тебя Ассой, совсем как осой, только без жала. Доченька.

– Да, бабушка?

– Ты пришла одна, милая?

Асса молча лила слезы на все уже спрятавшихся рыбок и кивала головой. Ее собеседница все равно ничего не видела, но в своей тишине кто угодно видел бы больше, чем видят глаза.

– Что с ней? – спросил Жа гранатововолосую, всю в пятнах от страха Ассу.

– Она долго болела, и я осталась за ней ухаживать. Она не выходит из дому уже несколько лет и почти не передвигается. Мне приходится менять ей пеленки и кормить из ложки как маленькую. Когда меня нет, к ней ходит тетка, но они не любят друг друга. Все время кричат.

– Как ты так живешь? – съел ее слова мальчик.

– А у меня нет выбора. Милый Жа. Оставайся здесь сегодня. Мне нужно уйти, я вернусь поздно. Еда в холодильнике. Магазин за углом, вот деньги. За бабушкину нежизнь платит государство. Купи нам вина.

Асса не переодеваясь ускакала вниз по лестнице и скоро хлопнула дверью. В ее комнате не было ничего, кроме кровати и телевизора. Еще ковер, но он будто уже сросся с полом, был коричневый и светлый. Малышу Жа показалось, что наступило лето, когда он наступил на ковер.

Жа задремал под шум телетекста и вкус сухого и сырого виноградного, купленного на слепые гроши. Сквозь сон почувствовал Жа запах горклой смородины и человеческих испражнений. Он открыл глаза и увидел перед собой силуэт, какой-то болезненный и очень худой. Проморгался и разглядел в нем бабушку. Она стояла у кровати, держась за подголовник, и пристально наблюдала воздух вокруг нее. Ее глаза были почти белоснежными, слепыми, ноги подкашивались, волосы сединой опускались почти до пояса. Жа расслышал еще кипу запахов, в ней была и тухлая рыба, кислая и разлагающаяся в каком-нибудь пивном желудке, и запах летнего дождя, немного вереска и пшеницы. К малышу Жа подступила рвота, но он ее успел проглотить, когда бабушка заговорила:

– Время Станиславовна, – прошептала она, – это вы?

– Нет, – ответил Жа, – это Жа.

– Ах, Жа. Точно. А ты Времю не видел?

– Сегодня нет. Вы меня знаете?

– Конечно, милый. А где Асса?

– Она скоро вернется.

– Хорошо. – Немые глаза уставились на Жа и смотрели еще глубже. На лице старухи появилась улыбка. – Милый, когда увидишь Времю Станиславовну, передай ей, чтобы пришла ко мне. И скажи, что я жду ее сестру в гости. Байкальскую. Очень жду. Только Ассе ничего не говори. Хорошо?

– Да, бабушка.

– Ну вот. Обещаешь?

– Конечно.

– Замечательно. Доброй ночи, милый Жа.

– Доброй ночи.

– Только не забудь ее позвать. Прошу.

– Не забуду.

– Ну, вот и хорошо.

Слепая мученица очень медленно зашуршала тапочками в сторону своей слепоты и спряталась в темноте северной ночи. Скоро пришла Асса, поцеловала малыша Жа в шею и уснула одномоментно. Сквозь ее сон на столе Жа увидел пучок писем от неизвестного адресата на имя Ассы и один ключ, похожий на ключ от сокровищ, который рисуют в тетрадках дети. Потом тикали часы. Жа проспал до конца рассвета. Асса не спала уже, она звонила своей тетке и рыдала в трубку, чтобы та пришла скорее и увезла бабулю. Старая уснула и больше не просыпалась. Ее белые пустые глаза сверкали ужасом и улыбкой и смотрели в настенные часы, которые встали на отметке 05:05.