Читать книгу "Полётов 2"

Бобков прочистил горло – негромко, но этого звука хватило, чтобы оратор замолчал и уступил место.

– Спасибо, Геннадий Александрович, – сказал Филипп Денисович глубоким, чуть хрипловатым голосом. – Но давайте будем реалистами. Сейчас не время для открытых выступлений. Время для стратегии, которую я называю «глубокое проникновение».

Генерал обвёл собравшихся взглядом, никто не шевелился.

– Нужно затаиться. Переждать. Внедриться в новые структуры. Использовать связи, которые у нас остались, создавать новые. Демократия, рынок, частная собственность – пусть. Мы будем играть по их правилам, но с нашими целями.

Говорил он спокойно и веско, и даже самые раздражённые слушали внимательно – так слушают человека, который держал в руках настоящую власть и знал её вкус.

– Нас объявили вне закона, – продолжил Бобков, и голос его стал жёстче. – КПСС запретили, КГБ реформируют, армию сокращают. Но они не могут запретить наши мозги, наш опыт, наши связи. Мы затаимся. Станем бизнесменами, журналистами, консультантами. Будем улыбаться демократам, пожимать им руки, приглашать на фуршеты, а за кулисами – работать и готовить почву для возвращения.

По гостиной прошёл одобрительный гул. Леонид следил за реакцией сидевших за столом – от фанатичного блеска в глазах до скептической усмешки, но все, похоже, были согласны с главным.

– У нас есть люди в новом руководстве, – продолжал Филипп Денисович. – Есть свои в правительстве, в окружении Ельцина. Многие из тех, кто громче всех кричит о демократии, работали на нас – и будут работать дальше. Наша задача – координация. Действовать согласованно, но незаметно.

Полётов слушал, сохраняя бесстрастное выражение лица. Перед ним сидели стареющие функционеры, готовые предать сегодня то, чему поклонялись вчера, лишь бы остаться у руля. Их жесты, интонации, даже то, как они курили, – всё напоминало заседание парткома, только теперь обсуждалось, как внедряться в структуры «демократов», а не бороться с ними.

Бобков продолжал, и теперь речь шла о конкретных фамилиях и должностях. Леонид узнавал некоторые имена – недавно назначенные чиновники новой администрации, бизнесмены, получившие доступ к бывшей госсобственности, банкиры, в одночасье ставшие миллионерами. У каждого, по словам генерала, были связи с «нашими людьми», каждый в той или иной степени зависел от негласной поддержки бывших структур.

– Новый мир, – говорил Филипп Денисович, – это не конец нашей работы, а её новая форма. Раньше мы защищали социализм от врагов, теперь будем защищать Россию – от тех же врагов, только под другими масками.

Полётов мысленно назвал это собранием обезумевших ветеранов – людей, потерявших не просто власть или кресла, а сам каркас, на котором держалась их картина мира. Теперь они судорожно лепили новую идеологию из обломков прежней, пытаясь приладить старые механизмы к тому, что творилось вокруг.

Леонид сидел с полузакрытыми глазами, и со стороны могло показаться, что он дремлет, – но за этой позой он прятал пристальное внимание, с которым фиксировал каждое слово, каждый жест, каждое имя.

– ...Необходимо создать новую структуру, – говорил теперь один из сидевших за столом, немолодой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородкой. – Назвать её можно как угодно – фонд, ассоциация, клуб, – главное, чтобы она служила прикрытием для нашей настоящей работы.

– И финансирование, – добавил другой. – Без денег мы никто. Нужно использовать те каналы, которые остались – зарубежные счета, валюта, недвижимость...

Леонид чувствовал, что происходящее сползает в абсурд. Слова, которые здесь произносились, годились для шпионского романа, но говорили их люди, ещё недавно определявшие судьбы миллионов, – и речь шла не о спасении страны, а о сохранении собственной власти.

Паноптикум – вот что это было. Полётов вспомнил концепцию идеальной тюрьмы, где надзиратель видит всех заключённых, оставаясь невидимым для них, – только здесь надзиратели сами оказались заперты и теперь пытались выбраться.

