Читать книгу "Временно"

декабрь, 25
11:01

«Продам память. Дорого, но не очень».

Часть 2

– : —

 
«Отчего так мало нужно в жизни мне,
сигарет в кармане, мысли в голове,
чтобы было мило, сыро и тепло,
чтобы был я, больше чтобы никого?»
 

апрель, 7
04:32

Этот чертов постельный режим закончился только что. Буквально пару минут назад, если думать о времени в таком ключе, в каком все привыкли. Малыш Жа решил это сам по себе. Говорит: «Здравствуй» своему маленькому уставшему телу, и оно восторженно отзывается: «Привет, ты обо мне подумал!» Малышу становится легко, как цветам, которые зарывают в землю. Те, которые стоят на Крещатике в пластмассовых урнах, мерзнут, мучаются и никак не могут дотянуться до рук, что могли бы их спасти. Дотянулись. Жа берет их и убегает.

– Стой, а деньги? Держите его.

Деньги ничего не стоят. Без них все дороже обычного.

Асса любит малыша Жа так же сильно, как и две недели назад, а тогда любила она его так же, как и ранее, все четыре месяца зимы. Маленькому так странно это, так странно. Он даже времени не чувствует уже много долго. Он против повествования. Прямолинейности хватает и в тех самых забытых слезах. Нет настоящего без прошлого, будущего без. Все намного проще, чем кажется, если он не читает книжек, не видит смерть и не покоряет вершин. Там, где заканчивается что-то большее, начинается то, за что уже не погибнешь. Не за что погибать. За руку возьми и веди самого себя к любимой, она знает, о чем промолчать.

Он не курит натощак, не пьет кофе по семь кружек в день и не гладит рубашку каждое утро перед выходом к чужим глазам. Свет кажется малышу зимним, тусклым, мало кто заметит его по дороге к работе, домой, в магазин. Спросят паспорт раз в полгода, потому что бритый и пахнет сладкими духами, а не спиртом и табаком. Иногда спрашивают талон в автобусе и просят прикурить среди огромных сугробов мертвечины девятиэтажек без иллюминации. Это не связано с его личной детской мечтой стать невидимым, но не совсем для всех, почти всех, кроме тех, кого полюбил бы, стать. Жа забыл в детстве о том, что невидимых нельзя любить дольше, чем в праздник смерти и памяти. 24 часа – и все. Пару раз в году еще можно любить их. Остальное – в превращениях, пьяном бреду, избытке впечатления от простого огонька на небе, летящего и сгорающего, ибо бумажный. А еще все от бессилия и концентрации на пустом вдохновении. Бывает, сидишь себе на сортире и вдохновляешься белой краске на двери, капельками, навечно там застывшими от рук неумелого хозяина, что красил двери разбавленной краской. Не его, не малыша Жа, квартира-то съемная, и туалет съемный, и дверь. Все не его, а даже если станет вдруг его собственным, то лишь на время. Как можно чем-то обладать вечно.

апрель, 9
00:11

Был на работе пятый раз. Не нравится ему, но всем нравится он.

Работа малыша Жа заключается в умывании постояльцев ресторана, их разовый туалет, их обувь он снимает им руками в беленьких перчатках, а еще целует нежно старых уже дам и провожает их к стулу. Его профессии названия еще не придумали. Да думать и некому о таком. Поэтому подписывается Жа на бейджике как «приносящий удобства». Не верит он в свое дальнейшее незримое счастье.

01:11

Не верит. Во что? У него совсем уже пустое тело, ест, не замечая, что ест и зачем тешит свой голод именно в этот момент, не в тот, другой, когда хотелось лимонного сока и конфеты «Москвичка», а тогда, когда макароны сварились и наступило ровно семь часов вечера. Пиво давно не заходит в удовольствие, но есть одна бутылочка и вторая, а значит, за ней что-то тоже должно быть и обязательно нужно выяснить что. Там лишь похмелье и долгое сидение на том самом туалете. А там и капелька старой краски, детство, невидимость, любовь, музыка, жировка за воду, долг за квартиру, работа, которую ненавидишь, но любишь есть и пить, чтобы сидеть в толчке и думать об этом. Пути, ведущие по кругу холодного города М. Откуда взять веру?

