Текст книги "Сказки Унылой Депрессии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazki-unyloy-depressii-251158.jpg)
Автор книги: Алексей Лишний
Жанр: Русское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
***
В своей долгой жизни Чур повидал многое. Но это поразило в самое сердце. Ясные добрые глаза налились кровью. Он видел, как у дорогих ему людей отрубали уши, руки, как мечи вонзались в животы, а стрелы проходили насквозь через шею, впивались в плечи. Мужчины, сильные, уверенные в себе, стонали от боли, истекая кровью в густой траве. Но их не слышали, топтали ногами и шли дальше через поваленный забор, под которым тоже громоздились тела.
Старшина ещё отбивался, но он тоже не воин.
«На что же я надеялся? На чудо?» – с отчаянием подумал Чур, разрывая ворот рубашки, чтоб дышалось легче.
Шагах в пяти от него лежал убитый. Это Йоки, который говорил, что с врагами можно договориться. В руке он сжимал топор. Лезвие чистое, а обух в крови. Старик любил спорить с Йоки, когда тот начинал завираться и говорил лишнее. Всё, теперь и неважно, кто прав, а кто нет. У смерти одна правда.
Чур не мог больше стоять на месте – он подбежал к убитому и с трудом выдернул топор из мертвой хватки. Сжал ничуть не слабее прежнего и поспешил в гущу сражения. Он будет мстить за друзей, за всех убитых. И за свою ошибку.
Вдруг из-за угла избы выплыла огромная тень. Чур отпрянул назад.
На него смотрел рогатый демон. Кудрявый, широкоплечий, лицо цвета глины как будто окаменело, нос загнут вниз, верхняя губа чуть вздёрнута.
– Стой, старик! Это не твоя битва, – зазвучал голос, обдавший могильным холодом.
И Чур44
Чур (Род) – один из первых богов славян периода родового строя, пращур рода, охранник границ родовой территории.
[Закрыть] остановился. Демон прав. Вмешиваться нельзя.
– Зачем ты заставил шамана солгать? – задал вопрос Чур, хотя и так знал ответ. Надо же было занять себя, чтобы не смотреть, как умирают люди.
– Мне хотелось вот этого, – ответил демон, показывая раскрытой ладонью себе за спину. – Давно не было войны. Всё происходило так… Так скучно. А ты хотел сражаться за людей, старик? За эту деревню? Не стоило сил тратить. Эти люди глупы и мрачны. И податливы, как овцы. Мы уничтожим их берёзовых кумиров, заставим молиться нам. Можешь и ты занять среди нас своё скромное место.
– Я подумаю, Велес55
Велес – по одной из версий, славянский демон, а по другой – иное написание славянского бога Волоса, покровителя скота, антагониста громовержца Перуна.
[Закрыть], я подумаю. Только и ты подумай: когда-нибудь и ваши идолы поплывут вниз по реке.
Вряд ли он напугал демона, но хотелось сказать что-нибудь эдакое напоследок. Чур отвернулся и пошёл прочь с побоища. Надо снова уйти далеко-далеко в леса, уснуть, забыться, чтобы потом начать новую жизнь с новыми людьми.
***
Женщины и дети прятались в подполе, чтобы переждать атаку, а потом выйти к своим или, что хуже, к чужим. Некоторые, правда, помогали мужчинам: бросали камни во врагов, оттаскивали раненых. Айна была среди немногих, и теперь, когда стало ясно: всё, пришёл конец деревне, – настал черёд выбирать. Можно, конечно, остаться на милость врагов, которые или пощадят, разрешат жить бок о бок с ними; или изнасилуют и убьют. В сказаниях враги так и поступали с женщинами.
Айна не желала себе такой участи и решила бежать. Она не видела ни отца, ни брата. С дюжину мужчин ещё стояло на ногах, но враги всё шли и шли по доскам поваленного забора – и конца им не было.
Девушка побежала, обходя стонущих защитников деревни и чужаков. Но на одном её взгляд задержался. Последние сутки они пробыли рядом – Айна успела подружиться с этим странным парнем, и вот он лежит: кровь течёт по щеке из угла рта. Он ещё дышит, грудь тяжело поднимается и вздрагивает.