Бурцев, всё это время молча куривший в стороне, повернулся к Полётову и встретился с ним глазами. Леонид чуть наклонил голову – жест, который можно было прочитать как угодно, – и снова прикрыл веки.

Заседание продолжалось. Говорили о необходимости иметь «своих людей» в новых медиа, о создании подконтрольных банков, о сохранении влияния в армии и силовых структурах – планировали, распределяли роли, строили стратегию в квартире на Кутузовском проспекте, среди антикварной мебели и картин, под прикрытием вечернего сумрака.

Полётов понимал, зачем его пригласили. Ему предлагали вернуться – использовать навыки, опыт работы с людьми, снова стать частью механизма, который он считал мёртвым. От этого понимания подступала тошнота.

В гостиной становилось душно, несмотря на приоткрытую форточку. Тени от настольных ламп ломали лица, и Леониду казалось, что он попал в какой-то загробный мир, где призраки прошлого собрались, чтобы решить судьбу живых.

Полётов знал: что бы они ни решили сегодня, какие бы планы ни строили – жизнь пойдёт своим путём. Страна изменилась, и никакие тайные общества бывших функционеров не повернут историю вспять. Но эти люди были способны наломать дров, прежде чем окончательно сойти со сцены.

Бобков поднялся – грузно, но уверенно. Разговоры стихли мгновенно.

– Товарищи, – Филипп Денисович заговорил, и хрипловатый бас заполнил комнату. – Я внимательно выслушал все выступления и должен сказать: мы слишком много говорим о стратегии и мало – о конкретных действиях.

Генерал прошёлся вдоль стола – массивный, грузный, медали тускло поблёскивали в полумраке.

– Всё, что здесь было сказано о долгосрочных планах, безусловно, важно, – продолжил он, остановившись у окна, за тёмно-красной шторой которого угадывались огни вечерней Москвы. – Но мы упускаем из виду непосредственные угрозы. Те, что требуют немедленной реакции.

Лицо Бобкова с глубокими складками у рта исказилось гримасой:

– Эти так называемые «демократы» – не просто политические оппоненты. Это могильщики всего, что мы создавали десятилетиями. Посмотрите, что происходит с нашей культурой! Вместо Чайковского и Шостаковича – американский рок. Вместо Пушкина и Толстого – бульварные романы с порнографией. Вместо патриотических фильмов – боевики с бандитами и проститутками.

Леонид чувствовал, как воздух в гостиной густеет – раздражение и горечь превращались во что-то другое, злее и нетерпимее.

– Но среди всей этой мерзости, – Бобков понизил голос до полушёпота, – есть особенно ядовитые экземпляры. Те, кто своими песенками и стишками разлагают сознание молодёжи эффективнее любой западной пропаганды. И самый опасный из них – Андрей Стрельцов.

Кто-то из собравшихся громко фыркнул, другой стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пепельница.

– Этот... – Филипп Денисович запнулся, словно подбирая слово, достаточно грязное для характеристики, – этот субъект выдаёт себя за народного певца. Голос совести, видите ли! А на деле – предатель всего, за что мы боролись. Его концерты – это не развлечение, а идеологические диверсии, замаскированные под искусство.

Генерал порылся во внутреннем кармане пиджака, вытащил сложенный лист бумаги, расправил его, надел очки – на грузном лице они смотрелись почти комично.

– Вот образчик его «творчества», – сказал он. – Послушайте, что этот деятель позволяет себе исполнять на публике.

Откашлявшись, Бобков начал читать с преувеличенной театральностью, подчёркивающей презрение к каждому слову:

– «Аппаратчики вспотели, побросали ордена, нагулялись, нарезвились у нечистого сполна. Сам нечистый утомился – меркнут свечи, стынет зал, расходитесь, черти, – кончен бал».

Последняя фраза хлёстко прозвучала в тишине, как пощёчина. Полётов почувствовал, как по спине прошёл холодок – стихи Стрельцова, вырванные из контекста и прочитанные этим сухим, издевательским тоном, звучали как прямое оскорбление. Нечистый, черти, потеющие аппаратчики с медалями – всё было слишком узнаваемо.