Есть церковь, которую он проезжает каждый день по дороге на работу и назад. Иногда люди прямо в окошко крестятся, а Жа с них тихонько смеется, но внутри ужасно завидует им. Глупости их и удивительному терпению завидует, даже если оно бездумное, случайное. Жа верит в случай.

Весной он ждет лета, летом – снега и удивительной красоты замершего мира, зимой – весны. Время – удивительно медлительное, если веришь, быстрое – если живешь. Малыш Жа верит во время. Он ни там, ни тут, он верит в то, что он верит во что-то. И она к нему пришла, наконец.

– : —

 
«Где он — тот, что вроде
умер и воскрес,
из леса выходит
или входит в лес» с.
 

апрель, 12
12:32

– Как рулетик, кстати, нравится тебе?

– Мгм.

– Вадик завтра картошку привезет. Наконец поедим картошки.

– Может, вина?

– А есть еще? – Асса рыскает по кухне в поисках «еще».

– А что от нас еще хотела бы эта жизнь? Вина. Вины. А жизнь наступит, но потом.

…

А потом не наступает. И вроде бы будильник играет вовсю и зубы чистятся, завтраки под видео о хохлах, чернокожих, вождях современной сцены большущего театра, но после бесконечности умиления наступает тоска. Неживая уже, щекотливая, как обветренная костлявая в мороз и сверхъестественная какая-то. Можно заряжать воду на то, чтобы похмелье проходило чуть менее болезненно, большего не может. Спит Жа без снов, какие сны, если столько информации и в день в него не вмещается. Субъект его покаяния – вордовский файл, заметки в телефоне и голосовые самому себе на ящик. А на кухне у кого-то каким-то хером Вася Васечкин, который нобелист, сейчас жрет креветки с медовухой. Настолько неинтересно, что ну его, лучше и правда пойти на работу без багажа снов за спиной легкой ночи в бреду, святой такой, теплой, рядом с женой, со столовой мечтой о белом мраморе вместо стола на трех ножках, и черезнедельной зарплаты, которую потратишь на штаны, потому как его штаны порвались уже пару месяцев назад после жестокой схватки с боярскими шотами и кровавой блядью без зубов, что не давала ему снять видео с ней, как она поласкает пьяное лицо в писсуаре за ленинским мостом в баре не первой свежести, ее родном уже баре. Жа скинул фото с ее смятым черепом после драки с другими проститутками в соцсеть и набрал всего двести «одобрений», и отписались от него многие, но написали прошение о его немедленном аресте, мол, что за цирк, дурак совсем? Жа смотрел фильм, такой фильм «Дурак» и не может сказать, что является таковым. Шагает по лесу и не находит дураков.

Так вот, встает малыш утром, умывает жопу, потом лицо, плюет, что забыл, ведь нужно было наоборот, и двигает на остановку. Этот день не похож на обычный, ведь сегодня вечером его ждет гашиш, проехавший путь с самого Киргизстана к ним, в их пластмассовые бутылки и такие же пластиковые головы, пустые еще, совсем детские, обремененные не силой, но красотой пустоты. Ах, новость какая, сегодня Жа станет отцом. И будет воспитывать в себе сына. Не оживленного, но чего там думать, живого немного, немного удивленного своим конечностям, волосикам на руках, угольком в сердце. Оно отчего-то так сильно бьется уже годы целые и не дает бегать, прыгать, метаться из стороны в сторону без причины, как обезьянка, увидавшая свое будущее в человеческой особи. И сошедшая с ума от ужаса такого явного проявления возможного впереди ее. Малыш Жа так давно не сходил с ума сам, он бы ей отдался как человек. Несуществующий в реальности мальчик уже накурен, хотя путь его – к небесам железным и бетонным, где его офис сидит и пердит всю восьмичасовую смену кряду. Жа так горд, что может еще представить, кто он, если он – это не он, а простое слово из двух звуков. Их так мало. «Я», «и», «э». Поэзия неведомого света, какого не было и в книгах, и в легендах, и не было легенд, лишь отзвук были, и было ли, и, если было, ты будешь или был? Накуренных не приглашают танцевать. Все это танец Дели, все это лишь пролог.