– Вешка… – позвала она чуть слышно, думая, что он не услышит или не поймёт. Но тот резко открыл глаза, уставился на неё, как на доброго духа.
– Айна, это ты?
– Я, Вешка, я. – Больше она не знала, что сказать. Не умела подбадривать. Да и чем? Врать, что они побеждают? Врать, что он будет жив?
– Айна, я стал героем. Я убил пятерых… Ты видела?
Вешка сам подсказал ей, о чём стоило врать.
– Да, конечно. Ты герой.
– Спасибо. И ещё я… Я ведь всегда любил тебя, Айна. И сейчас люблю. Ты знай. Ты помни.
– Я знаю… И я тебя… Тоже.
– Что тоже? – всполошился Вешка и даже приподнялся на локте, чтобы увидеть лицо Айны. Глаза еле-еле могли различать силуэты, всё расплывалось, кружилось в вихре красок и образов. Сильно тошнило, но он пересилил себя. – Что тоже?
– Тоже… любила.
– Всегда?
– Всегда. И я… Я же помню тот праздник Солнца. Я набрала корзину грибов, а про ягоды забыла. Ты помог мне тогда. Ты…
Мутные глаза Вешки наполнились счастьем. Тело подвело: парень упал на лопатки и теперь мог смотреть лишь в бескрайнее небо.
– У тебя доброе сердце, Айна, – произнёс мягкий голос где-то над головой. Опасаться этого голоса не стоило. – Пойдём, я отведу тебя в безопасное место. Есть одна пещера в лесу…
Она встала и пошла следом. Они оставили деревню позади. За ними бежали ещё женщины, дети, девушки – все, кто боялись неизвестности. Переждать в пещере, посмотреть, как всё обустроится… Спасительный лес близко.
– Чур, ответь мне: для чего всё это? Мы же могли их остановить. Рассказали бы в Ерге про рогатого, и с нами бы никто не пошёл. Там суеверные люди. Они бы испугались. Можно было вообще вернуться домой и отцу рассказать. Битвы бы не было. Все бы остались живы…
– Я хотел попробовать, Айна, – честно признался Чур. – Но я проиграл.
Девушка замедлила ход.
– Как так: попробовать? То есть, ты нами играл, Чур? И тебе… Как тебе теперь жить?
– А кто сказал, что мне вообще до вас есть дело? – огрызнулся Чур, потому что Айна тронула самую больную точку. Девушка остановилась. Шедшие сзади приблизились и встали рядом. Чуру пришлось замелить ход, развернуться и посмотреть в лицо всем им. Тем, чьими жизнями он так неудачно сыграл.
– Ты же не человек, Чур. Кто ты такой? – Вопрос Айны повис в воздухе. Конечно, не человек. Давно пора было догадаться. Особенно вчера, когда он растолковал ей нелепую ошибку в разговоре с Вешкой. Чур подробно описал тот день, будто сам был с ними. Но его там не было!
Бедный Вешка.
Так стыдно было сейчас врать ему, но она знала, что он умрёт. Поэтому и солгала.
Конечно, он хорошим был человеком, только сердце Айны билось ровно, когда она вдруг случайно встречала Вешку всякий раз по пути домой.
***
У костра около ворот сидело пятеро дозорных. Охранять трофеи было не от кого. Но на всякий случай они не спали. Да и не спалось бы после такого…
– Я всё не пойму, Бажен, почему они так ощерились? Другие деревни вроде мирно: земли много, лесов много – давайте вместе… А эти, сволочи… Как дикие спрятались за забором и стреляют.
– Жалко их.
– Ты чего, Бажен? Кого жалко? Ты их чучело берёзовое видел? Вокруг него столько всего было: оружие, камни, одежда. Они ж это всё закапывали! Представь, закапывали!
– Юродивые.
– И то правда. Им бы Перуну почести воздавать, может, ума-разума бы прибавил.
Вскоре спор утих. Назавтра предстояло дальше идти на север. Сколько ещё деревень впереди? Может, другие умнее будут и с миром сдадутся, как в Ковкуле. Или чем севернее, тем неуступчивей народ?
Только у словен66
Словене – так называли себя славяне, расселявшиеся в северной части.
[Закрыть] иного выхода не было – надо идти вперёд, осваивать новые земли.