– И это ещё не самое мерзкое, – Филипп Денисович перевернул страницу. – Вот ещё: «Страну спеленали багрецом и наклонили до ступеней – Булат блеснул над мертвецом, а вердикт провозгласил Палач державный, чёрный гений».

По гостиной прокатился сдавленный гул возмущения, кто-то выругался сквозь зубы – отрывисто и зло. Пожилой мужчина с орденской планкой на лацкане пиджака с такой силой стиснул стакан с коньяком, что казалось, стекло вот-вот треснет.

Полётов перевёл глаза на Бурцева – тот сидел с каменным лицом, но желваки на скулах выдавали напряжение.

– И вы знаете, что самое страшное? – Бобков снял очки, сложил лист и спрятал обратно во внутренний карман. – Это слушают тысячи. Молодые люди, ещё не сформировавшиеся идеологически, повторяют эти строки. Его концерты собирают полные залы, пластинки расходятся тиражами, о которых официальные издательства могли только мечтать. Он формирует общественное мнение эффективнее, чем все эти гавкающие демократические газетёнки вместе взятые.

Генерал обвёл присутствующих тяжёлым взглядом:

– И вопрос: что мы делаем? Ничего. Мы сидим и обсуждаем долгосрочные стратегии, в то время как такие, как этот Стрельцов, разлагают нашу молодёжь и плюют нам в лицо – причём публично, под аплодисменты!

Лица мужчин побагровели, глаза сузились, и Леонид увидел: здесь рождалась коллективная ненависть, готовая к действию.

Из угла поднялся седовласый мужчина в сером костюме – высокий, подтянутый, с прямой спиной и скованными движениями человека, который десятилетиями носил форму. Полётов вгляделся и узнал его: полковник Митрохин, один из руководителей спецподразделений, отвечавших за «особые операции», – человек, чьё имя даже в узком кругу КГБ произносили вполголоса.

– Разрешите? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, но все поняли: вопрос адресован Бобкову. Филипп Денисович кивнул.

– Товарищ генерал совершенно прав, – начал полковник ровным, размеренным голосом, от которого Полётову стало не по себе. – Мы слишком много говорим и слишком мало делаем. И если система временно не может действовать официально, это не значит, что мы должны сидеть сложа руки.

Митрохин обвёл собравшихся цепким прищуром, задержав его на мгновение на Леониде, – и в этом промелькнул профессиональный интерес оперативника, оценивающего незнакомца.

– Я предлагаю вернуться к нашему опыту борьбы с идеологическими диверсантами, – продолжил полковник, понизив голос до доверительного полушёпота. – К тому, что всегда работало безотказно. Нам нужна показательная казнь.

Последние слова Митрохин произнёс отчётливо, без эвфемизмов. Полётов напрягся всем телом. Показательная казнь – не устранение, не нейтрализация, привычные слова из профессионального жаргона, – а именно казнь, слово, несущее пропагандистскую нагрузку.

– Стрельцов должен быть демонстративно расстрелян, – продолжил полковник с той же леденящей рассудительностью. – Так, чтобы это выглядело как уголовное преступление, но послало бы недвусмысленный сигнал всем остальным певунам и рифмоплётам, возомнившим себя голосом народа. Чтобы поняли: есть черта, которую переходить нельзя.

В гостиной повисла тишина. Бобков не произнёс ни слова – только чуть опустил веки и медленно, почти незаметно склонил голову. Этого было достаточно.

Бурцев поднялся:

– Товарищи, предложение прозвучало. Кто поддерживает?

Руки поднялись почти одновременно – без колебаний, без сомнений, как на заседаниях парткома, когда голосовали за очередную резолюцию. Леонид сидел неподвижно, стараясь держать невозмутимость на лице, и только пальцы на подлокотниках кресла чуть побелели. Бурцев бросил на него короткий взгляд и едва заметно наклонил голову, но Полётов не отреагировал – и это можно было трактовать как угодно.