– Доброе утро, любимая. Закрой за мной дверь, я ухожу.

– Надолго?

апрель, 16
00:01

 
«Не заправляй постель,
спать буду долго я,
только приду вот оттуда,
где буду, приду,
лягу тебе на потеху
и буду долго-долго,
пока не родится весна».
 

12:36

День был светлым и теплым. Грело в спину. Сквозняк не помогал отдышаться. Родинки появлялись в неожиданных местах. Сначала – у двери, потом на потолке, затем у Ассы на кончике носа. Прелестно-то как выглядело, аж суставчики съежились и цветочки в губах проросли. Скорее состричь и унести на могилку! А какую могилку, чью? Надеть костюмчик, носочки длинные, не белые – траур же, побриться, оголтелый, и в любой степени помытости прийти на траурную мессу, быть там первым. Асса читала книжку вслух, пока Жа собирался и не утюжился. Читала она следующее:

– Некролог: « Вчера, то есть 15 апреля неизвестно такого-то года, в 17:45, почил своим мировым отсутствием герой молодежи, великий ум современной прошлости, отсутствующий и огороженный своим же костюмом, профессор любви и нелюбови, флорист умерших семян, целитель бездушных и громоотвод для преступных помыслов ничего не делать и не умирать, доктор Утин Соломонович Демократов. Бывший переизбранным на свое почетное место палача и казначея предсказаний на горсте слез в марте этого года, в день воссоединения Болезни и Здравия, Глупости и Ума, в четвертый раз воскресший от рук своих же убитых, он праведно нес свой перевернутый крест не в гору, но с горы, чтобы показать унылым и беснующим в горе молчания свои красивые запонки, уши в дырочку и лысину, покрытую мхом, галлюциногенными грибами и ветвями оливы. Семья Утина, состоящая из Верного друга Мима Леснова и Святого Гундосова, желают ему скорейшего возвращения через 6 лет в свое низенькое тельце, а также приятного отдыха в скоропостижной урне, в которую тот будет помещен, чтобы цвести и пахнуть, пока его плоды жизнедеятельности его самого не вырастят в новое соцветие благополучия и беззубости. Аминь ля фам».

– Я никуда не пойду, – пробубнил Жа, поцеловал плечико Ассы, точнее, поцеловал солнечного зайчика, сидящего на плечике Ассы, и вытер слезы счастья маленькой своим рукавом, шепча, что все будет хорошо, все будет, когда вернется Время, и все закончится.

апрель, 19
03:59

– За что мне честь такая? Я видел бога. Точнее, бога нет. Но я видел дух. Я видел то, о чем все шепчутся, что представляют сквозь сны, что не передают по наследству, но записывают и замаливают. Таким назвать можно босые ноги человека, всю жизнь носившего сандалии и туфли изо дня в день. Или бабы улыбка у зеркала, которой зубы выбили, а та лишь освободилась наконец. Головой своей освободилась, убежала, вещи не собирала даже, ушла. Мне думается, это чувство всех сильней. И даже сильнее страха, что маловероятно, я сам не верю этому, но чувство есть, и есть неточное, и, каково оно, не знаю.

Есть мысли, что мы не спим все тут, а видят нас, не сны, другие человеки, уставшие с годами думать о себе, делах, о святости и глупости своей. Я сплю сам, и я вижу, как видят со стороны меня мои и не мои, но чьи-то, прямо скажем, существа. Они мне говорят: «Малыш Жа, жабрик, что ты, как?» Уставший жить крошечный Жа так смотрит на себя и выдыхает вроде не табак, но густоту из-под и в, оттуда, где есть не то, что есть у каждого из вас. Какая честь увидеть бога, которого и не было, и нет.