Здесь им нравилось.
Сказка о чести
Бой на бессмысленном посту
К запаху сырости и затхлости можно привыкнуть. Если не выходить на свежий воздух, пропитаешься насквозь.
К самой же сырости привыкнуть сложнее. Будто чьи-то холодные липкие руки обвивают тело и, куда бы ты ни шёл, не отпускают.
Опустившись на кованый сундук, единственное возвышение в подвале, Хэварт в очередной раз принялся растирать замёрзшие ноги. Здесь же, на сундуке, приходилось и спать.
Что ж, ещё немного… Потом можно сделать первую вылазку.
Ещё немного продержаться.
Держался ведь, когда три дня отступали с севера сюда по болотам. А куда было деваться? Сжимаешь кулаки и идёшь. В голове нет и мысли о смерти: когда телу плохо, ему не до метафизики.
Сейчас всё по-другому: он сидит тут в одиночестве. Так и лезут подлые вопросы: а стоило ли?
Конечно, теперь поздно рассуждать. Назад пути нет. А значит, стоило. Окончательно и бесповоротно. Все сомнения – в кучу и на эшафот.
Надо бы проверить, как там, снаружи.
Но сначала – вздремнуть, набраться сил
***
Дневной свет резал глаза. Неужели снаружи всё кончилось? Неужели Они пришли?
Откинув крышку люка, Хэварт выполз на дощатый пол. На всякий случай подправил циновку, чтобы скрыть ход в подвал от случайных взглядов.
За дверью – ни звука. Если гарнизон и жители ещё в городе, вряд ли бы днём на рыночной площади стояла тишина. А если Они уже здесь…
Неуверенно шагая через заваленную старой мебелью комнату, Хэварт подошёл к выходу вплотную. Заглянул в щёлку меж покосившимися досками.
Снаружи никого.
Только ветер поднимает тучи пыли, мешает с сухой листвой и мусором, протяжно стонет.
Хэварт толкнул дверь и выскочил на площадь. На круглой каменной плите торгового ряда сидели голуби, искавшие в расщелинах зёрна и остатки пищи. Две улицы, уходившие в разные стороны, приветствовали человека зёвом распахнутых дверей и окон, пустыми бельевыми верёвками и зловонием помоев на мостовой.
В соседнем доме раздался еле слышный стон.
Хэварт поспешил внутрь. Неужели ловушка? Хотя кто станет устраивать спектакль для последнего воина Маркгарта? Все ушли – можно успокоиться. Просто кто-то тоже решил остаться или… кого-то забыли.
Поднялся по скрипучей лестнице наверх, толкнул полусгнившую дверь. На кровати лежал старик. Глаза уставились в жёлтый потолок, губы шевелились, но лишь стон рвался изнутри.
Из комнаты унесли всё, что составляло ценность, еду тем более. Даже стакана воды не подать. Хотя бы потому, что нет стакана.
«Добить, что ли?» – мелькнуло в голове. Старик всё равно умирал. Мучился. За ним не вернутся – сюда вообще больше никто не вернётся.
А ещё скоро придут Они.
Может, добить его будет даже человечнее. Загнанных лошадей же добивают.
«Только он не лошадь, – принял решение Хэварт. Он подошёл к больному и сжал его ладонь в своей, холодной. – Пусть страдает. Ему воздастся».
Ладонью осторожно прикоснулся к его глазам, попробовал закрыть веки, но лишь ресницы сминались или проходили меж пальцев. Старик упорно смотрел в потолок. Да кто он ему? Не отец же родной, чтоб возиться с ним!
Спустившись, оказался на просторах пустынных улиц. Дико кругом. Дико от непривычной тишины. Закрываешь глаза – и снова она. Открываешь: в окнах зияет пустота, от лавок перед домами с вывесками остались одни остовы, двери распахнуты настежь, скрипят, несмазанные. И лишь нечистоты на мостовой под палящим солнцем напоминают, что здесь когда-то была жизнь. А остался только смрадный запах её прощального аккорда.
Хэварт шёл, больше не оборачиваясь. Иногда шёпот ветра дополняли далёкие глухие стоны.