– Единогласно, – подытожил куратор, хотя не все подняли руки. Полётова он в расчёт явно не брал – гость, а не член их импровизированного «политбюро». – Осталось решить организационные вопросы. Кто возьмёт на себя исполнение?

– Это лучше обсудить в узком кругу, – сказал Бурцев тише, обращаясь уже к Бобкову. – После основного собрания.

Филипп Денисович кивнул – снова молча, и в этом молчании было больше, чем в любом приказе:

– Технические детали возьмите на себя, Андрей Сергеевич.

Полётов заметил: Бурцев в этом кругу весил явно больше, чем можно было подумать, – или подобные вопросы были его профессиональной епархией, и тогда всё становилось на свои места.

Дальнейшая часть заседания прошла для Леонида так, словно он смотрел на всё сквозь мутное стекло. Говорили о каких-то фондах, о перераспределении активов, об инвестициях в газеты и телеканалы – обычные дела для людей, привыкших управлять ресурсами и влиянием. Но за этой рутиной невозможно было скрыть другое: за этим столом только что приговорили человека к смерти и теперь возвращались к повседневности так, будто ничего не произошло.

Мысли в голове Полётова ворочались тяжело: эти люди – серьёзно, это не старческое брюзжание, они действительно собираются убить Стрельцова, и это может сойти им с рук – именно потому, что никто не поверит, будто отставные полковники и генералы на какой-то квартире планируют политическое убийство.

Собрание стало распадаться. Мужчины вставали, пожимали друг другу руки, договаривались о новых встречах, некоторые отошли к дальнему концу зала, где за ширмой был организован лёгкий фуршет. Полётов заметил, как Бобков и Митрохин отвели Бурцева в сторону и говорили тихо, склонив головы друг к другу.

Леонид поднялся, разминая затёкшие ноги. Ему хотелось как можно скорее выбраться отсюда – от табачного дыма и спиртного, от ненависти и застарелых обид, – и он двинулся к выходу, но Бурцев заметил и быстро закончил разговор с теми двумя:

– Лёня, подожди, я с тобой, – сказал, поймав взгляд Леонида.

На лестничной площадке было тихо. Из-за закрытых дверей соседних квартир доносился приглушённый звук телевизоров – обычная жизнь текла рядом, не подозревая, что за стенкой только что приговорили человека к смерти.

Спустились молча. Бурцев шёл впереди, Леонид держался на полшага позади – въевшийся инстинкт не поворачиваться спиной к человеку, которому не доверяешь до конца. На улице оба замерли под козырьком подъезда: морось усилилась, превратившись в дождь. Жёлтый свет уличного фонаря падал на мокрый асфальт, и за пределами неровного светового круга стояла плотная темнота.

– Ты понял, о чём шла речь? – спросил Бурцев, зажигая сигарету.

– Не думаю, что можно было понять неправильно, – ответил Полётов ровным голосом.

Они вышли из-под козырька. Потоки воды барабанили по плечам и спинам, мимо с шипением проехала машина, обдав их брызгами, но ни один не обратил на это внимания.

– Теперь ты понимаешь, куда катится страна? – спросил куратор.

– И вы тоже так думаете, – ответил Леонид, глядя не на собеседника, а на дождевые струи, падающие сквозь конус жёлтого света.

Фраза была нарочито двусмысленной: можно было услышать и согласие с оценкой ситуации, и осуждение.

Бурцев шагнул ближе, почти вплотную. Капли стекали по его лицу, собирались на кончике носа, и коньячный дух смешивался с запахом мокрого сукна пальто.

– Страна на краю, Лёня, – произнёс он. – И мы должны действовать. Решительно.

Полётов молчал, не отводя глаз, но и не кивая – просто стоял, ни шага вперёд, ни шага назад.

Бурцев ждал ответа несколько секунд, не дождался, затянулся последний раз и щелчком отправил окурок в ближайшую лужу.

– Я позвоню тебе завтра. Будь на связи.

Это был не вопрос и не просьба – приказ. Прежний Леонид ответил бы «есть», даже если бы мысленно послал куратора к чёрту, но сейчас он просто кивнул – без энтузиазма, без обязательства.