Сродни музыке, оно, выпитое с молоком матери, опустошающее в алкогольном потопе, и после, отрыгивая душу, наизнанку выворачиваясь, подолгу мучаясь, проявляется то самое, глубинное. Живет себе лишь несколько секунд, а после тонет, глохнет и забывается. Как город, что не видел ты, но так любил. Как вальс, что не станцевал с той девушкой, касаясь ее волос в гардеробе, а потом целуя свои пальцы в школьном туалете, еле улавливая стон запахов еще не испорченной временем кожи, еще не получившей поцелуев рой от шеи и к ногам, и волосы те еще некрашеные вдыхает парень, страхом захлебнувшийся. Но страх уходит – и вот то самое, тот миг, процесс, ведущий далее всю жизнь тебя в болото, откуда не выходят партизаны, ни звери, ни убитые за доброту. Играет музыка глухонемому, с рождения играет, веселит убогого, а тот лишь плачет.

Зачем мечтателем – не знаю, быть зачем? Кем станешь, если быть тебе никем? Быть может, в смысле жизни, которого не может быть, и есть то самое, нашедшее меня, триумф мой, власть моя над собою, земля моя, земелюшка, не бетонная, живая. Чувствую я, чую, почти потрогать могу, как бутылку в пивной, как сиську у Ассы пощупать, как процесс о вредительстве и долгом и безрезультатном самоубийстве. Когда все рухнет, когда все сверху упадет, я не замечу даже, я не смогу заметить то, что будет дальше. Я буду помнить лишь о том, том самом, что живее всех воплощенных в памяти и в небе, как в зеркале. В такое небо в ночи смотреть не перестанет быть приятно, и даже в кромешной, страшной, как в войну, на луге, где времени не будет даже после смерти. Я ни черта не понял бы, среди моих, о господи, прости мне жизнь мою, звезд, что ты мне посвятил сегодня, а завтра – ей, что я люблю так часто и всегда. Люблю бессмыслицы звезду, и так и будет. Я белая овца, кричу, машу рукой, вхожу в леса, но умираю таким вот, счастливым таким, моля себя: «Ну подожди, немножко подожди». А все равно мру крысой, не овцой, забитый палками и каблуками. Что это новое и кто его придумал? Ах, бог, за что такая честь мне выдумать тебя.

– За то, что ты хороший, глупый и временный.

10:32

Пока Жа спал, Асса устроилась на работу. Малыш Жа был зол, но потом стал отдыхать от нее и отдохнул. Она работает сегодня целый день, а вечером они идут тратить ее дневную зарплату. Ей платят сразу за целый день. Она зашивает разбитым сердца и руки – женщинам и мужчинам. Посмотрим, зашьет ли и его сердечко.

апрель, 30
22: 09

В бар они зашли позже остальных, долго курили у входа и мялись, как дети. Жа предложил Ассе банан из своей ссобойки с работы, которую не доел. Она довольно откусила банан и прожевала, ругаясь матом на прохожих туристов, разговаривающих на фарси. Рассказывала про своего босса гомосека и как он приставал к ней, перепутав в темноте ночного клуба с мальчиком. Жа хохотал и глядел на ее руки, на ее длинные, как фонарные столбы, ночные и холодные руки. На входе в клоаку табачного дыма и коктейльных платьев их встретила бабушка с красными губами в элегантно стянутой ленточкой шляпке. Асса скинула пальто на свободный стул, Жа повесил свое на вешалку у входа. Немолодой бармен кивнул Ассе, будто бы давая знак, и немедленно протянул порцию вина в бокале.

– Австралия, шираз, ваше любимое.

– Благодарю, – кивнула ему Асса.

– Откуда ему знать о твоем любимом вине? Мы здесь в первый раз.

– Он знает все, я его сегодня зашивала. Вот, попробуй сам.

Жа подошел к мистеру в мятой белой рубашке, перевязанной красной широкой лентой на груди, и с улыбкой в полрта, и Жа было раскрыл свой, но мистер лишь кивнул и, проведя несколько манипуляций руками, через мгновение протянул малышу порцию мятной водки с апельсиновым чаем и дольку осьминожьего арбуза, а затем ткнул официанту на их столик, что-то урча знаками. Жа сел, опрокинув напиток и заедая его полуживым и красным.

– Кальвадос из Франции, – подал зашитый официант.

– Спасибо, не стоило. – «Но чего-то стоило все-таки», — думал Жа.

– Ну что вы, редко к нам заходят гости с чистейшими намерениями и идеальным вкусом. – Официант довольно улыбнулся и скрылся в чаще загримированных девушек легких увеселительных наружностей.