Тот старик? Эхо его зова отдаётся в ушах? Призрак следует по пятам, пытаясь воззвать к совести? Или? Или сколько ещё здесь таких? Они все оставлены умирать.
Вот он, Маркгарт. Город, откуда все ушли. Город мёртвых.
Значит, теперь это только его город. Только его. Полностью.
А он не сдаст Маркгарт. Город не достанется Им просто так. Он, Хэварт, не сдался, как все.
И город не сдаст.
Под грязным плащом прятался фамильный меч. Больше не опасаясь, Хэварт вытащил его из ножен, взмахнул и сильно, до боли, сжал рукоять. Глаза устремились на высившуюся впереди стену Маркгарта, древнего города-крепости.
***
Поднимаясь по витой лестнице сторожевой башни, он почувствовал, как решимость с каждым шагом таяла во мраке коридора. Ведь всего раз пришлось ему пережить осаду. Это было здесь же, на стенах Маркгарта. И был он, Хэварт, гораздо моложе…
Прятался тогда за выступами, боялся и самого свиста стрел. Хотелось убежать домой от орущих врагов, что отчаянно лезли на стену, от глухих ударов тарана там, внизу. Будто не ворота выламывали, а стучали по вискам, чтобы вскрыть череп. Так хотелось домой: закрыться и спрятаться в шкафу. Шкаф тоже закрыть – так ведь точно не достанут: запоры прочные.
Воспоминания нахлынули внезапно – Хэварт чуть не оступился от головокружения и не полетел вниз.
Отец… Тогда отец остановил его, не дал запятнать честь семьи: схватил за рукав, влепил затрещину и толкнул в самое пекло, где кромсали зазевавшихся на части и не прощали ошибок. Хэварту же казалось: он никогда не простит отца. Зачем нужен будет грёбаный Маркгарт, если его убьют? Неужели отец не понимал? Неужели город значит больше сына?! Мать бы увела, сама спрятала б в шкаф и заперла на все замки… Но Хэварт выжил тогда. Остался, бился, укрывался от ударов и прятался от свиста стрел, но был на стене до конца, до победы.
Потом помирился с отцом. Помнится, зачем-то они напились в тот вечер прямо в караульне с солдатами. Говорят, выпивка укорачивает жизнь, но во время осады казалось: жизни останется ещё минуты на две-три. Так что в честь победы можно было пожертвовать несколькими днями. Наверное, из-за этого и напились.
Да, отец заставил дорожить родным городом. То, ради чего много выстрадал, становится истинной ценностью.
Лестница вывела в одну из караульных комнат. Здесь было сухо. Слабый солнечный свет давал возможность разглядеть в плывущей по воздуху пыли очертания мебели: плотно сколоченный стол и табуретки, навесной буфет и сваленные в углу ящики.
Хэварт вынул щеколду на двери и покинул помещение, отправляясь осматривать стену. Ветер приподнимал полы плаща, лохматил густые чёрные волосы.
Взору открылась дорога на юг. Ещё можно разглядеть последние уходящие вдаль обозы и всадников.
Последние жители города, ставшего теперь призраком.
Есть ещё шанс бежать следом: к ночи догнать.
Только теперь его и там не примут.
Дезертир… Странно. Убежал из армии, которая отступает, – дезертир. Убежал, чтобы в одиночку воевать, – дезертир.
Отец, наверное, в гробу вертится и скрипит зубами от злости.
Пускай себе скрипит.
Это они все дезертиры. Те, кто покинул Маркгарт, испугался, отдал город Им, как мясистую кость голодной собаке. Лишь бы не трогала.
Теперь он один.
Пора готовиться к последней войне. Драться стало уже не так страшно. Главное, не думать о будущем. Делаешь, что должен, и не думаешь. Думать будешь потом, бессонными ночами и долгими часами на дежурстве. Хэварт привык так жить.
Сейчас и терять было нечего.
Кроме города.
Кроме истинной ценности.
***
Хэварт опустил решётку на южных воротах, с трудом запер их тяжёлым бревном и пошёл через опустевший город на противоположную сторону стены. Почувствовал еле уловимый запах болезни в воздухе Маркгарта. То ли оставленный город начал разлагаться, как гниющий труп, то ли брошенные больные умирали мучительной смертью.