– Доброй ночи, Андрей Сергеевич, – сказал Полётов, повернулся и зашагал прочь.

Ливень не утихал, холодные струи стекали за воротник, но Леонид не ускорял шаг. Он стал свидетелем безумия – группа пожилых людей, потерявших власть, всерьёз планировала политическое убийство и, судя по всему, располагала для этого ресурсами.

Что должно произойти, чтобы Стрельцова действительно убили? Достаточно ли решения кучки стариков в прокуренной квартире – или это просто мстительные фантазии обиженных ветеранов, упивающихся последними каплями воображаемой власти?

Леонид дошёл до метро, когда вход уже перегораживала металлическая решётка, а дежурная как раз готовилась закрыть её на ключ.

– Опоздали, гражданин. Метро закрыто.

Пришлось ловить такси – машины с шашечками, водители которых заламывали цены, ссылаясь на дорогой бензин и инфляцию. Всю дорогу до дома Полётов молчал, глядя на ночную Москву через заплаканное окно. Таксист пытался разговорить его, жаловался на жизнь, на цены, на новых русских, но, не получив отклика, включил приёмник и погрузился в бульканье какой-то ночной передачи.

В квартире было темно и холодно – батареи едва теплились. Леонид щёлкнул выключателем, но свет не зажёгся: опять отключили электричество, перебои случались всё чаще, особенно по ночам.

На ощупь добрался до кухни и зажёг газовую плиту. Синее пламя осветило тесное пространство: посуда в мойке, банка с растворимым кофе, тетрадь с записями на столе – быт одинокого мужчины.

Мысли скакали. Что, если старики действительно располагают каналами, агентами, готовыми выполнить любой приказ?

Резкий звонок телефона заставил его вздрогнуть. Леонид снял трубку, и прежде чем успел произнести хоть слово, услышал знакомый голос:

– Лёня? Это снова я. Прости за поздний звонок, но дело срочное. Завтра жду тебя на Большой Грузинской. Помнишь старую квартиру? Вот там. И не опаздывай – разговор будет серьёзный.

Бурцев повесил трубку, не дожидаясь ответа. Полётов медленно положил телефон на рычаг. Большая Грузинская – прежняя конспиративная квартира КГБ, место, где он бывал десятки раз: задания, отчёты, встречи, о которых не должно было оставаться бумажного следа.

Механизмы системы, как выяснилось, продолжали работать. Даже сейчас, когда её официально не существовало.

Глава 3. Стрелок

Погода стояла промозглая, с тем особым сентябрьским холодом, который ещё не донимает, но уже напоминает о зиме. Леонид поднял воротник тонкого пальто и ускорил шаг по Большой Грузинской. На деревьях вдоль бульваров листва ещё держалась, но уже пожелтела по краям, а фасады домов казались привычными и незнакомыми разом – та же облупившаяся краска, те же выщербленные ступени подъездов, и всё-таки что-то сдвинулось, хотя определить это словами Полётов бы не взялся.

Район он узнавал по ориентирам. Газетный киоск на углу никуда не делся, только вместо «Правды» и «Советского спорта» в нём пестрели обложки «МК», «Коммерсанта» и журналов с полуобнажёнными красотками.

Леонид дошёл до нужного дома – сталинка с лепниной по фасаду и колоннами у входа – и автоматически скользнул взглядом по окнам четвёртого этажа. Шторы были задёрнуты, как всегда. В подъезде пахло кошками. Лифт работал, хотя кабина поднималась медленно и со скрипом. Полётов посмотрел на своё отражение в мутном зеркале задней стенки – усталое лицо, морщины на лбу, складка у губ – и поправил галстук привычным жестом.

Четвёртый этаж, квартира сорок два. Дверь с потускневшим номером ничем не выделялась, но Леонид помнил, что за деревянной обшивкой – стальная пластина и два дополнительных замка. Полётов надавил на звонок и услышал тихую трель внутри, а через несколько секунд за дверью послышались шаги, шорох у глазка, и замки щёлкнули один за другим – первый, второй, третий.

На пороге стоял Бурцев.