– Я же говорила, ты ничего о себе не знаешь. А здесь о тебе знают все.

Жа посмотрел на плечо Ассы, чуть оголившееся от ее телодвижений, ерзаний на месте. Ему тут же захотелось выгравировать на стенах подземок и в бюстах уставших великих вождей новое творение мира – ее шелковые плечи.

– Где мы очутились? – Его пивные детские слезы так и наворачивались от немыслимости наблюдаемого.

– Мы там, где я была в своих снах. И долго ли, мало ли мы проведем с тобою жизнь воцерковленную, если наш храм построим сами из пустых бокалов вина и стаканов виски.

– Гхмдтрг, – Жа подавился осьминогом. Асса его поцеловала, и тот был сыт и любил вовсю. Грохотала талая музыка, свет стягивал свою одежду, за стойкой бара медленно капало с мужской рубахи на стол. Седая бабуля с красными губами указывала сынку пальцем на старые часы с гильотиной. Те остановились в тот момент, когда осьминог стал убегать с тарелки малыша, пьяного от долгого ожидания.

май, 1
01:23

– Не знаю, как сказать о том, что у нас с Ассой был секс минуту назад. А нет, знаю. Мы занимались любовью, – так в книжках пишут. Я ее, она – меня, любили. Любили долго, пока не надоело и не выпустили все наружу. Снаружи оно умерло, а в нас еще осталась частичка живого, и ей теперь накапливать свою силу, но как ей помочь? Думаю, нужно ли помочь ей. Асса говорит – не нужно, ложись спать. А что, во сне и мучиться не нужно, и жить не приходится, нет варианта лучше.

– Ты с кем говоришь, малыш Жа? – прошептала Асса.

– Ни с кем, спи, хорошая.

май-мой, 2
04:46

Он долго думал… Думал о том, о чем он думал. О чем? О чем он? Ах да, о том, что думал. И думал он, а думал ли он, а может, все уже придумали за него? И он лишь слушает свои собственные, а может, не свои вовсе мысли. Мысли, думает он. Вот оно что. Сел и думает, что думает, а на самом деле не думает совсем ни о чем. Встанет – думает – и идет, идет мысленно, усаживается – вновь думает, что не думает ни о чем. Встанет – летит. Ляжет, вот думает, что надо было лечь. А тут небо, небо ему не нужно, от него голова пустая становится, как от запаха девичьих цветочных вод, аккуратно так пахнущих, осторожно, неуверенно. И глаза у нее где-то там же, чуть выше тонкой материи фарфоровых ягодок цитруса и гибискуса на волосках и пупырышках нежной шеи, и еще выше пряных окрасов, загрызенных в беспоцелуйстве губ и в немоте носика. Немота. Немой.

не

мой

глухо-не-мой

вот уж точно.

Как, интересно, она чует свой собственный запах, неужели в точности, как и он, малыш Жа? Как и остальные? Не может такого быть. Лежит и думает, что думает о том, чего совсем нет – неба в точности не изрисовали на потолке, а значит, и не можно думать ему о румяных цветочных лугах, что простираются у ее ног, у ее пальчиков, совсем как детских, посмотреть – точно все мизинчики на ножке и ни одного другого пальца. Другого ни одного, ни другого. Как это? Жа встал и пошел, ясно, что остался на месте, но уже идет. В точности как по волшебству. Ой, как неправильно, пошло, некрасиво, вяло, его ноги-то не в мизинчиках. И мысленно его ноги ступают по ее весенним тропинкам, бесчеловечно втаптывая в зелень всю красоту ее, всю живость, пленительность ее. Он думал о том, о чем он думал? А думал ли? Мысль так глубока, а точно ли? Утонула. В луже.