К удивлению, у входа в Храм сидел человек с протянутой рукой. У кого он просит милостыню? У мертвецов? Хэварт запустил руку в карман плаща и вытащил горстку монет, среди которых обнаружил и серебро. Лучше б хлебные крошки нашлись… Он нагнулся к полусонному нищему и высыпал содержимое в раскрытую ладонь, сжал её в своей, чтобы деньги не рассыпались, и прошептал на ухо:
– А куда ты с ними пойдёшь?
Нищий поднял затянутые пеленой глаза. Слепой!
В глазах искрилось неведомое счастье. Дрожащими руками он перебирал монеты, считал, пробовал на зуб. Хэварт не стал дожидаться развязки, а пошёл дальше, проклиная себя за неожиданно злую шутку.
На северной стороне стены около ворот также была башня. В ней Хэварт и планировал расположиться в ожидании Их прихода. Двери открыты, как и все двери города. На первом этаже находилась казарма с деревянными остовами нескольких десятков коек, между которыми даже сейчас Хэварт пробирался с трудом. Он прошёл в столовую.
Ничего съестного… Три собаки дрались в углу из-за отходов. Скоро перейдут на мясо, больное и старое человеческое мясо…
Надо хоть чем-то утолить жажду и голод. Хэварт обшарил шкафы и буфеты – нашёл пару сухарей и флягу с вонючим пойлом. Сойдёт на первое время. Хлебнул, поморщился: кажется, выдохшийся эль. Пили такой во время осады Бьёргвина, когда подводы с провизией перехватила местная шайка. Плохо тогда было: животы крутило от голода. Отец приносил лесные ягоды, корешки, да с них только разжигался аппетит.
Теперь вот он один здесь. Наверное, вообще один в целом мире. Люди сюда больше не вернутся, а Они придут всё уничтожить.
Заставил себя глотнуть ещё тошнотворного пойла, чтобы сухари во рту размякли.
Правда, отец говорил, эль не утоляет жажду, а наоборот, сушит глотку.
Поднялся на второй этаж, откуда был выход на крышу. Здесь много маленьких отдельных комнат. Дёрнув за ручку, Хэварт понял, что первая закрыта. Чего там уж прятать? Знали же, что не вернутся, грёбаные скряги! Дёрнул за вторую – подалась со скрипом. Внутри не оказалось окон: кромешная тьма, громкий скрежет и лязг цепей встретили Хэварта.
– Айне тх’эйне хьюн скоа! – зашипела на него темнота охрипшим девичьим голосом.
Пошире распахнув дверь, Хэварт пустил в комнату тусклый свет коридорных окон. На полу, прикованная к кровати, сидела почти нагая девушка. Глаза горели ненавистью, ногти на руках впились в скомканное одеяло, будто оно было плотью мучителя.
– Тихо! Не ругайся – не трону. Ты пленница? – спросил Хэварт, но не дождался ответа. – Сейчас освобожу тебя. Видишь: на столе ключи. Почему ты не брала их?
Он медленно пошёл вперёд, следя за тем, чтобы пленница не бросилась на него. Но она сидела спокойно. Хэварт кинул ей ключи. Девушка повертела их в руке и удивлённо уставилась на мужчину.
– Не умеешь? – с улыбкой спросил Хэварт. Ответа не последовало. Он рискнул подойти ближе, взять ключи и освободить её от ошейника и кандалов. Девушка – а теперь Хэварт понял, что она из эльфов, – не сопротивлялась. Потом стала растирать затёкшие руки.
– Спасибо, – произнесла она с акцентом. – Я есть Алва. Я теперь есть твоя Алва. Не надо меня быть в цепи. Я буду пойти за тобой сама.
– Не надо за мной никуда идти… Хотя что ещё тебе делать?..
– Ничего не есть.
– Значит, будешь помогать мне. Я научу тебя: встанешь по правую сторону ворот, а я останусь здесь. Умрём за город вместе.
– Я была воевала за свой народ. Господин будет дать мне оружие, и я буду умирать за него, но не за чужой город. Господин желать Алва?
Хэварт стоял перед рабыней в недоумении. Желания пропали у него с тех пор, как он узрел долг: умереть, защищая Маркгарт. Больше желания не нужны: надо просто стоять до конца, до последнего.