– Входи, – коротко бросил тот, отступая в сторону.

Прихожая выглядела точно так, как при их последней встрече: коричневые обои, тусклая лампа под абажуром, вешалка с крючками в форме рогов. Бурцев сдал – некогда подтянутая фигура обмякла, под глазами легли тени, щёки покрылись нездоровой краснотой, но глаза – серые, цепкие – смотрели по-прежнему остро.

– Проходи, – куратор кивнул на дверь гостиной. – Я приготовил кофе.

Знакомая обстановка: массивный стол у окна, книжный шкаф вдоль стены, диван с потёртой обивкой. Застоявшийся воздух пропитался запахом табака и кофе, как в дешёвой забегаловке. На столешнице стояли две чашки и пепельница, полная до краёв, – хозяин явно ждал давно и нервничал.

Бурцев указал на свободный стул по другую сторону стола.

– Садись. Выпьешь что-нибудь? Кофе, коньяк?

– Только кофе, – ответил Леонид, опускаясь на стул. – Разговор, я так понимаю, требует трезвой головы.

Куратор усмехнулся, наливая из кофейника.

– Всё такой же прагматик. Не меняешься.

– Меняюсь, – возразил Полётов. – Все меняются. Страна меняется. Только вы, кажется, застыли.

Бурцев пропустил шпильку мимо ушей, сел напротив и достал из выдвижного ящика коричневую папку с красной полосой по диагонали – старый формат секретного делопроизводства. Вытащил бумаги и фотографии, разложил перед Леонидом.

– Знаешь этого человека? – куратор подвинул к нему глянцевый снимок.

Леонид посмотрел: Андрей Стрельцов на сцене, в свете софитов – тонкое лицо с резкими чертами, глаза в прищуре, гитара в руках. На другом кадре, более крупным планом, певец выходил из какого-то здания, оглядываясь через плечо.

– Знаю, – ответил Полётов. – Вся страна его знает. Певец, поэт, не боится говорить правду.

– Не философствуй, – поморщился Бурцев, доставая новые листы. – Мне нужен профессионал, а не моралист.

Куратор разложил перед Леонидом схему концертного зала «Юбилейный» в Ленинграде – входы, выходы, служебные помещения – а рядом расписание выступлений на октябрь, с обведённой датой: восьмое число.

– Замысел простой, три этапа, – Бурцев постукивал пальцами по столешнице. – Первый: певица Замира Акишева устроит скандал в гримёрке из-за очередности выступлений. Она наш человек, всё согласовано, потребует закрывать вечер вместо Стрельцова – в конце программы всегда выступают звёзды, и она это прекрасно понимает.

Куратор положил фотографию женщины лет тридцати с агрессивным макияжем и высокой причёской – даже на карточке было видно, что она привыкла командовать.

– Второй этап: директора Стрельцова, Виктора Семёновича, втянут в инсценировку потасовки. Горячий мужик, легко заводится, охрана вмешается, поднимется шум, и в этом шуме…

Бурцев выдержал паузу и положил последнюю схему – план служебных помещений с рядом гримёрок и красным крестиком на одной из них.

– Третий этап: стрелок дожидается, когда директора доведут до точки. Семёнович, как мы выяснили, всегда носит с собой пистолет; когда тот его вытащит – а он вытащит, можешь не сомневаться – исполнитель должен воспользоваться этой секундой. Один выстрел в область сердца, не в голову, иначе сразу станет ясно, что работал профессионал. Оружие – в сливном бачке мужского туалета, в водонепроницаемом пакете.

Леонид смотрел на разложенные листы. Всё было проработано до мелочей – ни случайностей, ни свидетелей, ни следов.

– Работа должна быть выполнена чисто, – продолжал Бурцев, прикуривая новую сигарету. – Без лишнего шума. Один хлопок и уход. В СМИ пройдёт как ссора, переросшая в убийство, повесят на кого-нибудь из участников – может, на охранника, может, на директора. Дело закроют через пару недель.

Куратор замолчал и посмотрел на Леонида, ожидая реакции, затем медленно вытащил последнюю папку и пододвинул её к Полётову.