Вдруг – испугался. Подумал, и мысль пришла к нему какая-то вся из себя научная. А может, мысль – материальна. А может, она – энергия и подчиняется законам физики? Как отголоски радио, он слышит мысль и сам себе в уме озвучивает. Он не выдумывает ее сам, она выдумывается и приходит к нему. Как? Может, у него сильный приемничек в мозгу шевелится, ловит сигналы быстрее всех остальных. Чем он питается, этот приемник? Интересно. Явно ни его сырыми сардельками с хлебом и травяными чаями. Совсем не дымом папиросным, а уж тем более не запахом его комнатных растений и теплом от лампы. Он сам себе комнатное растение, сам себе источник света и темноты, в нем ночь и день сменяют друг друга в любой последовательности и в разные промежутки времени. Не как у людей, точнее, не как у планеты Земля. И у людей – не как, никак. Н и к а

к.

к а к

и

н

ин тересно

Как это? Что это? Где это и зачем создалось? Вопросы без ответов порождают лишь новые вопросы без ответов. Источник света – это?

То.

То самое. О чем он думал? О том самом, да. О том. О чем же еще?

Жа вспомнил, куда пошел. Он вернулся назад. Тут совсем еще крошечный Жа родился на свет. «И что же с этим делать?» – спросил у мамы врач, принимающий роды.

Та молчала и гладила маленького по лысенькой еще головушке. Так она настраивала его приемник для мыслей.

Жа стал думать о том, что рождаться не так уж и больно, только режет глазки от изумления и ушки болят в хороводе гула.

«А зачем это я родился?» – подумал уже рожденный Жа. Подумал и стал думать теперь постоянно, безостановочно. Стал думать он, чтобы забыть уже все то, о чем узнал еще до рождения. Тогда, когда был кем-то или чем-то еще. Мама гладила и целовала, но что-то, видимо, дернула ручкой: переключатель, может, какой или кнопочку нечаянно задела, ну, ту, которая рядом со стоп-краном. Нажалась, на жал ась ть.

Ах. И он забыл тут же, о чем подумал только что, и стал уже думать о совершенно другом, ином, а может, о том же, но по-иному, по-новому. Мама гладь – снова забыл и снова подумал.

Пока его гладили, Жа был рыбкой и был собой, только ненастроенным в голове, бракованным еще. Пока все молчали, думая, что малыш засыпает, Жа смотрелся в странное солнце на побеленной стене, оно не светило, но тикало и верещало, только немо так, спокойно. И тетка все махала ему ручкой с улыбкой, мол, «привет, маленький, рада тебя увидеть». «И я рад, привет», – говорил Жа. А она, знаете, что? Она слышит! Никто не слышит, что он говорит, а вот она – слышит. Как это понимать? Мама щечкой прильнула – хлоп, опять все позабыл. Что ж это за приемник ему попался? И не обменять, не сдать назад. Но Жа и об этих мыслях позабыл.

Его покатили вдруг в коляске за пределы белого неба – бац, а там тот самый луг, цветы растут и пахнут, а еще и вянут, и все это – одновременно. Смотрит, а тут весна, тут «капель». Это они так про прозрачные слезинки говорят, – его родители, говорят капель, что значит – весна. Еще говорят, погляди, мальчик-девочка собирает водичку с крыши в свой водяной пистолет. Брызгается. Мальчик-девочка бедный и ободранный, как пес. Значит, мальчик-девочка – пес, водичка с крыши – капель – весна – водяной пистолет. Тут же Жа ставит знак равно и говорит им уравнением:

мальчик-девочка – пес – водичка с крыши – капель – весна – водяной пистолет =

улыбка, счастье, любовь.

А они ему хмурятся, грустят, плачут почти. Говорят: «Бедный, бедный мальчик-девочка, совсем у него никого нет, посмотри, он бродяжка, у него нет мамы».

Тогда Жа меняет свое уравнение на:

мальчик-девочка – пес – водичка с крыши – капель – весна – водяной пистолет = беда, одиночество, скорбь, слезы. А слезы = капель. «Все правильно, – говорит им Жа, – есть общее равенство, решение верное».

Как же так? Наверное, поэтому они ему, родители, так и не подарят водяной пистолет, даже когда Жа сможет их попросить словами. «Потому что скорбь тебе не нужна, хороший мой».

Откуда же у бродяжки пистолет? Жа хочет быть одиноким, чтобы его счастье было = слезам, одиночеству, скорби. Гладь по приемнику. Плачет. Гладь – забыл, о чем плачет.