– Нет, Алва.
Она не проявила никаких признаков разочарования или радости. Приняла как факт.
– Ты умеешь разговаривать по-нашему. Ты, очевидно, умна. Почему ты не знала, как снять ошейник и кандалы? Элементарно вставить ключ и повернуть…
– Что есть ключ?
– Да как вы дома запираете там у себя без ключей? Ну, ключ – вот он, в руке у меня! И вот замок: щёлк-щёлк – и готово, заперто.
Хэварта почему-то раздражала эта нелепость: надо готовиться к обороне, а он стоит, как перед ребёнком малым, и про ключик с замочком рассказывает. Абсолютно ничего не понимающие глаза со страхом смотрели на его гнев. Со страхом и смирением: она сделает всё, пойдёт за ним на край света, хотя он всего лишь взял со стола ключи…
– Мы были заходили к друг другу без ключа. Друг зовёт друга, и друг заходит.
– Ладно, вставай уже. Хватит сидеть! Пойдём со мной, – кивнул Хэварт пленнице и указал на выход. – Но замки на цепях-то ты уж видела: рабов всегда держат в цепях.
– Мой народ не есть рабы, – отвечала гордая эльфийка, поднимаясь с колен, бледной ладонью касаясь шершавой поверхности стены.
– Никто и не говорит, что вы рабы.
– Мой народ не был сдавался. Никто не был сдавался. Это есть позор для мой народа.
– Хочешь сказать, вас учат не сдаваться? Почему же ты сдалась?
– Я есть позор для мой народа. Я была не успела воткнуть в меня нож. Или я была не хотела… Я была струсила. Я есть позор для мой народа… Я буду умирать за мой господина. Только так я могу быть простить от мои боги.
– Вы не знаете замков и ключей, вы не знаете кандалов и ошейников, вы живёте на свободе или не живёте вообще. Я сейчас жалею, что не знал твой народ раньше, Алва. Они, должно быть, чудесные люди. То есть эльфы…
Алва даже не улыбнулась. Не поняла соли юмора.
Шутка была в духе Хэварта: ошибиться и сделать поправку. Других шуток он придумывать не мог.
По крайней мере, если брать в расчёт безобидные шутки.
Потому что сейчас он шутил по-крупному: один бросил вызов целой армии, разрушившей на своём пути десятки городов.
***
Ночь вступала в законные права, сумерки укутали крыши и подбирались к мостовым, когда Хэварт в сопровождении Алвы в последний раз сделал вылазку в город. Он провёл эльфийскую девушку по улицам воспоминаний.
По одной когда-то, ещё пареньком, провожал домой Бенедикт. Она задорно смеялась его чудачествам, огоньки зелёных глаз заставляли совершать невозможное, из кожи вон лезть, лишь бы поддерживать этот блеск. Дорога пролетала незаметно, а обратно он бежал через дворы. Бежал, чтобы не попасться на глаза местной шпане.
Существовало негласное правило: пока парень с девушкой, никто подходить и не смел. Стоило парню остаться одному… И Хэварт бежал, чтобы скорее забраться под одеяло и вспоминать сладостные минуты ушедшего вечера.
Только много позже каждый куст на этой дороге, каждое крыльцо, окно со ставнями и извилистая печная труба на крыше торговца пряниками стали значимыми. Много позже, когда Хэварт гулял здесь в одиночестве… Каждый год принося цветы к двери её навек опустевшего дома.
– А тут вот заветная скамья, – продолжал делиться впечатлениями с эльфийкой. – Мальчишками мы вечерами доходили до неё после игры в мяч. Или в войну… Смотря кто собирался гулять. Вечно все в пене, в мыле, как лошади, уставшие, приходили сюда и мечтали. Делились впечатлениями. Всем, что не могли сказать родителям. После игры под стрёкот цикад… Мы верили в настоящую мужскую дружбу. Гораздо позже, на войне, мы её проверяли на прочность.
Скамья стояла под сенью клёнов и осин напротив огороженного поля. Как островок свободы, за которым снова тянулись вереницы шумных и тесных улиц. Бескрайнее поле, а потом только фиолетово с розовым блеском переливалось небо.