– Исполнитель – ты.

Леонид почувствовал, как его лицо застывает, руки остались спокойными, и только зубы непроизвольно сжались так, что заныли челюсти. Полётов смотрел на папку, не прикасаясь к ней, – внутри наверняка лежали документы прикрытия, деньги, билеты, точные инструкции, всё необходимое для убийства человека, которого Леонид никогда не встречал, но чьи песни слышал и ценил за их честность.

– Нет, – сказал Полётов и отодвинул досье от себя.

– Что значит «нет»? – Бурцев нахмурился.

– Именно это и значит. Я не палач, Андрей Сергеевич. Моя работа – агент влияния, я работаю с людьми, с идеями, с обществом, а не стреляю в музыкантов за их песни.

Бурцев затянулся, помолчал, выпустил дым через ноздри, и тон его стал размеренным, хотя взгляд – жёстче:

– Ты забываешь о своём долге, Лёня. О присяге, которую давал. О том, что служишь не отдельным людям, а системе, стране.

– Я никогда не был членом партии, – парировал Леонид. – Вы сами мне это запретили, если помните. «Чтобы не оставлять бумажный след», как вы тогда выразились. И присягу я давал государству, а не группе отставных офицеров.

Бурцев побагровел, и сигарета в его пальцах дрогнула, рассыпав пепел на бумаги.

– Не забывайся, – куратор перешёл на шёпот. – Ты всё ещё наш сотрудник и обязан выполнять приказы.

– Нет, Андрей Сергеевич, – Полётов медленно поднял взгляд. – Я служил системе, выполнял приказы, пока за ними стояло государство. А вы предлагаете мне стать вашим личным киллером. Где подпись руководства? Где санкция? Их нет, потому что то, что вы предлагаете, – не спецоперация, а обычное убийство.

Бурцев молчал, только желваки на скулах ходили ходуном. Леонид видел, что куратор кипит от ярости и бессилия, а сделать ничего не может: власть, на которую тот привык опираться, перестала существовать вместе с расформированным Комитетом.

– Ты пожалеешь об этом, Лёня, – произнёс наконец Бурцев, вдавив сигарету в пепельницу. – Мы всё помним. И предательства тоже.

– Это не предательство, – ответил Леонид. – Я отказываюсь быть убийцей.

Куратор собрал материалы обратно в папку быстрыми, злыми движениями, а карточку Стрельцова оставил перед Леонидом.

– Можете идти, – сказал Бурцев, перейдя на официальное «вы». – Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.

Полётов молча встал и вышел из комнаты, не оглядываясь. Этот отказ мог стоить ему дорого – Бурцев никогда не забывал и не прощал тех, кто отказывался играть по его правилам.

Ночной воздух ударил в лицо на выходе из подъезда. После душной квартиры холод показался почти благословением – очищающим, отрезвляющим. Леонид запахнул пальто и глубоко вдохнул, стараясь вытеснить из лёгких застоявшийся табачный запах.

Москва лежала тёмная, освещаемая лишь тусклым светом фонарей, пробивавшимся сквозь ветви деревьев с поредевшей листвой. На пустынных улицах изредка мелькали одинокие фигуры прохожих. Полётов шагал по тротуару и на каком-то шаге остановился, опершись рукой о холодный ствол дерева. Мысль, от которой Леонид отмахивался всю дорогу, наконец оформилась с пугающей ясностью: Стрельцова всё равно убьют. С ним или без него – сценарий будет исполнен: Бурцев найдёт другого стрелка, менее опытного, менее аккуратного, но достаточно надёжного. Полётов отвёл от себя роль убийцы, но не остановил операцию. Леонид сглотнул горький ком и двинулся дальше, ускоряя шаг.

Перед подземным переходом горел огонёк ночного киоска. Продавец – молодой парень в вязаной шапке, с небритой щетиной на лице – лениво перелистывал журнал. Полётов остановился и купил пачку «Явы». Раньше он курил только на заданиях, если нужно было соответствовать легенде, а теперь потребность хоть ненадолго отвлечься от услышанного пересилила привычку.

– Огоньку не найдётся? – спросил Полётов.

Продавец молча протянул дешёвую пластмассовую зажигалку. Первая затяжка обожгла лёгкие, в горле запершило, однако Леонид продолжил дымить, глядя на фонари вдоль бульвара. Нужно что-то сделать, нужно предупредить музыканта – но как?

Мысль об анонимном звонке пришла первой: набрать телефон концертной площадки, оставить сообщение. Однако звонки легко отслеживаются – телефонистка запомнит интонацию, техники установят, откуда звонили, а если Бурцев пустил дело по официальным каналам, у них есть доступ к аппаратуре прослушивания.

Полётов прошёл мимо закрытого гастронома с тёмной вывеской, через решётку на витрине виднелись силуэты пустых полок и накрытый чехлом кассовый аппарат.

Может быть, написать анонимку – на обычной бумаге? Этот вариант тоже не выдерживал проверки: бумагу отследят по составу, почерк – по нажиму и форме букв, даже напечатанный на машинке текст оставляет индивидуальный след – мелкие дефекты шрифта, особенности давления на клавиши.

Или передать через кого-то, найти посредника? Эта мысль продержалась чуть дольше, однако и она оказалась тупиковой: любой посредник – потенциальный свидетель, а в мире рок-музыки слишком много людей, сотрудничающих с органами.

На перекрёстке Садовой и Малой Никитской Леонид остановился у светофора. Красный свет горел бессмысленно – машин на улице почти не было, и Полётов перешёл дорогу, не дожидаясь зелёного.

Любое вмешательство раскрыло бы его как агента, отказавшегося выполнять приказ, а это означало не просто конец карьеры – возможно, конец жизни. КГБ сменил вывеску на МБ, а методы остались теми же: несчастные случаи, исчезновения, неожиданные самоубийства. С другой стороны – смерть человека, чьи песни заставляли людей думать, чувствовать, сомневаться. Стрельцов не был диссидентом в традиционном смысле – просто пел о том, что видел, без прикрас и без идеологии, и именно это делало его опасным для тех, кто привык к неискренности.

Вернувшись домой, в квартиру на Преображенке, Леонид долго не мог уснуть, ворочался в постели, прислушиваясь к звукам города за окном, и в голове крутились строчки из песни Стрельцова: «И слово твоё – закон, и совесть твоя – конвой, но что, если сам закон сгнил, как паралитик, изнутри?»

Оставшиеся дни сентября Полётов собирал вырезки из газет с анонсами выступлений певца. В «Вечерней Москве» промелькнуло интервью, где артист говорил о планах большого тура по России – Москва, Ленинград, Екатеринбург, Новосибирск. Восьмого октября – концерт в «Юбилейном».

С каждым днём Леонид спал всё хуже, почти не ел, механически выполнял работу в «Мосгортрансе», перекладывая бумажки и стараясь не встречаться взглядом с коллегами. Вечерами возвращался домой, включал радио и слушал последние новости, ожидая услышать что-нибудь о певце. Однако мир вокруг продолжал жить своей жизнью – политические скандалы, экономические проблемы, криминальная хроника.

В последний день месяца Соколов, начальник подразделения, вызвал его к себе перед концом рабочего дня. Леонид вошёл в кабинет, но тот даже не поднял головы от бумаг и только указал рукой на стул напротив.

– Полётов, у меня для вас командировка, – Соколов протянул ему папку с бланком. – В Ярославль. Транспортное управление запросило консультацию.

Полётов понимал: Бурцев специально убирал его из Москвы, чтобы не мешался под ногами, а изменить что-либо Леонид уже не мог.

В Москву Полётов вернулся третьего октября – измотанный, с красными от недосыпа глазами. От автовокзала на Щёлковской до дома на Преображенке добирался троллейбусом. Потрёпанная машина дребезжала на каждой выбоине, штанги срывались с проводов на крутых поворотах, и водитель – женщина в оранжевой жилетке поверх синей телогрейки – каждый раз выскакивала наружу с длинным шестом, чтобы вернуть «рога» на место, громко ругаясь, не стесняясь пассажиров.