– Господин есть любит свой город, – сказала Алва. – Камни для мой господин есть значат больше люди.
– А мне некого больше любить. Всё осталось здесь. И я здесь хочу остаться.
– Но камни не есть живой. А мой господин есть живой. И я есть живая. Я есть не понимаю мой господин.
– Странно… Мне казалось, эльфы немного другие.
– Я есть позор для мой народа.
– Да-да, помню.
К наступлению ночи они дошли до пенатов Хэварта. Он зажёг факел, найденный в башне, и вошёл под своды старого дома. Некогда было предаваться воспоминаниям и прощаться, но при одной лишь мысли, что всё будет разрушено и вот в последний раз он видит старый дом, в глазах невольно появились слёзы. Здесь почти ничего не тронуто с тех пор, как они с отцом ушли. Вот мамин угол с образами, её вещами и огарком свечи, вот книги отца, инструменты, дальше кровать, печь, посуда, знакомый вид из окна на покосившийся сарай. Всё как раньше. Только он-то вернулся, а отец так и остался там, на болотах.
– Жди здесь! – приказал Хэварт спутнице и полез в погреб за припасами и оружием. Крышка оказалась приоткрытой, а внизу сильно заметны были следы непрошеных гостей.
«Меня искали, – с ехидным злорадством подумал Хэварт. – Только не в том погребе».
Прятаться от солдат у себя дома станет только наивный.
Алва терпеливо ждала возвращения человека, рассматривая деревянные игрушки, расставленные рядком на печке. Глаза эльфийки видели в темноте лучше. Она улыбалась нелепым кривым рожицам фигурок. Снова «камни», только теперь из дерева. Люди всё время хотят оставить после себя что-то каменное, нерушимое. И запереться в этом каменном склепе. Впрочем, их можно понять: они же не бессмертны.
– Этого хватит на пару дней, – проговорил Хэварт, до поясницы высовываясь из погреба и ставя на пол мешок с припасами. – Потом придут Они, а дальше уже всё равно… Умрём вместе с городом.
– Умрём, – без понимания смысла повторила Алва.
– Нет, мы не просто умрём. Мы заберём Их с собой. Как можно больше заберём. Ты обрушишь на врагов град стрел со стены, я опрокину чаны с кипящей смолой. Они не возьмут Маркгарт без потерь.
В глазах Хэварта появился азартный блеск, от которого Алве стало не по себе. Бывший хозяин дома снова скрылся под полом, но вернулся гораздо быстрее. Он достал оружие: кинжалы, луки, связку стрел. Нашёл и с десяток свечей, стопку старых книг.
– Отец любил эти книги, – пояснил Хэварт. – Я должен проникнуться духом предков…
Он попросил Алву нести снедь и свечи – сам же пробовал уместить в руках всё остальное.
Перед самым выходом почувствовал неладное: чей-то сверлящий спину взгляд и шорох на лестнице, ведущей на второй этаж. Хотел обернуться, чтобы рассеять тревогу, но в тишине раздался отчётливый голос:
– Тебе помочь, брат?
Хэварт почувствовал, как холодок на спине сменяется липким потом.
– Верманд?
– Да, Хэварт.
– Что ты тут делаешь, Верманд?
– Просто хочу тебе помочь, брат. Когда тебя не нашли, я сразу понял: ты остался. Умирать остался. Вместе с тем, что тебе было дорого. И я тоже спрятался…
– Зачем? Ты ненавидишь Маркгарт.
– Я любил нашего отца. Как думаешь, что бы он сказал, если б я тебя бросил здесь? Что бы он сказал, если б я бросил Маркгарт? Наши прадеды жили здесь с самого начала. Здесь лежит вся семья: куда мне ещё идти?
– Ты же так молод… – сказал Хэварт, разглядывая худощавую фигуру брата, никак не годную для защитника целого города от полчищ захватчиков.
– Зачем жить, если потерял честь? Она гораздо ценнее жизни…
– Это не твои слова.
– Знаю. Так учил нас отец. Я здесь потому, что я его сын. И твой брат.
– Рад тебя видеть, – стараясь сдерживать слёзы, сказал Хэварт и улыбнулся Верманду. – Пойдём с нами. Мы будем биться до конца.
И шагнул наружу догонять Алву.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?